Ярко-красным по ушедшему

      Костя с недавних пор просто ненавидит зиму, ночь и снегопад. Конкретно с одиннадцатого января ушедшего года. Потому что именно та ночь растоптала все остатки его надежд, снегопадом затушила последние искорки и перекрыла и без того скудный доступ кислорода. Потому что последним, что показала ему та ночь, была жгучая ненависть, горечь и сжирающий остатки души страх. Но каждый раз, видя очередной бессонной ночью, что начинается снегопад, Костя выходил на улицу и пару часов просто сидел на лавочке у подъезда, глядя в небо абсолютно спокойным, почти пустым взглядом, пока мокрые волосы лезли в глаза и немного щекотали нос. И холод, сковывающий руки, вовсе не ощущался, как что-то дискомфортное. А вот мороз, разгуливающий внутри, был почти что болезненным.       А ту ночь Костя помнил намного лучше, чем хотелось бы. Даже слишком хорошо, настолько, что создавалось ощущение, что он ее выдумал. Но вся та ночь, все те слова – все это засело в голове реальным событием. Юра тогда вновь шел рядом и рассказывал о том, как сильно он любит Анечку, какая она красивая и замечательная, прямо самая лучшая девушка во вселенной. Костя не возражал, Аня действительно замечательная девушка, и она уж точно не виновата, что в их дружбе образовался этот идиотский треугольник. Но и слушать все это Костя уже не мог, потому что лицо оставалось невозмутимым, а сердце все равно больно сжимается. — Ой, Костян, как же мне повезло ее знать, — мечтательно лопочет Юра, убегая чуть вперед, и Костя снимает шуршащий капюшон, позволяя крупным хлопьям снега оседать на волосах и падать за шиворот — Ты только вспомни ее глаза, а улыбку, а волосы! — Я помню, — кивает Костя, засовывая руки в карманы, и Юра останавливается в нескольких шагах от него, щуря глаза — Мы виделись вчера. — Ты же не такой занудный на самом деле, — выдыхает Юра, взглядом провожая плотное облачко пара — Ты же в кого-то влюблен?       Костя почти сразу осознал, что вот, он добрался до точки невозврата. И именно сейчас у него есть замечательный шанс выйти из этой троицы и дать им пожить спокойно, да и самому расслабиться хоть немного. Потому что за три однообразных века собственной бесполезной, абсолютно ненужной любви он конкретно так заебался. И сейчас хочется только одного – подвести черту, и этой чертой перечеркнуть несколько десятилетий, густо замазывая красными чернилами каждое мгновение. — Я влюблен в тебя, — признается Костя, не отводя глаз, полных безнадежной, обреченной надежды.       И то ли Юра уже давно что-то подозревал, то ли у Кости на лице было написано, что ни о каких розыгрышах и речи не идет, но попыток перевести все в шутку со стороны Челябинска не последовало. Зато был полный ледяного разочарования взгляд из-под капюшона и выпущенное из приоткрытых губ облачко пара, которое едва не сложилось в слово «нет». Косте не нужно было ничего объяснять, он получил то, чего ожидал, произнося эти несколько слов. Отторжение. Конечно, он и сам мог бы перевести все в шутку и, посмеявшись, сказать, что ни в кого он не влюблен. Только вот он не хочет, потому что никаких нервов для еще нескольких таких веков у него не осталось. — Извини, — Костя звучит спокойно, слово извиняется не за то, что разрушил их дружбу, а за то, что наступил на ногу или случайно пихнул локтем.       На этом их общение с Юрой почти закончилось, оставив только фотографии в галерее телефона и воспоминания. Почти месяц они не общались, и почти месяц Костя, в свободное от работы время, просто гулял по городу и неосознанно искал в толпе знакомую серую куртку, осекая себя раз за разом. А потом они встретились на собрании, и все, что сделал Костя – лишь поджал губы в попытках сдержать порыв сказать хоть слово. — Курган, ты опять отсиживаешься в Поволжье и почти не бываешь в своем городе. Там, конечно, все не так плохо, но ты слишком легкомысленный. Еще раз, и я введу тебе ограничение по времени на выезд из округа, — дежурно, даже почти не смотря на Илью, выдает заученную претензию Костя, фокусируясь на папке в руках – Челябинск.       Костя поднимает голову и смотрит прямо в черные глаза, а у Юры взгляд напряженный и будто обиженный, словно Уралов не перестал с ним общаться, а изломал ему всю жизнь. Костя воспоминаниям предаваться не собирался, в любом случае, не среди собрания, поэтому перелистнул лист в папке с документами и быстро пробежался глазами по нужным строкам. — У тебя снова подскочило число выбросов, — Костя даже глаз от документов не оторвал, но чувствовал, что Юра смотрит прямо на него, наверняка нахмурив брови — Это не шутки и не смех. Я посмотрел, что можно сделать, и нашел несколько вариантов. Рассмотри их и выбери наиболее удобный, я профинансирую. В противном случае я буду вынужден передать эту проблему Москве. — Посмотрю, — будто на отъебись отчитался Юра, но все-таки принял из рук Кости несколько бумаг, быстро пробежавшись по ним глазами.       Это был их единственный контакт за весь чертов месяц. И больше ни единого слова, ни единой встречи. Юра действительно предпринял хоть какие-то меры, установил фильтры на пару заводов, о чем дежурно отчитался в рабочем чате. С Анечкой Костя тоже общаться перестал, отказывался от встреч и пустых телефонных разговоров, и действительно работал, потому что в его городе вот-вот откроют новый завод, который уже профинансирован. Девушка переживала, сильно, даже приезжала пару раз и едва не пытала в надежде узнать, почему Костя от них так отдалился. А сам Костя был не намерен больше иметь ни с Пермью, ни с Челябинском никаких взаимоотношений, помимо рабочих.       А потом, во всем этом круговороте, принесшим с собой сближение с Сибирью, прошел год. Костя уже спустя второй месяц перестал искать в толпах знакомые черные глаза, и, выходя на улицу, спокойно смотрел ровно перед собой. И спустя год, в очередном снежном январе, Костю будто прорвало. Написав в рабочий чат, что собрания в этом месяце не будет, Костя просто пошел в ближайший круглосуточный и закупился алкоголем, как на хорошую тусовку. Потому что целый год сидеть почти в полном одиночестве и тихо страдать, не признаваясь в этом даже самому себе, было тяжеловато.       А ночь одиннадцатого января была точно такой же, как и в прошлом году. Темная, морозная, на небе ни одной звезды, а волосы промокают из-за снегопада, грозящегося вот-вот перерасти в настоящую метель. Но Костя все равно замирает недалеко от фонаря, светящего грязным желтоватым светом, и в подуставшем сознании проскакивает мысль, что нужно сделать что-то с освещением, особенно в жилых районах, а не в центре. Особенно в старых. Опасно, все-таки, женщины и дети ходят по темноте, а не все районы Екатеринбурга достаточно благополучны. Ветер слишком напоминает тот Юрин вздох, полный разочарования и сквозящий укором. Костя тоже выдыхает, разочарованный сам собой и вообще всем произошедшим, жалеет эти несколько веков, которые разрушил за пару секунд несколькими словами. Но кто-то когда-то сказал ему, что жалеть о прошлом хуже, чем умереть, и что судьба все делает так, как будет лучше. Костя в это не верил, но он хотел верить, поэтому, прокручивая в голове эти слова, двинулся к дому.       Костя чувствует, что он заболеет, когда зубы начинают стучать, а мокрые насквозь волосы разлетаются во все стороны, подгоняемые ледяным ветром. Он знает, что простуда уже давно гуляет где-то рядом, но все равно садится на лавочку возле подъезда и достает банку пива. Замерзшими пальцами открывает только раза с четвертого и делает пару глотков, едва заметно морща нос от горького вкуса. Но домой идти не собирается либо пока не замерзнет совсем, либо пока не устанет. Сползает на лавочке немного вниз и, поправив капюшон, ложится затылком на металлическую спинку, вытянув ноги. Пить так, может, и не очень удобно, но возможно, значит, все хорошо. А глаза засыпает снегом, падающим все быстрее и быстрее. На теплой коже он тает почти моментально и ледяными каплями стекает по шее под ворот куртки.       Юра бы, наверное, уже тащил бы Костю домой едва не за волосы, причитая на мороз. Костя без радости усмехается, чуть сильнее сжимая пальцы на холодной жестяной банке, и ветер начинает хлестко бить по лицу заледеневшими снежными хлопьями. Метель начинается быстро, обещая быть беспощадной и жестокой, и все, что делает Костя – поднимает голову и прикрывает глаза. Понимает, что уже пора идти, но не встает. Сам не знает, что его держит на этой чертовой лавке, руки уже дрожат от мороза, пальцы вообще не ощущаются как часть собственного тела, а он все сидит и ждет непонятно чего.       На телефон приходит уведомление, и Костя искренне удивляется, что аппарат еще не вырубился от низкой температуры, но все-таки допивает пиво тремя большими глотками и достает из кармана мобильный. И воздух в легких будто резко исчезает, когда в строке всплывающих уведомлений высвечивается сообщение от Юры. Просто три слова, а у Кости уже такое ощущение, будто его с ног на голову и перевернули. Юра: С Катей посидишь? Завтра. Аня занята, Серега не в округе.

Вы: Да

      И Костя честно приезжает ранним утром, когда Катя еще спит, а Юра только-только собирается идти на работу. Заходит в подъезд, открывая дверь своим ключом, и замирает перед дверью. А имеет ли он право просто взять и зайти, как к себе домой, после года абсолютного игнорирования друг друга? Костя не знает, вообще понятия не имеет, но решает просто открыть дверь и спокойно войти, будто ничего и не было. Юра ожидаемо не встречает, лишь выглядывает из кухни и сухо кивает в знак приветствия, а потом таким же сухим кивком указывает идти к нему. И Костя идет, садится на стул, и на Юру даже не смотрит. Хотя так хочется заглянуть в глаза, увидеть улыбку, услышать голос и как бы невзначай коснуться холодных рук. Но на все это он не имеет права, добровольно подписав отказ. — Почему ты с Аней не общаешься? — вырывает из мыслей Юра и, пытаясь занять себя хоть чем-то, достает из шкафа вторую кружку — Она беспокоится. — Я говорил с ней, и сказал, что у меня много работы, — тихо отзывается Костя и монотонно наблюдает за тем, как Юра заливает обе кружки кипятком — Тем более, я в последнее время много работаю за пределами округа. — Если мы не общаемся с тобой, это не значит, что тебе нужно не общаться с Аней, — Юра разворачивается и из глаз будто стреляет концентрированным ядом — Ни обо мне не думал, ни о себе, так хоть о ней подумай.       Костя начинает жалеть, что приехал, что ответил на Юрин вопрос, что они вообще когда-то познакомились. Потому что этот укор проникает в самое сердце, заставляя сжать кулаки и глубоко задышать сквозь плотно сжатые челюсти в попытке успокоить закипающее внутри раздражение. Костя поднимает голову, смотрит Юре прямо в глаза и вместе с острым болезненным уколом осознает, что за этот год его чувства никуда не делись, что легче ему не стало, а, наоборот лишь больнее. — Я еще в девяностые говорил, что из нашей дружбы ничего хорошего не получится, — цедит сквозь зубы Костя, машинально расправляя плечи от воспоминаний о тех временах — Но ты решил сделать все, чтобы ничего не развалилось. А мог бы просто послушать, и ничего этого не было бы. — Откуда ж я мог знать, что ты окажешься таким? — презрительно щурится Юра и вдруг выдыхает, опуская руки вдоль тела — Ты моим лучшим другом был, Костян, даже дороже Ильи мне был. А сейчас я уже не знаю. Столько лет тебя знаю, что хочется наплевать уже и на пидорство твое, и на чувства твои, и просто общаться, как раньше. — Мне не хочется, — отрезает Костя, задержав дыхание — Мы могли бы все забыть и общаться так, будто ни той ночи, ни этого года не было. Но я больше не хочу так общаться, потому что действительно забыть не получится, и ты это знаешь. Я не хочу мозолить вам глаза. А вам с Аней вдвоем и без меня будет замечательно. — Звучишь уверенно, — усмехается Юра — Но все равно пиздишь. — Не во всем, — кивает Костя и отводит взгляд к окну неожиданно вспоминая о пачке сигарет в кармане куртки — Вам действительно будет нормально вдвоем, я действительно не хочу мозолить вам глаза, и нам действительно не получится все забыть. Мне хочется общаться, но я не буду, потому что устал. Ты и сам должен понимать, что это больно.       Юра лишь кивает, поджимая губы, и просто уходит в ванную. А Косте кажется, будто по нему потоптались, а потом, когда утопить не вышло, решили сжечь. Потому что ему кажется, что он горит, ему жарко, и едва не впервые за несколько веков хочется выговориться и расплакаться, как ребенок. Но вместо этого Костя лишь идет в прихожую и, достав из кармана куртки пачку сигарет, возвращается на балкон. Подкуривает со второго раза и выдыхает дым во все еще темное, по-зимнему холодное небо без звезд. На улице абсолютная тишина, слышатся только машины где-то подальше, и все. Мир будто поставили на паузу и закрасили темно-синим, добавив грязно-желтые пятна света в окна домов. А у Кости внутри от света остались только тлеющие искорки, прямо как те, которые сейчас сгорают на кончике сигареты, пытаясь хоть немного разгореться.       Костя не видит и не слышит ничего вокруг себя, а может просто не хочет этого, но тоскливый взгляд в спину остается абсолютно незамеченным. Только вот Юра себя изменить не может. Знает, что Костю на самом деле не примет, как бы не старался, и почти ненавидит себя за это. Поэтому и сам притворяться не хочет, потому что и Костя его знает слишком уж хорошо, и больнее будет обоим.       Юра, смотря на то, как Костя чиркает зажигалкой в попытке поджечь вторую сигарету, надеется всем сердцем и едва не Богу молится, в которого не верит, что хоть когда-нибудь, через год или столетие, между ними все наладится и забудется.