seized

— долбоёб очередной, который ныл, что долг отдаст, а сам решил поигнорить и поныкаться. дохуя умный, думает, его не найдут, — рейз падает на уютный мягкий диван так, что курседа едва ли на нём не подбрасывает. хотя тот всё равно делает вид, что всё так, как и должно быть. — заторчал полтора косаря, кстати. у чувака жизнь столько не стоит даже. листает фотки на ноутбуке, где хуй разберёшь, чё с лицом. только по зрачкам расширенным курсед догадывается, что там не просто левый дед инсайд со шторками и семью тысячами. таких как он — видал десятками, каждый из них и до встречи не дотягивал. находил в квартире на полу в своей же блевотине с передозом, добивать не нужно было. откуда у таких как он столько баксов на одну лишь наркоту — вопрос остаётся открытым. — живёт один, адрес тебе скинуть должны были. на связь не выходит, не пытайся достучаться. — может, сдох давно, — курсед только сейчас голос подаёт, листая фотографии крашенного идиота. — почему я, а не меридэй? — меридэй занят другими делами, — рейз откидывается на спинку дивана, довольный, затягивается с одноразки. довольный, потому что курсед смотрит на него с глупым прищуром и скалится наверняка, только из-под чёрной маски на половину лица не видно ничего. от кого скрывается, идиот. — а тебе я могу доверить что угодно. — меня опять повысили, и я об этом только сейчас узнаю? — без особого энтузиазма бросает, и рейзу, если честно, хочется его отпинать. он свою работу выполняет прекрасно, шустрый и хуй попадётся кому-то, но иногда так раздражает своим характером. рейз бы его назвал бесчувственным, но не стал бы говорить, что это — минус. это его фишка — казаться холодным при других. но вымораживает, когда этот образ мелькает перед его глазами. когда он видел его напуганным, разбитым и потерянным, предложив помощь. тот был совсем другим. а тут зазнался слишком, знает себе цену и стал простой сукой. — давай не выёбывайся. либо пусть ищет деньги, либо можешь сразу не жалеть. по таким, как он, никто скучать не будет. и всё-таки его слово для курседа — новый закон. никаких других не существует больше. молчание бьёт по ушам, и он остаётся один, разглядывая те фото. кликает по одной из ссылок, смешно становится с аниме на аватарке в вк. акумов — не его фамилия, наверное, придумал себе сам, как курсед, решив, что никогда ничего о себе не расскажет. имя кажется глупым и настоящим, смешным, потому что назваться серёжей — звучит слишком мило. сергей — дохуя официально. серёга — совсем мимо. зачем вообще думает об этом? прижимать таких ему даже нравится, особое удовольствие доставляет. мол, если жить не хочет, пихает в себя всякую дрянь, то можно помочь. один выстрел, и никаких проблем нет больше, их не существует. правда, не уверен, что облегчение после такого накатывает, сразу расслабляет. не верит вообще, что есть что-то после смерти, кроме непроглядной темноты. никакого перерождения, никакого рая и ада, никто не накажет за кровь на руках и сотни испорченных жизней с подсунутыми по всему городу закладками. лишь по началу казалось, что делает что-то неправильно, что не так люди деньги зарабатывают. но таким, как он, светила бы шарага, ненужный диплом и работа за копейки. жизнь была бы чередой одних и тех же событий, как день сурка: ебашить и ебашить, лишь бы выжить. смотря на не особо-то богатых родителей, быть таким же третьим ебланом не хотелось совсем. доигрались с фразой «найди себе работу, ты месяцами, сука, сидишь дома, бесполезный хуесос». курсед лишь мог посоветовать вернуться назад на восемнадцать лет и налутать денег на пачку гандонов, вместо одного такого, как он. зато ни в чём не нуждается, кроме того, чтобы брать ноги в руки и бежать — рождённый бегать пизды не получит. пока живёшь с этой фразой в голове, не думаешь о том, что когда-то придётся применять её на практике буквально. рейза зато вдохновил, так и познакомились случайно, пока курсед искал работу, где платят побольше и где не нужно общаться с людьми. где не нужно через слово выдавать лютую хуйню, позориться, потом посреди ночи думать, какой же еблан, потому что что-то не так сказал. разучишься общаться с людьми, пока месяцами сидишь дома и ммр апаешь, в войсе рандомных челов называя сыном бляди подзаборной. сквозь наушники слушая ор своей с мечтами жить в глуши и одиночестве. дало ли что-то одиночество и деньги сейчас? в маленькой совсем неуютной студии тусуется, мёрзнет даже под тёплым одеялом. в ванной из-под ногтей по полчаса пытается отодрать засохшую кровь, а смотря на себя в зеркало, пытается не заблевать пол, потому что железный запах преследует его постоянно. сплёвывая желудочный сок, думает, что сам скоро так подохнет. да и вовсе сомневается, что какой-нибудь одинокой (а бывают не одинокие?) ночью схватит пистолет, который везде с собой таскает, и приставит к своей глупой крашеной голове. он пытался, но потом раз сто ещё считал себя слабым. подобным тем, чьи трупы пинает. так хорошо держит лицо, что рейз даже особо не думает о том, что тот шкет, которого он нашёл год назад, сломанный и не собранный обратно на куски, до сих пор себя не собрал. часами сидит на полу в душе, поджав к себе колени. боится сам себя, ложится спать, не видя никаких снов, потом снова идёт лоб в лоб убивать, ни капли не жалея никого. просто смирился, просто надо. этот — новые шмотки. второй, третий — мустанг во дворе. дальше и на хату хватит, снимает подороже, потому что хочется хоть где-то комфорта. но нигде его не находит ещё с тех пор, как рейз перестал заставлять его гонять по всему городу, как еблана последнего. для таких, как он, особо безжалостных, даже если показушно, можно другую работу найти. грязную, но платят больше. опасную, срок по статье увеличен в несколько раз, но платят по-прежнему больше. бьёт по психике, но курсед не считает это за главный минус свой. из минусов у него только слабость, которую он всё старается глубоко в себе похоронить. акума наивный неудачник, которому ещё время нужно, чтобы осмыслить, во что он вляпался. и как попытка поиграться и забыться, лишний раз не взрываясь с психами, вылилась в самую настоящую зависимость. сколько бы её в голове не оправдывал и не говорил, что её не существует и он может бросить, не заметил, как подсел. и как всё начиналось с малого, и закончилось вещами потяжелее, с которых слезть сложнее. самостоятельно — невозможно, начинает ломать так, что вряд ли найдутся силы с кровати встать. наивный, потому что думал, что от этого жизнь наладится, а оказалось так, что всё наоборот пошло по пизде. и так хуёво, так ещё и бабки все слил, что успел накопить, пока один жил. откладывал на новый мощный комп себе, а в итоге в гробу видал свою мечту. есть ли у неё вообще сейчас вес? есть ли смысл существовать дальше, когда сам себя, пока пытался из тьмы вывести, потерялся там окончательно? акума уже так не думает, сворачиваясь на кровати так, что и без того кажется, что он сам себя добьёт. устал и думает о том, что просто хочет вернуть всё назад. лучше бы оставался школьником, а не осознавал себя тупым в свои двадцать и не надеялся на то, что всё само как-то решится и пройдёт. игнорируя свои проблемы с головой, обходя их стороной — их не лишишься просто так. и он это понял, когда нажил себе под сотню таких, которые тяжёлым грузом тянут худое тело вниз.

***

— ты ещё, блять... по старой схеме: есть адрес, во всём подъезде тишина и вырублен свет. тупость акумы, который открывает дверь так, будто не боится за свою жизнь совсем. распахивает и вообще не видит никакой угрозы в том, кто носит чёрную маску и шторы двухцветные, за которыми почти ничего не видно. классика, а для курседа — чистое везение, что парень еблан попался и открыл дверь, а не сразу понял, что к чему, начав трезвонить ментам или просто на помощь звать. но, наверное, стоило бы хотя бы в глазок посмотреть, даже если хуй ты там чё разглядишь. или как обычно притвориться, что никого нет дома, но курсед доебёт звонками, выест весь мозг, чтобы акума начал на больную голову придумывать кучу оправданий тому, кому он понадобился. слушал громко музыку — соседям не зашло? срывался на крик, что уже хотят вызвать скорую? возможно и то, и другое. прятаться бессмысленно, от курседа бежать — бесполезно. а когда акума даже среагировать не успевает, курсед зажимает ему рот рукой и вглубь коридора затаскивает, пока никому не взбрело в голову выйти в подъезд. выйти и увидеть то, чего видеть нельзя никому. иначе работа уже не такая чистая. — визгнешь что-нибудь — я тебе колено прострелю, — с этого и стоило диалог начинать. курсед наощупь щёлкает замком на двери, отрезая пути быстрого побега отсюда. хотя даже если бы такое было возможно, если бы он проебался, акума заранее в проигрыше. потряхивает всего, руки автоматически перехватывают чужое запястье, слишком сильное, чтобы он был состоянии убрать руку и обернуться. чужое тело лишь прижимается сзади, и акума даже с мутью в мыслях и нахлынувшим страхом готов себе поклясться, что в спину упирается что-то, что он бы сейчас видеть не хотел. а вот курсед только в плюсе себя ощущает, когда в руке сжимает пм. — отпустить могу? в его случае далеко не отпустит. акума коротко кивает, мелко подрагивает, но после этого вряд ли расслабится. по-прежнему на прицеле, всё так же в опасности, и он знает, что виной этому только он сам. в том, что проебался и в том, что как наивный дурак открыл дверь — кто знает, что было бы, если бы он притворился мёртвым в своей квартире. вместе с истерической усмешкой рвётся осознание наружу. курсед и правда отпускает, но страх остаётся комом в горле и оковами на теле, из-за которых пошевелиться почти невозможно. акума даже обернуться боится, но делает это, пытаясь разглядеть в полутьме коридора что-то кроме поедающих его чёрных глаз. и курседу самому становится противно видеть того парня с фоток на ноутбуке рейза таким. в помятой футболке, с засаленными волосами и бледными как мел губами. ещё тёплое тело правда, но скоро холодным станет. — не важно, кто я. сейчас всё от тебя будет зависеть, — акума, хоть и слушает его, его голос, всё равно делает по маленькому шагу назад. был бы курсед без маски, он бы шуганулся его улыбки сильнее, чем оружия в руках. курсед пошёл с козырей, угроз и издевательств, но ни капли не жалеет. ему весело. — ебать, да тебя ещё ломает, — видит такое не впервые, но замечает попытки акумы держаться и игнорировать тупое желание поюзать. считывает его как открытую книгу на странице с охуенным сюжетным поворотом, где на лице и усталость, и дичайший страх, и что-то ещё, что он видел в глазах почти у каждого, с кем приходилось иметь дело в плохом ключе. акума от них не отличается. но он не настолько тупой и осознаёт, во что ввязался. значит, ещё живой. — не говори, что жить хочешь. курсед делает шаг вперёд — акума два назад. так, пока в стену спиной не упрётся. как болванчик головой мотает, и курсед так и не понял, хочет жить или уже нет. страху не верит — его и так все побаиваются и желают обойти стороной. лишь бы не связываться, не смотреть в глаза и не контактировать — слишком опасно. — будешь, если прямо сейчас где-нибудь найдёшь мне полторы тысячи, — курсед больше не держит его под прицелом — это бесполезно, но подходит ближе, уже некуда от него деваться. но ужасно хочется спрятаться. — баксов. откуда у тебя вообще такие деньги нашлись? это же смешно. акума сам этим вопросом задаётся. талант выкручиваться, наверное. но для него это дохуя, в отличие от курседа, для которого это всего-то по хуйне. акума взгляд отводит не в силах смотреть в глаза и открыть рот после того, как его уже заткнули, не успев начать разговор. раз молчит, значит нет ни денег, ни того, на чём сидит. — у меня нет, — голос осечку даёт, становится сиплым, и акуме даже самому кажется, что он уж слишком жалко выглядит. съезжает на пол по стенке, лишний раз заставляя курседа в напряжении дёрнуться — пытается всё под контролем держать. в целом делов никаких нет, прикончить его сейчас и не возиться ни с кем. денег у акумы волшебным образом не прибавится, да и рейз явно дал понять, что похуй на такого, как он. и что-то всё равно мешает при виде подрагивающих плеч и скрытого за ладонями лица. курсед слышит сбитое дыхание, и ему начинает глупо казаться, что слышит даже то, как под чужими рёбрами заходится полумёртвое сердце. качает кровь, смешанную с ядом, по венам, курсед физически ощущает и чувствует, что крышей едет. внутри — сплошь замешательство. а в жизни лишь языком цокает и опускается на корточки, глупо тыча краем глушителя в одну из ладоней с намёком её от лица убрать. — как же вы меня, долбоёбы, бесите. чё ты разнылся, как пятилетка? — курсед лучше не делает, но акума хотя бы соизволил взгляд на него поднять. — сам себя убиваешь, а добить — страшно? — почему сразу не убил тогда? — опускает взгляд на всё ещё зажатый в руке пистолет с глушителем, думает: «бля, как в кино, наверное». — разговаривать нравится. знаешь, кто-то ноет, кто-то, оказывается, жить хочет. а тебя я так и не понял. такие, как он, сами себя обычно жизни лишают, чтобы не испытывать тех мучений, когда не хватает очередной дозы. а если ещё живут, то курсед считает за помощь лишь возможность закончить начатое. — травил себя какой-то дрянью, чтобы жевать сопли сейчас, пистолетик увидев? акума усмехается — нет, не показалось. не смотрит в глаза — смотрит лишь на то, что может его в один шаг прикончить, и глупо улыбается. а у курседа больше нет сомнений в том, что крыша едет у парня здорово. — у меня нет ничего. но я хочу ещё... закончить бы с этим, да только курсед выгоду для себя ищет. причины не убивать, и всё сводится к глазам красивым и спутанным волосам, спадающим на лицо. — чё предложишь? акума только сейчас поднимает взгляд свой потерянный и наивный, полный слепой надежды на то, что ему станет легче от одного зиплока с белым порошком. легче не станет уже никогда. — хату, телек? рот? если и шутит, то с серьёзным лицом, и акума даже на это ведётся. не жалко его совсем, просто интересно посмотреть, что будет дальше, и развлечься. рейз не запрещал. под ноги падает фальшивая надежда на облегчение и билет в один конец из этой жизни. акума только это видит перед собой, когда курсед с пола поднимается и за пояс убирает пм. если убить собирался, то выбрал слишком нестандартный способ: акума в сириках такого не видел ни разу. — выпить есть? акума хватает, пока дают, сжимает в руке зиплок, второе дыхание в себе открывает, чтобы с пола подняться. дурак совсем, раз повёлся, потому что ловушка за ним закрылась, а курсед в очередной раз осознал себя дохуя умным, раз так быстро взял под контроль чужой разум и тело. — в холодильнике вино... можешь допить. курсед кивает, хочет пойти поискать кухню и начать хоть как-то в квартире ориентироваться, но оборачивается. нет, он не дурак, чтобы сейчас акуму одного оставлять. — больше, чем на два метра от меня отойдёшь, жалеть не буду. серьёзно, — курсед специально делает последнее предупреждение, лишь бы крайним не оказаться. будут когда-нибудь случаи, когда ему по голове ёбнут чем-то тяжёлым, и забудет он о деньгах и своём авторитете. но акума слушается его, и мысли связать его где-нибудь в углу, не возникает. оставь его наедине с собой — уже звучит как попытка его убить. в холодильнике открытая недопитая бутылка красного полусладкого, курсед доволен и этим. делает пару глотков, обводя взглядом просторную кухню и натыкаясь позже на акуму с белым носом. а тот пытался утереть с него порошок, но кажется, что поебать уже на всё абсолютно. лишь бы расслабиться, даже если то, что дал ему курсед — лишь малая часть от того, что хочется в действительности. дают — бери, бьют — беги. — беспонтовая хуйня, — курсед с бутылкой вина откидывается на спинку дивана, не сводя взгляд с вмазанного акумы. наверное, забыл уже о том, что его убить пытались минут двадцать назад, забыл о страхе. ошибочно решил, что верить можно. но курседу никогда нельзя. — вино? — то, что ты занюхал, — курсед тянется сам к чужому бледному лицу, стирает оставшийся порошок с носа. — зачем? вопросов: «что зачем?» не возникает в его помутнённых мыслях, будто с полуслова понял, чем заставил курседа охуевать. пожимает плечами, честно, сам не помнит, как в голову пришло депру запивать таблетками. а потом переходить с аптеки на вещи, про которые везде говорят: не надо, подсядешь, опасно же. по таким, как акума, ещё плачут реабилитационные центры. потому что есть с чем бороться, как бы безнадёжно сам акума не выглядел. — ничего не потерял от этого. — для тебя «жизнь» — ничего? — мне везёт слишком, — акума прав. не везло бы, сейчас бы валялся с целой обоймой в груди на полу в коридоре, и никто бы о нём не вспомнил. — или наоборот. везло бы, если бы сейчас от меня ничего не осталось. нихуя себе философ, курсед сам вдруг усмехается, и акума подвисает на чужих губах — додумался снять маску, чтобы пить с горла вино нормально. облизывает их, и акуме в голову не самые хорошие вещи приходят. либо ебанутый совсем, либо адреналин в крови дал о себе знать вперемешку с наркотой. курсед думает, что и то и другое имеет место быть. — попроси меня тебя убить. — мне почему-то кажется, что не убьёшь. предчувствие тупое. курсед даже ущемляется, потому что его на слабо берут. сам готов вручить акуме пистолет в руки и приставить к виску. сказать: «давай, хули ж ты на словах такой смелый, а сам ссышься зажать спусковой крючок». курсед сам себе этот вопрос каждый ёбанный день задаёт, но так ответа и не услышал. вряд ли получится услышать его от акумы. — посмотрю на то, как ты убиваешь себя сам. бросает и заставляет задуматься надолго, начать пялиться в стену, где перед глазами всё расплывается. становится нечётким и слишком ярким. глупо, наверное, скучать по этому ощущению, которое даже не с чем сравнить. — ты ещё можешь назвать меня живым? — акума переводит свой затуманенный взгляд в сторону курседа, в тусклом свете с кухни замечает, что не такие уж и тёмные у курседа глаза. карие, напоминающие цвет того горького кофе, что он пьёт по утрам. горький, даже с двумя ложками сахара, невкусный, но всё равно кому-то нравится. курсед особо над словами не задумывается, обхватывая губами горлышко бутылки и делая пару глотков. разговоры кажутся бессмысленными, если в голове ещё крутится мысль о том, что пора с этим заканчивать, а не пользоваться чужим состоянием и играться с жизнью. со своей игр мало, башню сносит от осознания ещё чьей-то в руках. — ты разговариваешь со мной, значит ещё живой, — мог бы углубиться в философию и сказать: «да, ты давно уже мёртв, и тебе нечего совсем терять». но нет желания говорить о том, какие безжизненные у акумы глаза, стеклянные и всё ещё мокрые от слёз. какая бледная кожа, под цвет того снюханного порошка с разбитого экрана айфона через разобранную синюю ручку. — по такой логике и я давно под землёй. будет, если не закончит страдать хуйнёй, не закончит проникаться чужим присутствием рядом. он давно такого не ощущал и корит себя за то, что остаётся рядом не с кем-то знакомым, а с наркоманом, чей исход давно уже предрешён. бывших торчей ведь не бывает, как и бывших алкоголиков, за это он ещё выпьет пару глотков. — как до этого дошло? курсед хмурит брови, когда его же вопросы задают ему. в рот он ебал своё желание поговорить с кем-то, тупую искренность, держит в голове мысль, что если расскажет слишком много — никто всё равно не узнает. в его случае избавиться от бездыханного тела в квартире — не его работа. — я же не первый, к кому ты так в квартиру вламываешься, да? и игнорировать сложно, сложно находиться под чужим взглядом, будто от него реально ответа ждут. будто не похуй. — не первый. это всего лишь работа, — но плохо получается делать вид, что она ничего не значит. что это всё обыденно, будто каждый второй может пойти наёмником стать после брошенной шараги. — много платят? — акума беззвучно усмехается, тоскливо и грустно, потому что, если курсед ещё здесь, значит его работа ещё не закончена. и кто знает, чем обернётся это ему, если он оставит акуму в живых, он это сам понимает. — достаточно. курсед ведёт плечом, даже не зная, зачем ему эти деньги. хату новую снять, купить себе поесть и выпить достаточно для жизни, чтобы ни в чём не нуждаться. у него нет проблем, чтобы прогореть потом и остаться в долгах, но даже если придётся, наверное, не страшно будет умереть. — есть знакомые или друзья, которые будут тебя искать? — курсед предполагает, что нет. откуда у таких вообще что-то из разряда хорошей дружбы, семьи, девушки, собаки или кошки? вагона менталок и проблем только достаточно. акума ожидаемо качает головой, тянется на диване, лишний раз осознав тело не своим. действует всё так же, как он и привык, и курсед не может не заметить то, как тот стал спокойным. не смирился, а скорее остался обречённым, осознал, что никуда не убежит, даже если постарается. один мандраж только от того, как в памяти отпечатались чужие руки на его теле, ладонь на губах. курсед кажется сильным. не сильнее какого-нибудь еблана, одержимого спортом, но сильнее него. — ты первый, с кем я вообще разговариваю, — не за всю жизнь, но за долгое время — курсед так объёбанные слова воспринимает. акума скучал по этому, и курсед сам себя в нём узнаёт. не скажет, что забивается в угол, сходит с ума от пожирающих мыслей, которые некуда выплеснуть, кроме как с самим собой разговаривать. успокаивать и брать себя в руки, будучи уверенным, что со всем можно справиться в одиночку, даже если перед глазами в зеркале тот, кто не вывозит. выше своей головы не прыгнешь. — а я даже твоего имени не знаю, — ещё одна такая грустная усмешка, и курсед сам застрелится здесь, на этом диване. но рискнёт. — курсед, — остальное знать необязательно. но у акумы ещё сотня тупых вопросов, которые заканчиваются на том: что бы ты сделал, если бы знал, что осталось жить тебе полчаса. наверное, постарался бы что-то сделать, чего ещё не успел, забил бы на всех и творил хуйню, за которую потом не буду чувствовать вины или стыда. акума бы так ответил. — ты когда-нибудь исполнял чужие желания перед тем, как кого-то убить, курсед? — меня об этом не просили ни разу, — потому что не успевали. либо просили не убивать, а это желание он уже исполнить не может. — а ты что, знаешь, чего хочешь? акума кивает, и курсед в один глоток допивает вино, оставляя на полу пустую бутылку. взгляд на него свой переводит, дав понять, что готов услышать что угодно, кроме мольбы в живых оставить его. да и уверен почему-то, что акума не попросит его об этом. больше похож на того, кто наоборот попросит убить, чтобы самому не мучиться и не испытывать страх или боль. это не задыхаться под потолком от верёвки на шее, не всхлипывать от боли, вскрывая лезвием вены на руках, не прыгать с крыши. в этом есть что-то особенное, о чём акума сам никогда не задумывался. — побудь со мной какое-то время. акума сомневается, что им удастся подружиться и сделать вид, будто они знакомы не первый год, чтобы болтать ни о чём. но сделать вид, поиграть в актёров и не думать о том, что придётся потом жить с мыслью и воспоминаниями об этом, всегда можно. если бы курсед ещё умел играть роль хорошего друга. — просишь остаться? акума просит большего, когда притягивает курседа к себе. берёт его руки за запястья и заставляет обнять его и прижать к себе ближе, а сам утыкается лицом в плечо, подрагивает слегка, но почему-то не боится, что его сейчас оттолкнут. потому что курсед смыкает руки на его спине и двигается ближе, как бы не было неудобно. акума уже просто с ума сходит от желания только ощутить чужое тепло. настолько, что это его последнее желание. что в таких ситуациях вообще делать нужно — курсед вряд ли догадывается. по щелчку не научишься людей поддерживать на словах, но акума этого и не требует. самого плавит от того, что акума и его обнять тянется, чтобы прижаться ближе. застывает на месте, как идиот, ломаясь между чувством, что давно хотел бы это ощутить, и между тем, что нельзя себе позволять этому поддаваться. слишком давит на ещё оставшееся внутри чувство вины, которое курсед пытался в себе заглушать всеми способами. был бы трезвым, может быть, ещё бы оттолкнул, но сдаётся. кто же знал, что разбитый обдолбанный идиот заставит его сломаться. — это и есть твоё глупое желание? — заткнись, — акума бормочет ему куда-то в шею, что он действительно затыкается и сглатывает оставшийся привкус вина во рту. — и просто расслабься. так легко им помыкать оказывается, уже не такой страшный и мрачный, каким кажется. акуме достаточно было полчаса с ним пробыть рядом, чтобы разглядеть за хладнокровной маской что-то, что уже сам назвал двумя ложками сахара в чёрном кофе. курсед привык для себя везде выгоду искать, и если ему самому хорошо, значит оставит всё как есть. убирает одну руку только чтобы притянуть акуму к себе, смять своими его бледные губы, не оставляя даже шанса на то, чтобы инициативу перехватить. но акума пытается, пытается собрать мысли в кучу и научиться целоваться с тем, кто привкус алкоголя на языке ему дарит. в волосы спутанные зарывается, вынуждая акуму выдохнуть бесшумно ему в губы и подняться, чтобы перекинуть одну ногу через него и сесть к нему на колени. не волнуют такие вещи, как то, кто они друг другу, как давно знакомы, даже тот факт, что курсед — самый настоящий убийца. на его руках кровь с десяток людей точно, но акуме не кажется чем-то плохим сейчас умереть от его рук. от тех ладоней, которыми он сминает его бока и забирается под футболку, заставляя акуму всего на месте сжиматься. живот втянуть, вдохнуть и забыть, как выдыхать, закрыть глаза и слепо утыкаться губами в чужие, лишь бы курсед не смотрел на него сейчас. не видел поплывшего взгляда, не видел ничего, что может потрогать. короткими ногтями оставляет на выпирающих рёбрах белые полосы, которые через секунду пропадают, дальше только тянется выше, задирая футболку. и лишь тогда акума перехватывает его за запястье и тянет вниз, пытаясь остановить. — не надо. курсед всё равно смотрит на него, замирает на время и ломается: кто ему вообще может что-то запретить? но он отпускает футболку и завлекает акуму в очередной поцелуй, дав понять, что не ослушается его — как бы не хотелось этого. поцелуи мягкие, нежные совсем, едва ощутимые, переходят в сбитое дыхание на шее и попытку укусить так, чтобы след кровавый оставить. не любит, больно возможно, но акума молчит и поддаётся. крышу снесло ещё на крепких объятиях, и курсед до сих пор его не отпустил. он рассчитывал на большее, но не учёл, что под спидами не то, что не соображаешь — шевелиться и как-то жить сложно. замечает, когда акума лишь прижимается к нему и сорванно в шею дышит, едва касаясь кожи пересохшими губами. а курсед в полной мере ощущает себя ребёнком в магазине сладостей. много, хочется, но нельзя. остаётся только остыть и прекратить выцеловывать акуму, надеясь сломать и выпросить разрешения. молча слушать его бубнёж пьяный на ухо, не выпуская из объятий. — когда-нибудь с парнями вообще было? — у акумы голос охрипшим кажется, пробивает на мурашки. а курсед выдыхает, машинально прижимая его к себе сильнее. ещё чуть-чуть и раскрошит ему рёбра. — не привлекали ни разу. если бы курсед был полностью откровенным, сказал бы, что и акума особо не привлекает. привлекает возможность пользоваться им, но одновременно что-то мешает сделать это в полной мере. просто симпатичный, хотя курсед сам не понял, где красоту разглядел среди отросших волос, синяков под глазами, пьяного, объёбанного взгляда и затасканных домашних вещей. не тот балбес, что на фотках в вк был. акума просто дурак наивный, думает, что не привлекали до него. он — исключение. — а ты у меня первый, — похуй, как прозвучит, комично или тупо, акума приоткрывает глаза, сквозь темень ресниц пытаясь хоть что-то разглядеть. — я не поверю, что ты ни разу не целовался. сколько тебе, двадцать или больше? вроде двадцать, — курсед морщится, не желая даже на пьяную голову такой бред воспринимать. всегда казалось, что таких людей просто не существует. вообще не понял, почему эта тема крутится на языке, лучше бы акума и дальше в комфорте молчал и отвечал лишь дыханием на ухо, чтобы курсед понял, что он ещё живой. не откинулся на его руках. — я не вру, — акума усмехается, и он улыбку слабую, едва заметную, подхватывает, качая головой. — мне двадцать. — на два года старше. — тебе восемнадцать? — звучит как-то глупо и удивлённо, а до курседа доходит, что он как бы не пытался вроде, всё равно на вид шкет. но кому-то кажется, что старше. акуме, например, который в точности как он, только наоборот младше выглядит. курсед согласно мычит, но глаза хочется закатить. — перестань глупые вопросы задавать. мол, ни к чему это тебе, зачем знать ближе, зачем знать имя. может, ещё сказать адрес и номер телефона сразу, чтобы акума в полицию пошёл шароёбиться, пытаясь описать придурка с крашенными в два цвета волосами. а то таких на улице ходит дохуя, сложно будет, конечно, найти нужного. целовались — ещё ничего не значит. акума всё такой же, как те бывшие его жертвы, с которыми он даже развлекаться не хотел. твердя себе это в пьяных мыслях, курсед понимает, что угодил в ловушку. — если бы ты ещё на них отвечал. «курсед, восемнадцать, один метр от вас», — акума вздыхает, лениво дёрнувшись отстраниться. курсед нехотя тоже расслабляется, объятия размыкает и взгляда с него не сводит. — мне плохо. акума слезает с его колен совсем, и комната в глазах его тут же из стороны в сторону медленно качается, когда с первого раза удержать равновесие становится сложным. курсед не тянется помочь, но почему-то акума уверен, что он на готове даже после выпитого вина. даже, если он не идёт за ним в ванную, пока он облапает каждую стену, чтобы не упасть по дороге. не будет держать волосы, завязывая их в хвост, чтобы не мешали. но встретит в дверях со стаканом воды, присядет рядом на холодный кафель. мучается, наверное, потому что сам дал эту дрянь акуме. и не знает, что было бы хуже: если бы не дал ничего или так и оставил бы его сломленным. хотя какая разница, если он умрёт. — и почему ты до сих пор меня не убил? — акуму мелко трясёт, и курсед от греха подальше стакан у него из рук пустой забирает, оставляя на полу у ванной. акума обхватывает руками колени, хочет ещё раз подавиться или вывернуть желудок, который только бесполезно сокращается, вынуждая его не один раз руку ко рту прижать. блевать уже нечем, там нет никаких остатков ужина или обеда, есть только желчь вперемешку с кровью. смотря на это и впрямь убить хочется, чтобы не мучился уже. — исполняю твоё тупое желание, — курсед вздыхает, переводя взгляд в сторону приоткрытой двери, за которой лишь тьма. а в ванной горит яркий свет, к которому он ещё долго пытался привыкнуть. — ты его уже исполнил, дурак. акума усмехается и совсем себя не контролирует, до курседа это доходит, когда он всхлипы слышит и замечает, как акума по влажной щеке тыльной стороной ладони проводит. — ну и чего сопли тогда жуёшь? курсед знает. обычно только так себя и ведут перед тем, кто убить может. в страхе, правда, и надеждах на жизнь, а в акуме он этого не разглядел. в акуме можно только разглядеть: спасибо, что побыл рядом, но теперь у меня другое желание. и курсед понимает, что ему просто хуёво, что другой выход вряд ли найдёт, но не тянется к пистолету или ножу в кармане. — случайно. курсед вздыхает, притягивая дрожащее тело к себе снова. обнимает и заставляет с холодного пола подняться. не важно, что акума еле ногами переставляет, идёт, как обычно, заставляя его в пространстве потеряться окончательно, захлебнуться в своих же слезах, потому что страшно. даже если вопросов не возникает, куда его ведут, акуме только сейчас становится страшно. страшно, как любому другому человеку. — не надо... возвращаются к точке, на которой курсед бывал уже много раз. сопротивляется, даже если курсед его просто завёл в комнату и потащил к кровати, завалился рядом, перехватывая худое тело поперёк живота. в объёбанной лохматой голове всё больше вопросов. — тихо. прекращай, — прекращай вырываться или плакать — акума так и не понял, но склонялся ко второму. потому что курсед настырный и своего добивается, и он в его руках расслабляется. дыхание сбитое выравнивает и глаза прикрывает, но сам сомневается, что уснуть сможет. и что курсед, уткнувшийся ему в загривок носом, тоже спать собирается. но акума не может сопротивляться ни ему, ни сну, который рано или поздно верх над ним возьмёт. его отпустит хотя бы чуть-чуть, не будет так плохо, но будет холодно в своей же кровати под тёплым одеялом, которым курсед накрыл. только его самого рядом не будет. проснётся, не застав его рядом, вообще не поймёт, существовал ли он в жизни или акума его сам себе на больную голову придумал. так поехал крышей от одиночества, что друга себе завёл, с которым целовался всю ночь. и если бы не тёмные засосы на шее, так бы и думал дальше — никакого курседа никогда не существовало и он не вламывался с пистолетом к нему домой, не угрожал и не пугал до истерики. не целовал и не лапал, признаваясь в том, что никогда с парнями не трахался, и акума не понимает, почему запомнил это. только выходя из комнаты, прочёсывая кухню в поисках минералки, замечает на столе целую записку и пару бумажных купюр. где корявым почерком обязательно будет написана просьба забыть то, что было, не вспоминать и рот на замке держать, не думая рыпаться в полицию. ведь если ты мёртв по факту, жизни ты уже не увидишь, обречённый на вечные прятки с теми, кому сразу можно сдаться. но курсед почему-то выбрал игры. даже если просил в конце смятого листа не искать его, обходить стороной и бояться. акума усмехается слишком горько, сминая несчастный исписанный лист в руке, и того мало, хочется разорвать его на мелкие части и, психанув, разбросать по полу на кухне. до истерического смеха и до гложащей обиды: за него всё решили, расписали всю жизнь, сказали, что делать, использовали и плевать хотели на чувства его глупые, которым он поддался, чтобы не чувствовать себя так одиноко. акума жалок.

***

— что это? — рейз хмурится, переводя взгляд с плазмы на стене на стеклянный кофейный столик рядом, на который летит пачка зелёных купюр. курсед без спроса плюхается на диван рядом и откидывается назад, зарывается пальцами в волосы, оттягивая пряди так, что должно было точно стать больно. и молчит, вымораживая рейза тишиной. — обычно деньги не возвращаешь. — заначку нашёл на хате у того чела, который заторчал полтора кэса. здесь ровно два. рейз помнит, оттого и взгляд заинтересованный на курседа бросает, делая телевизор тише. но улыбка на его лице для курседа ничего хорошего не сулит. — у того хиккана отбитого? сотка? — кто знает, может копил на что-то. ты чё, деньги не откладываешь никуда на всякий случай? — но курсед изо всех сил пытается казаться расслабленным и незаинтересованным в том, чью жизнь они обсуждают. — ты наркоманов не знаешь. — блять, не суть важно. здесь даже больше, чем нужно, хочешь сказать, я хуёво работаю? рейз морщится, а курсед знает, куда надавить. он знает, что для рейза он из тех, кем стоит дорожить. но даже если хуйни натворит, его вряд ли простят. — с ним что? — спросишь потом у ментов или у чуваков на скорой. курсед здесь надолго не задержится, прекращает тянуться на чужом диване и поднимается с него, будто ничего не произошло. — у соседей, не слышали ли они криков за стенкой. — ладно. спрошу, — и пока рейз смотрит ему в спину с подозрениями, курсед жалеет, что не выебал акуму в том самом зале до охрипших криков. до сорванного голоса, до синяков на теле и ноющей на утро поясницы. чтобы по батареям стучали и просили заткнуться. но если рейз узнает, в живых не оставит. просто потому, что акума слишком много теперь знает. — удачи. — не бери меня на слабо, бро, плохо кончится! — ты во мне сомневаешься? — курсед на секунду оборачивается, сталкивается взглядами с рейзом и щурится. знает, что рейз азартом загорается, байтится легко на его блёф, что курсед превосходство своё ощущает, даже если проиграл. — доверяй, но проверяй. признайся лучше сразу, что ты ничего ему не сделал. и деньги это твои. курсед замолкает на время, покусывая обветренные губы, смотрит на рейза долго, будто взвешивает все «за» и «против», чтобы признаться. но чем дольше тянешь и молчишь, тем больше рейзу начинает казаться, что подозрения оказываются верными. — не возился бы ты с наркоманами. может, ещё сам торчать начнёшь? — блять, да не учи меня жизни. я тебе всё сказал. и выбрал соврать, хлопнув входной дверью, ни на секунду даже не задумавшись о том, что будет дальше. как сложится и без того сломанная жизнь у акумы — сложится ли вообще, его волновать не особо должно. пути с ним сам развёл, слишком уверенный в том, что не вернётся к этому снова. забудет и забьёт. а то, что будет с ним — курсед и так знает. писал на листе ручкой просьбы его не искать, потому что ему самому недолго осталось. ложь вскроется рано или поздно, сколько бы рейзу он своих денег не отдал взамен на чужую жизнь. лучше бы плевать было на него и дальше, лучше бы не встречались они вовсе. лучше бы не оставляли друг другу шанса на жизнь. только он будет продолжать жить так, будто бы ничего не произошло. в магазине закупаться всякой хернёй, прихватывая бутылку вина заодно, тяжким взглядом провожать пиздюков во дворе возле его дома, натягивая на лицо повыше чёрную маску с глупой паранойей, что они и их тупые мамаши видели его хотя бы один раз. видели в новостях, бесполезно тыкая пальцем в экран и говоря, какое он чудовище, но курседу всё равно. если уж выбрал, пускай становится плохим героем с плохой концовкой. только её не перепройдешь, как в новелле на его пк, хотя выборы с последствиями имеются. и курсед, кажется, прошёл самые важные, развернув сюжет своей игры не лучшим для себя образом. будет продолжать спать сутками, избегая реальности и звонков на телефон, поставив весь мир на беззвучный. пытаться понять, почему именно какой-то торч его жизнь смог поменять и заставить задуматься. залипая на его страницу в вк, с замирающим сердцем видеть статус «онлайн». рисково в его положении.

«я просил бежать»

«а не показывать то, что ты сука живой блять»

psychocursed [4:21]

«от кого мне бежать?» «от тебя?» [4:23] akumaqqe

«да»

«беги от меня»

psychocursed [4:23]