Ради общего блага

      Мия никогда еще не видела малышку в таком состоянии. Тринадцатая была почти в истерике — она отчаянно ревела, а перед ней стояли три души. Наставница подбежала к выглядевшей лет на шесть девочке, сразу же беря ее на руки и пытаясь выяснить, что произошло. Три души так называемого «синего» мира колыхались под эфирным ветром. Три дозвавшиеся высшую сущность души…       — Чудо мое, что случилось? Почему ты рядом с «синим» миром? В такие места малышам нельзя! — Мия не знала уже, что и думать. «Синие» миры были мирами боли, бессмысленных страданий, их создавали отчаявшиеся, уставшие Творцы, выплескивая в творение свою собственную боль. Малышам такие миры были категорически запрещены.       — Они… Мия… Как так можно?! — заплаканные глаза юной демиуржки выражали весь испытанный девочкой ужас. — Мы должны помочь, просто обязаны все исправить!       — Это «синий» мир, Тринадцатая, — вздохнула наставница, понимая, что сейчас нарушит одно из правил. Но смотреть в эти глаза было просто невыносимо. — Они все такие…       — Совсем ничего нельзя сделать? — всегда веселая, с удовольствием шалящая девочка выглядела абсолютно потерянной.       — Можно, — улыбнулась Мия, проверив, кто был Творцом этого мира с надеждой уговорить его, но ответ оказался грустным — от созданного им же самим ужаса Творец развоплотился. Очень редко, но такое иногда случалось, ибо жестокость и творение несовместимы. Осторожно отделив мир от грозди, на которой он и висел, истекая болью, девушка переместила его в карантинное пространство. — У этого мира нет творца, значит, мы можем что-то попробовать исправить, — слезы малышки моментально высохли, она взяла Мию за руку и подвела к душам. Наставница вгляделась в повисшие перед ней детские души, видя их жизнь, и тихо всхлипнула. Как дети умудрились выдержать все, что выпало на их долю?       — Надо им папу привести… — задумчиво произнесла уже совсем успокоившаяся Тринадцатая. — Я сейчас! — неугомонный ребенок куда-то исчез.       Василий Рязанцев, всю свою не самую долгую жизнь отдавший детям, вколол себе очередное обезболивающее. Состояние ухудшалось, и педиатр знал, что это значит — скоро конец. Может месяц, может и два… Неоперабельная опухоль готовилась забрать врача, которого так любили дети. Жена ушла, только узнав о диагнозе. Детей они не нажили… Всей жизнью врача были эти маленькие существа — дети. Помогать им, спасать от болезней — таковой была сама суть доктора Рязанцева. И вот теперь он все еще работал, не желая умирать в одиночестве, хотя медикаменты помогали все слабее. Но задорные улыбки, счастливые глаза… Что может быть в жизни важнее?       Внезапно боль, тошнота и другие симптомы резко отступили, будто исчезнув. Такое состояние доктор знал, оно означало, что Рязанцев был слишком оптимистичным. Скоро конец, может быть даже завтра. Обидно было, конечно, но рак не спрашивает. Перед врачом появилась сияющая маленькая девочка — что же, галлюцинации были вполне ожидаемыми.       — Привет! — немного грустно улыбнулась она. — Пойдем со мной, есть одно место, где ты очень нужен.       — Пойдем, малышка, — улыбнулся Василий, чувствуя себя как в детстве — легко и спокойно. — Как тебя зовут?       — «Чудо мое»… — она помолчала и добавила со вздохом. — А если будет по попе, то — «горе мое», но вообще-то я Тринадцатая. Пойдем…       — М-да, «кого должен любить черт», — тихо процитировал сорокалетний доктор, берясь за руку малышки лет пяти. Было что-то символичное в том, что на тот свет его проводит такой же ребенок, как и те, кто был самой сутью Василия. Все вокруг померкло.       Умерший на работе врач всполошил больницу, моментально организовавшую похороны. На могилу доброго доктора приходили его пациенты, а потом приводили своих детей, чтобы показать, где лежит спасший маму или папу врач. Доктора тоже умирают, но их пациенты помнят… Особенно дети.

***

      Когда умерла мама… она погибла прямо на глазах принесшей ей чай Луны. Был сильный взрыв, маме оторвало голову, а все тело страшно перекрутило, поэтому хоронили в закрытом гробу. Хотя папа сказал, что вины девочки в этом нет, во сне к Луне часто приходила мамина голова, глядевшая на девочку сердитыми глазами. Папа начал замыкаться и всего через год полностью ушел куда-то внутрь своей личности, а на себя у Луны сил оставалось всё меньше и меньше.       Ее любил обижать и даже бить соседский рыжий мальчишка, но спрятавшаяся где-то внутри себя девочка этого почти не ощущала. Папа то ловил кого-то, то звал маму, а то… Луна понимала, что папа сошел с ума, но приступы агрессии мистера Лавгуда переносила с трудом. Ксено с силой бросал дочь на диван, чтобы очень больно ее непонятно за что наказать. В эти мгновения мужчина обзывал дочку разными словами, обвиняя в смерти жены, и бил, пока та не теряла сознание от боли.       Девочка очень хотела к маме, прося Мерлина ли, Магию или еще хоть кого-нибудь забрать ее отсюда. Луна потихоньку сама сходила с ума. Даже не от боли, после которой едва шевелилась несколько дней, а от злых папочкиных слов. Она уже не хотела жить. Девочке стало все равно. Однажды перед ней появился сиявший золотом ребенок.       — Чуть-чуть еще потерпи, — сказала она, роняя золотые слезы в пыль. — У тебя будет настоящий папа.       И Луна терпела… Даже когда начали подергиваться руки и ноги. Даже когда начала падать. Даже когда…

***

      Гермиона всегда знала, что должна быть благодарна. А еще должна молиться утром и вечером, рассказывать обо всех своих прегрешениях и смиренно сносить наказания. Но смиренно не получалось, потому что было очень больно, поэтому доставалось всегда больше обещанного. Когда у девочки произошел первый выброс, родители задумались на тему, бесовщина ли это или дар божий. К счастью, они обратились с этим вопросом к священнику ближайшей церкви. Он был человеком психически нормальным, потому предположил галлюцинации от излишней религиозности, от которых мог бы пострадать ребенок. Поэтому за выбросы Гермиону не наказывали.       Она привыкла и к молитвам, хотя в бога не верила, трудно поверить в то, что в тебя вбивают. Вот бояться — боялась. Гермиона привыкла сама готовиться к наказаниям, от которых родители получали явно видимое удовольствие, всегда уединяясь в своей спальне сразу после. Рассказывать обо всем произошедшем, в том числе и учителям, она привыкла тоже. Ее жизнь была беспросветной. Временами девочка не могла говорить, часто болела голова, но от всех болезней родители лечили ее одинаково, то есть максимально больно. Жаловаться было нельзя, ни на что.       Кроме боли были «усмирения плоти», то есть суровая диета, скудость одежды. Если бы в школе не требовали от девочек наличия белья, Грейнджеры наверняка попытались бы и на трусах сэкономить, оправдывая это «усмирением». Видя, как с другими детьми обращаются родители, Гермиона им до слез, до воя завидовала. Девочка очень хотела умереть, она была согласна даже на кипящий котел, потому что сил у неё больше не было. И еще почему-то начали болеть руки, а потом и ноги, но не там, где наказывали…       Услышав о «колдовстве» от пришедшей за Гермионой женщины, родители сначала не хотели отпускать девочку, но потом как-то вдруг согласились. Впрочем, от наказания Гермиону это не спасло. Ее теперь считали отродьем дьявола, стараясь выбить из девочки магию. Даже убежать было некуда, и с каждым днем становилось все тяжелее. Гермиона просила боженьку забрать ее… Однажды перед ней появилась сиявшая золотым светом девочка, попросившая ещё чуть-чуть потерпеть, ведь скоро у Гермионы появится тот, кто защитит.       И забитая религиозными родителями девочка поверила словам золотого ангела… Впереди был второй год школы.

***

      Гарриет родилась девочкой. Кажется, дядя Вернон и тетя Петунья больше всего не любили именно девочек, отчего детства до пяти лет Гарриет просто не помнила из-за частых ударов головой, а потом началась школа, и бить ее стали реже, но гораздо сильнее. Зато перестали засовывать жгучее в… туда. Но для девочки… Почему Гарриет не сошла с ума, не понимала даже она. Вот Дадли было намного хуже, над ним издевались под видом заботы. Очень болючие уколы чуть не сводили мальчика с ума, но когда у него из-за неправильного питания, а может и из-за стресса развился диабет, стало еще хуже.       Гарриет заставляли ходить едва одетой и били… стоило ей попасться на глаза, как сразу же начиналось. При этом девочка не понимала, в чем успела провиниться. Слезы давно уже закончились, боль стала ее постоянной спутницей. Почему-то ни в школе, ни на улице на состояние ребенка внимания никто не обращал. Правда, с Дадли… Его кормили шоколадом и сладкими тортами, насильно суя в рот, а потом была обязательная клизма, от которой потом долго жгло сзади. Поэтому Дадли… Психика мальчика не выдержала. Почему-то Дурсли были абсолютными садистами, получавшими удовольствие от мучений детей.       Девочка очень хотела к своей погибшей маме, а ее кузен не хотел больше ничего. Сдавшаяся психика привела к кататонической форме. Поэтому мучить мальчика стало не интересно, зато девочку… За Хагрида Дурсли отомстили так, что Гарриет до сих пор не понимала, как добралась до поезда. Попытки убежать ни к чему не приводили. Судороги начинались внезапно, и еще возникало ощущение мячика в груди, как будто там резиновое что-то. Девочке очень хотелось умереть, чтобы уйти к маме, но это было невозможно. Покончить с собой ей не давали… То какой-то старик с белой бородой, то масляно улыбавшийся мужчина с подленькими глазами, ощупавший девочку потными руками. Хорошо, что его спугнули, а то…       Гарриет выглядела лет на шесть-семь, была очень худой, вся испещрена шрамами и различными отметинами, которых у детей быть не должно. У нее были приступы, а еще девочка не всегда могла говорить, особенно если ее пугали. А пугали ее часто, отчего она давала повод к наказаниям. Опекуны по фамилии «Дурсль» были зверьми, получавшими удовольствие от своих действий.       — Господи, если ты есть, сделай так, чтобы я, наконец, увидела мамочку… — эта молитва невинного ребенка отдавалась где-то в мироздании.       — Потерпи еще немножко, — перед Гарриет появилась девочка лет пяти-шести на вид. — Скоро тебе помогут.       — Я не верю уже, — прошептала героиня магического мира.

***

      Тринадцатая появилась, робко ведя за руку снежно-белую душу. Мия видела уже такие сущности — чистые, светлые, несшие добро. Эта душа принадлежала человеку, отдавшему всего себя во имя спасения детей, о чем свидетельствовал едва заметно пробивавшийся ореол святости, что значило веру в него. Девушка мягко улыбнулась — малышка нашла действительно лучший выход.       — Вот… — Тринадцатая вздохнула и показала на три колеблющиеся детские души. — Они докричались до нас, потому что им плохо… Спаси их, пожалуйста…       — Как же я их спасу? — поинтересовался Василий. — У меня ни тела, ни инструментов…       — Я расскажу! — обрадовалась маленькая девочка. — Я сделаю так, что в этом мире будут целители по воле моей… Или по воле Магии? Мия! Как лучше?       — Лучше по воле магии, — улыбнулась наставница, призывая местную Магию. Перед демиургами появилась испуганно оглядывающаяся девочка-подросток. — Мироздание! А с тобой-то что?       — Творец приказал делать противное Законам Мироздания, — заплакала Магия, выглядевшая подростком. — А это больно…       — Я отменяю этот приказ, — вздохнула Мия, поняв, что произошло. — Как и все приказы твоего творца, — она махнула рукой, отчего мир вздрогнул, став чуточку светлее. — Взамен у тебя будут целители твоей волей, договорились?       — А что с ними надо делать? — тихо спросила не верившая в свое счастье Магия.       — Когда они принесут клятву, если достойны, то… Тринадцатая? — передала слово малышке наставница.       — Тогда они не могут причинять вред, и им нельзя, совсем никакой, — ответила маленькая девочка. — А если неосознанно, то… — она всхлипнула. — Пусть попа тогда болит, вот!       — Я тебе помогу, — Мия обняла местную Магию, чуть не забитую своим Творцом.       — И я! И я помогу! — запрыгала Тринадцатая, вызвав улыбку Василия. — Надо ему тело… — она посмотрела вниз и удивилась. — Ого, сколько бяк! Мия, можно любого?       — Можно, — кивнула наставница маленьких демиуржек.       — Тогда… Дамби оставим на потом… О! Нашла! — обрадовалась маленькая девочка, выдергивая черную душу. — Ты бяка! — заявила Тринадцатая душе. — Тебя пусть они разбякают! — в отдалении появилась пара — зеленоглазая рыжеволосая женщина и мужчина рядом с ней, засучивший рукава.       — В Снейпа… — задумчиво проговорила Мия, пытаясь представить размер пакости. — Хорошо, согласна.       — Пойдем, — позвала доктора за собой маленькая девочка. — Ты станешь взрослым, поэтому шалить нельзя, но чуть-чуть можно, вот!