time is slowly tracing his face

Кацуки просыпается, как всегда, с покрытыми коркой глазами и отяжелевшим от сна телом. Это никогда не позже 5:30 утра. Целая жизнь, посвященная ранним ночам в постели и ранним утренним пробежкам, сделает это с вами — вы установите свои внутренние часы, устойчивые и безошибочные. Кацуки так долго просыпался в бледно-сером свете рассвета, что это стало его старым другом. Это время, когда он слишком не в себе физически, чтобы воспринимать себя как что-то иное, кроме пушистого и теплого во сне. Это тишина, в которой он может думать — свободно и вяло. Тишина, в которой он может отказаться от жесткой власти, которую он обычно имеет над собой, и думать без последствий, без самокритики. Жизнь, наполненная ложно направленной гордыней и требовательным перфекционизмом, сделает это с вами. Несмотря на всю его (вполне заслуженную) склонность к самовозвеличиванию, Кацуки никогда не был поклонником раздувать из мухи слона из своих дней рождения. Дни рождения — это такие же дни, как и любые другие, которые становятся особенными только благодаря признанию, только потому, что люди предпочитают их отмечать. По его мнению, празднование достижений гораздо более значимо. Празднование того факта, что он существует, кажется чем-то, что было бы в порядке вещей для Кацуки, особенно когда он был ребенком, но для него это всегда было излишним. Он помнит, как устраивал пару вечеринок по случаю дня рождения, когда учился в начальной школе, вспоминает, как обычно рушил дом со своими друзьями так, как это могут делать только группы маленьких детей, и ненавидит, что тематические подарки с Всемогущим, которые Деку дарил ему, всегда были его любимыми. Однако после этих двух лет он перестал хотеть вечеринки по случаю дня рождения — начал предпочитать вечера, играя на свежем воздухе, как всегда, за которыми следуют подарки, ужины в честь дня рождения и домашний торт с родителями. Потому что за пирожные старой карги можно было умереть, а Кацуки всегда кайфовал от того, что ему не нужно было делиться. И так было на праздновании дня рождения Кацуки до года, когда он окончил UA, когда его друзья устроили ему вечеринку-сюрприз на день рождения. И какой это был настоящий сюрприз — Кацуки был не из тех, для кого устраивают вечеринки-сюрпризы. Вы устраиваете их для кого-то вроде Деку или Эйджиро, которые будут плакать или смогут показать вам, насколько они искренне счастливы по этому поводу. Вы устраиваете их для кого-то вроде Джиро, которой время от времени нужно напоминание о том, как сильно она любима. Вы не устраиваете их для Кацуки — как только он преодолел свое удивление, он просто поморщился и назвал все это ненужным. Это был план Деку и Отряда Идиотов, и они могли сказать, что он был совершенно неправ во всем этом. Но ему удалось хорошо провести время, вопреки самому себе — оглядываясь назад, он понимает, что это было похоже на последнюю "ура" их школьных дней. Война лишила их юношеского духа, который у них был, когда они присоединились к UA, но к тому времени казалось, что можно безопасно отмечать что-то нормальное, например день рождения, быть молодыми и глупыми и слишком много пить. Однако никто из них не устроил ему вечеринку после этого. Не то чтобы он им что-то говорил об этом, но они, кажется, поняли, что он предпочел бы что-то более скромное (или, если возможно, вообще ничего). Кацуки также рад, что другое воспоминание никогда не заменит это воспоминание, что оно всегда будет чем-то особенным. Но даже если его друзья устраивают ему вечеринку за дерьмовой вечеринкой, Кацуки знает, что он никогда не сможет забыть свои восемнадцать лет, и остолбенеет при виде всех своих друзей, собравшихся ради него в одном месте. Даже Кейми и Инаса пришли. Он никогда не забудет взвешенное осознание того, что было так много людей, которые ценили его, которые были достаточно заботливы, чтобы прийти и сделать это для него. Он никогда не забудет мысленно вернуться к себе в пятнадцать лет, кто бы не поверил, что такое возможно, кто бы не поверил, что это было чем-то, что он считал драгоценным. С тех пор его дни рождения стали обычными — теплыми, поношенными и обычными. И, честно говоря, у Кацуки не было бы другого выхода. Он не возражает, что точно знает, как пройдёт остаток сегодняшнего дня. Он знает, что Деку сделал ему какой-то смехотворно продуманный и необъяснимо идеальный подарок. Он знает, что в эти выходные они с Эйджиро отправятся в свой «Ежегодный поход на день рождения Бакубро» (заметьте, это не его имя — он ненавидит, что эти слова существуют в его мозгу последовательно). Он знает, что ежемесячная драка с Отрядом Идиотов будет включать в себя опрометчивые выстрелы и безбожное количество караоке - последнее с единственной целью до смерти рассердить Кацуки, а первое - чтобы он согласился спеть немного позже ночью. (выступление, которое будет записано и сохранено в телефоне Мины, чтобы оно могло преследовать его до конца жизни). Он знает, что в какой-то момент сегодня или сегодня вечером Шото спросит его, не хочет ли он нажиться на сексе в свой день рождения тем слишком серьезным способом, который должен быть каким угодно, но только не сексуальным, но почему-то никогда не перестает заводить Кацуки, потому что это Шото. Кто спрашивает - блестящий, сбивающий с толку, заноза в заднице Шото, предлагающий столь же наглый, как и все остальное. Потому что этого хочет Шото, и он знает, чего хочет Кацуки. Потому что это то, что у них есть, то, что необъяснимо есть у Кацуки. Он смотрит на Шото, крепко спящего рядом с ним — крошечная капля слюны в уголке его губы. Он уже чувствует призрачную складку подушки на щеке Шото, по которой он проведет пальцами позже. Забавно, что люди думают, что именно громкие заявления и вехи создают важные воспоминания, и Кацуки не может этого отрицать. Но есть что сказать о приземленном, о том, как повседневные моменты с кем-то могут быть отягощены всем, через что вы прошли с ними, всем, что вы чувствуете к ним. Здесь так тихо, лишь изредка доносятся звуки уличного движения. Кацуки поворачивается к нему, лицом к Шото, шаркает и обнимает его рукой, просто чтобы почувствовать, как он инстинктивно зарывается и погружается в тепло Кацуки, в его знакомость. Кацуки рос, рос и рос, но он никогда не сможет подавить ту часть себя, которая ликует от победы, которая упивается яростным восторгом от того, что Шото принадлежит ему. Бывают моменты, когда Кацуки задается вопросом, заслужил ли он доверие Шото, заслуживает ли он его. В любом случае, пока это принадлежит ему, он будет дорожить этим, он будет хранить его в безопасности со всем упрямым стремлением, которое он может вытянуть из себя, — и он знает, что может вытянуть многое из этого. Кацуки снова проснется через несколько часов и вздрогнет при воспоминании о своих сентиментальных утренних мыслях. Но даже если это воспоминание вместе со всеми другими, которые последуют за ним сегодня и до конца этой недели, исчезнут, как складка подушки на щеке Шото, это не помешает Кацуки благоговейно провести по ним пальцами, удерживая их столько времени. пока он может. Возможно, таких дней будет больше. Возможно, их не будет, но Кацуки будет жить с яростной преданностью жизни, которая всегда была у него. Для Кацуки день рождения такой же день, как и любой другой. И разве ему не повезло, что это означает, что сегодня на горизонте есть хорошие вещи — ожидающие его, когда он проснется — и любовь Шото, чтобы согреть его, пока он спит. Кацуки прижимается лицом к волосам Шото, вдыхает запах его шампуня — чувствует, как что-то в глубине его сознания успокаивается от знакомого запаха, чувствует, как тяжесть сна давит на его конечности, глаза. Как торжественно сказал прошлой ночью Шото, утро дня рождения нужно для того, чтобы поспать. Серый рассвет — старый друг. Каждый день я говорю с ней — рассказываю ей секреты, старые и новые, мысли, монументальные и приземленные. Каждый день она оставляет меня с обещанием завтрашнего дня.