Тьма в твоих глазах

      Очаг давно потух, когда фигура в капюшоне вошла в темную, душную комнату и, ориентируясь исключительно по наитию, добралась до рабочего стола, за которым спала низкая бледная девушка. Вьющиеся темные волосы рассыпались по её рукам. Чернила в пузырьках почти высохли. Свечи погасли, наполовину расплавившись.       Фигура откинула капюшон, погладила её по плечу и молча открыла единственное окно в помещении. Холодный зимний ветер сорвался с далёких звёзд и иссиня-чёрного неба. Город сверкал мигающими огнями, развешенными на ветвях великого дерева, и люди бродили по его широким ветвям, точно жуки, мечась от тени к сиянию фонарных столбов и открытых в ночное время заведений. Издалека доносились звуки музыки и разговоров.       Это тоже была девушка, только её волосы были рыжими и прямыми, а лицо облепленным веснушками. Глаза цвета грозового неба блестели. Мысли, мысли человека, повидавшего горе, стискивали металлические челюсти беспокойства. Она обернулась к своей возлюбленной, такой маленькой, уставшей и сломленной, накинула на неё одеяло, упавшее с кровати, и поцеловала в щеку.       Одиннадцать даже не дёрнулась.       Макс Мэлфилд, скрепя половицами, вышла из комнаты, затем из дома, закрыла дверь на замок и обернулась — в тот же момент перед ней оказался крепкого телосложения мужчина в длинной мантии. Он снял капюшон, обнажил лицо, бородатое и осунувшееся, и Макс, было напрягшись, расслабилась.       — Ты меня напугал, — сказала она.       — Ага, — Лукас пожал плечами. — Как Оди?       — Спит, — Макс облокотилась о дверь и вздохнула просторный, свежий воздух. Затем она усмехнулась. — Впервые за… страшно представить.       Лукас изобразил улыбку.       — Прогуляемся?       Два друга, сражавшихся плечом к плечу и знавших каждую рану другого, ступили на прочный помост, ведший на спиралевидную лестницу. Под ними, в десяти метрах и дальше, отбивали искры о наковальни кузнецы, выпекали вкуснейшие пирожки, танцевали после пары кружек эля, смеялись и учились бороться на мечах. Не то чтобы у них стояло прямо Средневековье, нет, просто у них было так принято: меч — оружие для всех бойцов, для каждого, кто связал свою судьбу с Кхамулом.       Макс не сразу привыкла к высоте. Первые дни, когда постройка только началась, она часто оступалась. Однажды она таки не удержалась и свалилась. А теперь, сотни раз подлетая к земле и останавливаясь за мгновение до гибели, она научилась не бояться. Одиннадцать ей помогла.       Лукас был задумчивее обычного.       — Вчера до Совета дошли известия, — начал он, тщательно подбирая слова. — Что разломы снова дымились в районе Неверленда. Пепельный дождь начался где-то в Новиграде, а после его отнесло ветром вплоть до Скеллиге. И такое все чаще…       — Я знаю, — горло сдавило. — Но почему об этом ещё не объявили? Разве мы не возвели Кхамул для того, чтобы всегда быть в курсе дел и в кратчайшие сроки подготовиться к битве?       — А это не у меня спрашивай.       Они стали спускаться.       Макс снова вернулась мыслями к Одиннадцать. Не стоило вчера кричать на неё, ей и так тяжело. И глупо было оставлять её вот так, щекой в стол, сгорбленную. Лучше бы перенесла на кровать, переодела и устроилась бы рядом. Ноги Макс и вправду не держали. Она слабела, и уютная постель манила её.       Наверное, поняв, о чем та думает, Лукас выпалил:       — Детей ещё не планируете?       Макс подавилась воздухом. Она и возмутилась, и смутилась, и щеки её покрылись румянцем, который она скрыла, накинув капюшон.       — Вряд ли получится. И не только из-за физиологии, — отшутилась она. — Мы морально не готовы к такому шагу.       Это было правдой лишь отчасти. Макс, может, была не против, и даже искала человека, который помог бы зачать ребёнка без мужского вмешательства, но все утыкалось в Одиннадцать. Она никогда не имела дело с детьми, а стоило ей увидеть какого-нибудь пробегавшего по площади мальчишку — столбенела, будто видела призрака.       «К тому же, ребёнку не нужна, как третье колесо, мать, которая не способна должным образом проявить заботу и сострадание».       — Понятно.       Макс подумала об этом невозможном будущем: о них обеих, о прекрасной девочке, которую бы они воспитали. Одиннадцать, не утратившая своей жизнерадостности и веры, нянчилась бы с ней, как не смогла понянчиться её мать. Макс бы стала лучшим родителем, чем люди, воспитавшие её, и она бы держала эту семью вместе так крепко и долго, как это было бы возможно. Вот только Одиннадцать поглотили страхи и боль, а Макс снова и снова вспоминала, сколь громко кричал доверенный ей оруженосец, когда мост под ним рухнул. Сын Лукаса…       Он открыл пред ней дверь в тихую таверну, расположенную между двумя огромными, наполовину отстроенными зданиями, что громоздились над самыми корнями великого дерева.       Они пили, и каждый думал о чем-то своём. Лукас, возможно, думал о всех своих несчастьях, о Майке и Уилле, которые отправились на разведку в один из близлежащих миров и не вернулись, о неудачном браке. Макс же погрузилась в размышления о словах Лукаса и в своё прошлое.       Одиннадцать…       С чего все началось? Со знакомства, когда Одиннадцать отказалась пожимать ей руку, когда Хоукинс переживал первое нашествие Изнанки? Или когда грань между мирами треснула, и Рыцари завербовали их, детей, юношей и взрослых? Или летом восемьдесят пятого, когда они стали подругами? Позже. Много, много позже. Когда Истязатель погиб, и явилась Векна — его создатель. Когда искусно расставленные капканы сработали, и Рыцари добровольно открыли порталы и установили новую связь с Изнанкой, чтобы вытащить из неё своего друга.       Макс отхлебнула хорошей, бодрящей камры. От неё пахло волшебством и специями.       Кто-то ослеп. Кто-то впал в кому. Кто-то безвозвратно погиб, сражаясь, как герои. Рыцари вернулись с поля битвы, растянувшейся на всю вселенную, без ног и рук, глаз и ушей, кожи и мяса. Очередное поражение, стерпеть которое уже было нельзя, и они сбежали, создали свой город и поклялись, что, когда Векна вернётся, победить, победить любой ценой. В этой ужасной бойне пострадали многие дорогие люди для Одиннадцать, и Макс в том числе.       Да, вот он, этот момент.       Мэлфилд любила Одиннадцать и никогда не рассчитывала получить взаимность. Но вот, у неё сломана нога, тело обкусано, пожрано, и все равно живо. Она ползала между ногами дерущихся и когтистыми лапами демогоргонов, заполонивших собой, казалось, все — землю, небо, моря, горы, страны, города, деревни. Бесчисленная армия, единая разумом. Она слепо искала свой меч, погнутый, затупившийся. Со лба, из пульсирующего болью пореза, обильно сочилась кровь. Макс поднялась, и тут же её полоснули уродливыми, кривыми, как косы, когтями…       Она точно умерла. Она помнила, был свет, и тут его не стало, и сердце перестало биться. Макс почувствовала это, как останавливается жизнь, и даже сейчас, после стольких нет, не смогла бы описать то ощущение.

***

      А потом Макс проснулась, и Одиннадцать держала её за руку. Было светло, солнце горело в ясном голубом небе. Спина ныла от боли, живот — пылал. Она чувствовала себя собой, как никогда раньше, и хотела умереть, но не могла, ведь Одиннадцать держала её.       — Все в порядке, — сказала она. — Все хорошо. Если ничего не получится, проживи эту жизнь за меня. Я добровольно беру твою смерть.       Затем что-то произошло (нет, как камень, падающий в грязь, она проникла в её мертвое тело). Макс и это не могла описать, объяснить. Будто они стали друг другом, она Одиннадцать, а Одиннадцать Макс. Она смотрела на себя, изувеченную, её глазами.       — Оди… — Макс вжалась в барьер, разделявший два сознания, чтобы вернуться в себя и не делать того, о чем её попросила возлюбленная. Но Одиннадцать была сильнее. Одиннадцать заняла её место в сломанных костях, изрезанной плоти, в абсолютно мертвом существе, и теперь заставляла это жить. Макс слышала, как она приказывала крови течь, разорванным кишкам восстанавливаться, ноге вправляться и костям срастаться. Она смотрела на себя: на сбитые в колтуны рыжие волосы, в облепленное пылью и кровью лицо, в заплывшие от смерти глаза…       И теперь знала Одиннадцать, знала её всю: как бьется её сердце, дрожат колени, ссаднит царапина на щеке и стонет пустота в груди от того, что в ней чего-то не хватает. Она использовала слишком много сил. И теперь из носа Макс текла свежая кровь, пахнущая солёным железом. Голова закружилась. Все пред взором помутнело.       Первый вдох, похожий на вскрик новорождённого младенца. Одиннадцать, ставшая Макс, встала с чуть нагретого плоского камня. Макс подхватила её, с ужасом и трепетом глядя на саму себя, улыбающуюся усталой улыбкой. Они не заметили, как утро переросло в вечер. Близился закат. Над ухом послышался стрекот цикад.       Её лицо выглядело совсем не так, как в зеркале. Оказалось, что Макс выглядела на все семнадцать, хотя раньше комплексовала из-за своего низкого роста и детского лица. Её глаза были закрыты, по щекам катились слёзы. Наверное, рука под её сломанной спиной вызывала волны страшной боли, но Макс не отодвинулась.       — Оди? — спросила она, глядя на себя, и был ответ: интонация принадлежала ей, но Макс узнала свой голос.       — Макс.       Рыдания сотрясли их обеих.       — Я не понимаю! — воззвала Макс к небу. — Не понимаю!       Её рука, сейчас рука Одиннадцать, легла на её щеку. Наверное, ей было также странно смотреть на себя.       — Забери своё тело у меня, — тихо попросила она.       И они обменялись телами, но несколько мгновений между ними они оставались единым целым. Как два встретившихся ветра, сплетшихся, как паутина. Макс вернулась в себя, и все тело отозвалось болью, которой она никак не ожидала, и чудовищной усталостью. Она вдруг поняла, как сильно исхудала за эти несколько часов, сколько потеряла крови и получила несовместимых с жизнью ранений. Одиннадцать медленно отодвинулась, выпрямила спину и взглянула на Макс, лежащую в её объятиях. Мгновение они смотрели друг на друга с беспредельным удивлением. А потом боль снова обрушилась, ещё сильнее и невыносимее.       — Извини, — сказала Одиннадцать и осторожно опустила Макс на свой плащ. — У тебя не осталось резервов, чтобы я могла сразу завершить исцеление. Быть может, после…       — Зачем? — Мэлфилд поняла, что в пылу битвы прикусила язык, и теперь он, едва заживший, онемел и высох. — Зачем ты это сделала? Я же умерла. Я умерла, как полагается… простому… воину.       «Почему ты не там, не на поле? Почему мы потратили весь день, лёжа здесь?».       Господи. С ужасом Макс подумала о всем потерянном времени, о смертях друзей, братьев по оружию, всех, кого могла назвать своей семьей. Может, битва уже кончилась, и она была проиграна. Может, до сих пор шла.       — Нужно вернуться… вернуться… — зашептала она.

***

      О, они вернулись. Одиннадцать подхватила её, сама едва держась на ногах, белая, со взбухшими синими венами на лице и красными от переутомления глазами. И они направились к порталу, прекрасно понимая, что идут на верную смерть, и не понимая, что же все-таки сейчас произошло.       А произошло то, что Одиннадцать произвела обмен телами, чтобы душа Макс, не отошедшая ещё в мир иной, оказалась в здоровом теле Одиннадцать, пока та будет лечить мертвую, не пригодную для ношения плоть. Она, по сути, вернула Макс к жизни, бросив ради этого все. И, как оказалось дальше, до этого запустила сердце ещё кое-кому.       Она долгое время ломала голову, зачем Одиннадцать сделала это. Из дружбы? Тогда бы она также из дружбы могла спасти кого угодно. Но нет, она рванула к Макс. Она ценой всего и рискуя собой, направила мертвечину на путь исцеления и была готова отдать своё тело Макс, если Одиннадцать потерпит неудачу. А когда все кончилось, они нырнули в порталы и отправились в долгое, ужасающее путешествие по охваченным войной мирам. Демогоргоны и противостоящие им силы были везде. Битва шла, шла и шла, и в мирах, где царила ночь, в алых небесах зияли три кровоточащие луны. Они бежали от портала к порталу, от камня к камню, от баррикад к баррикадам. Куда они направлялись? Макс пыталась вспомнить как и понять действия Одиннадцать.       Все время, что они бежали, они не могли поговорить. Лишь когда Макс совсем обессилела и решила, что сейчас умрет, девушки спрятались в окопах.       — Макс? — Лукас щелкнул пальцами перед её носом. — Ты в порядке?       — Да, — не возвращаясь в настоящее, ответила она.

***

      Макс Мэлфилд проснулась, обнимающая свою спящую мечту, скукожившуюся, худую, будто полупрозрачную, истаявшую, как снежинка. Запах волос Одиннадцать окутывал мир. Её дыхание заглушало звуки, льющиеся с улицы.       Затем Одиннадцать шевельнулась, вложила ладонь Макс в свою и что-то пробурчала во сне. Кажется: «Мне пора». Но она не вставала. Макс считала, что, как и тогда, в груди у неё была пустота, пустота, которая образовывалась после чрезмерного использования сил.       Она поцеловала её в затылок и закрыла глаза.       Когда Макс опять проснулась, на этот раз окончательно, Одиннадцать уже сидела перед окном, и из её носа текла тонкая тёмная струйка. Едва проникавший вовнутрь утренний свет касался её кожи и делал ещё белее, как у трупа. Она смотрела через плотно сомкнутые веки, стиснув руки в кулаках и скрестив ноги. На шее пульсировала жилка, на лбу образовалась испарина.       Лёгкое землетрясение и низвергаемый из разломов дым, что заполонил собой было все небо, прекратились, как всегда прекращались, когда Одиннадцать вмешивалась. И так каждый день, почти без еды и сна, употребляя укрепляющие чаи и лишь чудом не переходя на что-то посерьёзнее. Макс вдруг поняла, что о происшествии в Неверленде Одиннадцать, вероятно, была в курсе и вымоталась до нынешнего состояния.       День за днём, год за годом.       Она открыла глаза, без сил облокотилась о стену и хрипло вздохнула.       — Они все чаще проявляют себя, — сообщила Одиннадцать. — Будто вот сейчас Векна вернётся со всей своей армией.       Макс подсела рядышком, вытерев рукавом своего одеяния кровь с губы возлюбленной, и с беспокойством уставилась в её рассредоточенные, пустые глаза. Она знала, зачем Одиннадцать это делает: не сколько исправляя ошибку, совершенную много лет назад и не беспокоясь особо обо всех Рыцарях, от мала до велика. Одиннадцать делала это, спасая конкретных людей. Женщину, ставшую ей наставницей и пережившую минутную клиническую смерть, после чего на долгие годы впавшую в кому. Друзей из Рыцарей, которых Одиннадцать считала своими братьями. И, возможно, Макс.       Однажды она пренебрегла своими обязанностями, и в клубах дыма и пепельном шторме, подсвеченным красными молниями, сгинул Хоппер и, вероятно, сгинули Уилл и Майк.       — Я приготовлю завтрак, — сказала Макс, гладя большим пальцем щеку Одиннадцать, которая снова закрыла глаза.       — Еда отвлечёт меня, — был ответ. — Я должна проверить, как далеко простирается землетрясение.       Она ушла, чтобы не мешать Одиннадцать, и весь путь до булочной думала, как можно помочь возлюбленной. Но мысли были не об этом, как ни крути. Макс в сотый раз задалась вопросом, любит ли её ещё Одиннадцать, не выжгла ли Сила эту способность вместе с аппетитом и стремлениями — от коллекционирования осенних листьев до желания вернуться в Хоукинс и узнать, чем теперь он живет. Есть ли ещё те, кто мог бы заменить Одиннадцать на вечной страже? Вряд ли. Истязатель и Векна хорошо поработали над тем, чтобы все, владеющие Силой, в каком бы мире ни находились и как бы ни использовали её, забыли о своём навыке. И лишь очень немногие смекнули, что Сила не исчезла, а затаилась, и её можно вернуть.       «Те события плохо сказались на всех нас».       Но Одиннадцать не всегда была такой. Она спасла Макс, возможно, влюблённая в неё, и не зная, что эта любовь была взаимной. Макс вернулась в ужасные часы сражения, когда они бежали, стирая ноги в кровь, виляя в потоке чудовищ и противостоящих им Рыцарей, и оказались в огромном мегаполисе, на мосту, заставленном брошенными машинами.

***

      Скрежетал металл и взрывались бензобаки. Рыцари прыгали по капотам, рассекая раскрытые, как цветы, морды демогоргонов. Свистели пули и вспыхивал воздух от магии. Они бежали, пока Одиннадцать не оступилась, и Макс в последний момент затащила их к самому краю моста, за автобус с рекламой на весь бок.       Они дышали, дрожа и держась за руки, и были готовы умереть в любое время, даже сейчас. За их трусливыми спинами погибали друзья и питались их мясом голодные уродливые твари.       — Я устала, — призналась Одиннадцать. — Прости, но я больше… больше не могу.       — Ты забрала все мои резервы, — заметила Макс и посмотрела на свою одежду, которая теперь свисала с тела мешком. — Я только что вернулась из мёртвых, а теперь бегу, куда ты сказала, снова подвергая себя опасности. Так что кто бы говорил!       Между глубокими вздохами Одиннадцать рассмеялась, задыхаясь, сложилась пополам и расплакалась на коленях Макс. Совсем рядом послышался визг — то, видно, демогоргону прилетела стрела. Здесь было совсем не безопасно, но они чувствовали покой, не сравнимый ни с чем. Вокруг бушевало пламя, в небе висели красные луны, вода под ними казалась кровью, воздух — заряженный, раскалённый. Но им было даже хорошо те минуты, проведённые в объятиях друг друга.       И Макс собрала в кулак всю свою храбрость, чтобы сказать, чтобы она знала, если это их последний день:       — Я люблю тебя, Одиннадцать.       А та ответила, будто это очевидно, мокрым грязным лбом прижавшись к её лбу:       — Я тоже люблю тебя, Макс Мэлфилд.       Она улыбнулась, откинув спутанные липкие волосы назад и сдерживая рвущиеся слезы, и посмотрела затуманенным взором на Одиннадцать, которая уже привстала и протянула ей руку. Их пальцы переплелись, и Макс снова почувствовала то самое единство, как если бы Одиннадцать была её продолжением.       — Нет, я… — она хотела по-настоящему объясниться, но, ах, как мало оставалось времени! — По-настоящему люблю тебя. Как любит человек, годами наблюдавший за твоими подвигами издалека и видевший в тебе в первую очередь не самоотверженного героя и не непонятого злодея, а человека.       Одиннадцать смотрела на неё, и Макс показалось — она хочет утопить её в своём взгляде.       — Я всегда это знала, — сказала она, и Макс не выдержала — расплакалась, улыбаясь идиотской широкой улыбкой, на пороге конца света. — И я люблю тебя больше всего во всех мирах. И не позволю снова умереть.       — Если ради этого ты решила рискнуть нашим и без того шатким здоровьем, это ужасный план, — рассмеялась Макс и обняла Одиннадцать. Наконец сердце открыто. Наконец слова, зреющие на языке, сорвались с него.

***

      Две девушки, почти дети, испуганные, чудом выжившие. Уже будучи зрелой женщиной, Макс раздумывала о тех событиях и понимала, как глупо было все то, что они сделали. Романтично ли? Да. Но глупо. Глупо было говорить, когда рядом бродила смерть, и поддаваться теплу, надеясь на него, в самую холодную ночь. Глупо было вообще все, начиная с попытки Одиннадцать воскресить Макс.       Но давайте будем честны: каждый, переживший такой опыт, желает его повторить. Чтобы чувства между людьми загорелись снова, души омолодились, избавившись от взрослой черствости и льда. Макс думала об этом. Как они попадут в удивительное опасное приключение, и в момент, когда ситуация станет патовой, в глазах Оди загорится тот самый огонёк, в котором будут мешаться и любовь, и сила, и решимость.       Она вернулась, бесшумно прикрыв за собой дверь. Одиннадцать сидела, почти лежала, уткнувшись щекой в закрытое окно. Макс показалось, она выглядит ещё хуже, чем часом ранее. Кровь под носом запеклась, вены на нездоровом лице будто потемнели, точно мешки под впавшими глазами. Она откинула корзинку с завтраком, подбежала к любимой и взяла её лицо в оба ладони. Сердце её испуганно билось.       — Ты слышишь меня? — спрашивала Макс. — Оди? Оди?       — Да… — она чуть не теряла сознание. — Все в порядке. Все хорошо. Все разломы… я их подлатала…       — Плевать на разломы! — голос сорвался. Макс не заметила, как начала дрожать, неотрывно глядя на Оди, которая таяла на глазах и сейчас напоминала кусок льда под палящим солнцем пустыни. Она подложила руку под её спину, как когда-то так сделала Одиннадцать, вторую под ноги, отнесла любимую на кровать и уложила. Раньше женщина ворчала, что ей ни к чему эта забота, что сейчас самое важное — следить за состоянием порталов, открытых Векной. Но теперь и этого не было. Будто Оди совсем обессилила. — Хватит себя мучить. Поспи ещё. Поешь. Перестань делать вид, будто твое здоровье ничего не значит!       О, Макс и забыла о своём внутреннем пламени, которое будто стухло за годы, проведённые в Кхамуле. Она забыла, что была тринадцатилетней рыжеволосой девчонкой, уважительно обозванной мальчишками «Безумным Максом». И теперь этот внутренний стержень, вылитый из металла и заострённый на конце, стряхнул с себя ржавчину. Кажется, Одиннадцать тоже это увидела и, было собравшись поспорить, закрыла рот.       — Оди, — Макс вздохнула, и вместе с этим вздохом исчезла бессильная ярость. — Я знаю, ты делаешь это ради всех нас, но… черт подери, прошу тебя, мне надоело ловить тебя, чуть не теряющую сознание, надоело видеть, как ты бессмысленно бродишь по нашему дому, будто призрак, и ешь совсем чуть-чуть лишь за тем, чтобы вернуться к работе. Но я переживаю за тебя. Пожалуйста. Если не собираешься думать о себе, то подумай обо мне.       Этот взгляд… Макс видела в нем слишком много: страдание, жажду, усталость, гнев, обиду, упрямство. Будто поток, в который она погружалась, сдерживая силы Изнанки, был наркотиком, от которого, может, она и хотела отвыкнуть, но зашла слишком далеко для этого. Может, Одиннадцать наслаждается своими страданиями? Потом пришла другая мысль, и губы Макс предательски задрожали. Она злится на Макс, ведь та мешает ей исполнять свой долг, тянет её обратно в мир смертных, где она — предательница, по чьей вине все случилось. Макс раздражает её своей любовью и ломает все, над чем Одиннадцать работает.       Она натужно, с хрипом вобрала в себя воздух.       — Прости, — прозвучало из уст Одиннадцать. — Но то, что я делаю, единственное важное на данный момент. Если не сдерживать… — она закашляла. — Если не сдерживать Изнанку, Один придёт, а с ним вся его армия. Совет считает, что мы готовы взять реванш, но это не так. Мы никогда не будем готовы, потому что Изнанка — наш истинный враг, и она стремится уничтожить нас каждой своей спорой, корнем и личинкой. И я… я просто хочу отсрочить неизбежное.       «И ты отсрочиваешь его слишком долго, — подумала Макс. — Это как вкалывать себе обезболивающее, пока твои пальцы, раздавленные до черноты, болят и немеют».       Но и правдой было то, что Изнанка — это нечто, нечто непостижимое в своей живучести. Можно убить Истязателя Разума и как сгусток тени, и как сплетение ядовитых лоз, можно закрыть все порталы и запечатать проходы на ту сторону, можно сжечь дотла тысячные армии и скинуть бомбу на гнезда этих тварей. И все равно они возвращаются, и все равно они — демогоргоны, демобаты, живые растения, сам воздух, — следуют за новым господином.       — Мы что-нибудь придумаем, — заполняя грудь пустыми надеждами, сказала Макс. — Я обещаю.       «Я не дам тебе умереть», — она подумала это совершенно серьезно, лишь увидев, как слаба Одиннадцать. Она была похожа на человека, который не ел многие месяцы и, ворочаясь от острого не затупляемого голода, ни разу не спала.       Одиннадцать закрыла глаза и хотела уже погрузиться в Силу, но Макс не дала ей этого сделать — обняла одновременно крепко и нежно, боясь, что Одиннадцать утонет. Она не заметила, как, больше не сдерживаясь, бесстыдно плакала, утыкаясь лицом в плечо любимой.       Они все были на нервах. И волны волнения, вязкие и липкие, как кисель, слабо двигались в застывшей воздухе. Как струны, были натянуты Рыцари. Струны, готовые вот-вот порваться. Но Одиннадцать — она уже была порвана, однако продолжала использоваться, будто на ней ещё можно играть. А все почему? Макс спрашивала себя и редко находила внятный ответ. Тени прошлого запутанные, как водоросли на мутно-зелёном дне. Макс копалась в них и находила всякое: от того, что Одиннадцать просто не любили, ведь для героя она была слишком вспыльчивой и своенравной, до… ошибок.       Макс вздрогнула.       Когда-то Одиннадцать сильно разозлилась. Она поддалась ярости, зревшей в ней годами, не хватало лишь правильно подобранных слов. И когда они родились, обрели форму и настигли её, было поздно. Одиннадцать пришла в штаб-квартиру Рыцарей и устроила кровавую баню. Она подходила к ним, ничего не подозревающим, и мгновенно убивала.       — Я совершила много ужасного, — услышала её женщина. — Но рано или поздно я исправляла все и добивалась прощения. И теперь я хочу исправить свою последнюю ошибку.       — Если ты умрешь, никому лучше не станет, — и добавила одними губами, надеясь, что хотя бы это разбудит в Одиннадцать благоразумие: — Я люблю тебя.

***

      Исправление прошлого… прощение… желание быть любимой… мечта о семье…       Мысли роились в голове Макс Мэлфилд, как черви в раздутом трупе, и не давали ей уснуть. Она думала об Одиннадцать, чьё лицо перепачкано в крови, об Одиннадцать, которую желала видеть рядом на закате жизни, и об Одиннадцать, обнаженной и горячей, как печка. Макс Мэлфилд ненавидела себя за это. Если она даёт мысли волю, она убегает далеко и разрастается подобно вирусу.       Она думала о той ночи десять лет назад, когда Одиннадцать с криком вскочила с постели, и Макс успокаивала её, разглаживая спутанные черные волосы и тряся на вид хрупкие плечи. Одиннадцать плакала, что случалось редко — только раз в те же десять лет, когда случалась из ряда вон выходящая ситуация.       — Это просто кошмар… это кошмар… он тебя просто напугал…       — У него… у него есть… Один сделал…       Сейчас Макс поморщилась. Она сомневалась, что Одиннадцать забыла о том сне. Вещи, как эта, не забываются. Они остаются в памяти навсегда и следуют за тобой твоей же тенью. Одиннадцать в данный момент спала, и никакое Зло не могло добраться до неё, ведь её охраняла низкая рыжая скейтбордистка. Она не могла победить Генри Крилла и Изнанку. Не в её силах было отогнать тьму, нависшую над Одиннадцать — самобичевание, жестокость и безразличие к себе.       Интересно, продолжает ли Один стучаться в сознание к своей бывшей подруге или оставил эту затею, ведь понял, насколько морально она сильна?       «Что он сделал?», — ответ был странным, слишком ненормальным, будто все ужасы, что мог сотворить Генри — обыкновенны. Они проскальзывают в мыслях, совершаются в реальности. О них снятся сны, о них пишут и читают. Макс никак не могла понять, была ли тогда испугана, обнимая Одиннадцать, как горящую свечу в суровый зимний вечер, или разочарована.       Она расплатилась с барменом и пошла домой. Громкая музыка и жар очага, пахнущего свиным жиром, отступили под напором холодного ветра и темноты густой кроны. Серебро звёзд едва просвечивало сквозь широкие листья. Одиннадцать согласилась поесть вместе с ней только при условии, что Макс не будет препятствовать, если миры снова соприкоснутся. Она принесла макароны по-флотски и бутылку дешёвого клубничного бренди. Одиннадцать ела без аппетита, к бокалу не прикасалась. Макс же ела и одновременно следила за каждым движением любимой.       Она положила свою руку на трясущиеся пальцы Одиннадцать, нашла её помутнённый, как бы неживой взгляд, и чуть в нем не утонула. Сердце сжалось. Макс показалось, что она видит перед собой раздавленного и держащегося за тоненькую ниточку жизни зверя, но не на человека.       — Что случилось? — спросила она тихо.       Одиннадцать хотела убрать руку, даже выдернула её. А потом остановилась. Дыхание её выровнялось, белые щеки налились розовым румянцем. Она доверилась Макс.       — Сон. Я снова видела тот самый сон. Просто… — голос высох, сломался. Одиннадцать стиснула зубы, осторожно положила нож на тарелку и спрятала ладонью рот. Макс сидела и ждала, когда девушка успокоится. Когда перестанет ждать угрозы, когда сможет собрать разрозненные мысли в кучу. — Я должна вернуться к работе.       Макс схватила её за локоть в последний момент.       — Нет, — она тоже встала и притянула Одиннадцать к себе. В покрасневших глазах любимой блестели слёзы. — Оди, нет. Расскажи мне, что ты видела. Пожалуйста… — Мэлфилд не поверила бы, что человек способен говорить так тихо. Что она может быть такой тихой, как неподвижный ветерок. — Ох, милая…       Она подумала об их единстве, о сломанной душе Одиннадцать, о том, что в них обеих всегда чего-то не доставало после ритуала воскрешения. Она подумала и о Рыцарях, воинах вне времени и пространства. О самой огромной ошибке Одиннадцать, и об ошибке их всех.       Её губы были совсем близко. Макс не посмела к ним прикоснуться.       — Генри, — сказала Одиннадцать. — Он снова показал мне… это. Как продолжение того сна, но спустя годы… Боже… я не думала, что это возможно, что это произойдёт.       Макс погладила её щеку. Заботливо, ласково.       — Наш старый знакомый убийца, — сообщила Оди. — Он его воспитывает, будучи слепым, и эта его ученица тоже.       — Я думала, они оба мертвы. После того, как они предали Орден, — что-то надорвалось внутри. Макс отстранилась, не до конца понимая, к чему она клонит, а может понимая пугающе четко. К чему Одиннадцать упомянула двух Рыцарей-отступников, чьи имена нельзя называть, чья позорная профессия вошла в историю? Два убийцы, лучшие из лучших, что верой и правдой служили организации. Затем они предали всех ради своих интересов. Сначала ученица перерезала горло спящему товарищу. Потом её прикрывал её наставник. И все же всех, даже их обоих, созвали на главную битву с Изнанкой.       Битву, которую они с треском проиграли. И теперь вынуждены влачить своё существование здесь, в Кхамуле.       — Они воспитывают мальчика, — продолжила Одиннадцать. — Того самого. Что я видела младенцем в окровавленных руках женщин без одежды.       Да. Макс помнила тот её рассказ. Женщина абсолютно нагая, прислонившаяся к стене какого-то дома. Под нею испражнения, вокруг неё плотно пристроившиеся к друг другу грязные здания и шастают люди столь же грязные, что их жилица и дорога под ногами. Она кричала, хватаясь за огромный живот. Генри заставлял Одиннадцать смотреть, крепко сжимая её голову в своих огромных когтях, жутких когтях.       — О господи.       — Они вместе. Два отступника. Но почему он у них… я не знаю. И мне страшно, если то, о чем я подумала, правда, — вздрогнула она. — Генри… Один… Векна. Векна отдал своего сына в руки предателям, и я уверена лишь в том, что они понятия не имеют, кто отец мальчишки. Они растят его как своего, в ненависти к нам, Рыцарям.       Макс проморгалась. Что-то не складывалось. Все было не так во внезапно оказавшейся у неё на руках информации, вплоть до того, что Одиннадцать рассказывает ей об этом. У Векны есть сын. Как бы он его ни сделал без члена. И этот сын сейчас неизвестно где с чертовски опасными людьми, которым он бесконечно доверяет, наверняка считая своими матерью и дедом. Он ничего не знает о своём отце, не знают и его воспитатели.       Никто ничего не знает. Кроме одного — сын Векны таит в себе угрозу. Он испугал Одиннадцать, ведь Один знает, что он способен испугать лишь фактом своего существования.       Макс понимала, как хочет поступить Одиннадцать. И она приняла сказанное ею со спокойствием, которого не ждёшь от человека, услышавшего подобное:       — Его нужно убить. Мальчик должен умереть.       Наверное, Хоппер поддержал бы. Майк и Уилл — нет. А Дастин? Стоило бы у него спросить. Наверняка он первым после неё узнает о сне Одиннадцать. А Стив? Стив будет вторым. И они, Стив, Дастин и наверняка Джойс, будут хранить эту тайну, покуда Совет не вынесет своё решение. Макс хотела подумать о Робин, но и она давно выпала из уравнения, и, вспомнив об этом, Макс чуть не заплакала.       Скольких они потеряли…       И, превозмогая себя, будто собственный ужас был неважен, схватила Одиннадцать и сказала:       — Нет. Пока мы не поймём, что происходит, и где мальчик, мы не станем даже думать о том, чтобы убить его. Я понимаю, тебе страшно. Мне тоже. Но это — не выход.       Одиннадцать села обратно на стул, хрупкая и совсем сломанная. Она двигалась, как кукла, которую ударили молотком по заводному механизму и свернули ноги под неестественным углом. Губы дрожали, как и плечи, и руки. По щекам и в распахнутый рот текли неконтролируемые слёзы, в глотке дрожал, готовясь вырваться, вопль. Макс была рядом, прося посмотреть на себя. Одиннадцать не реагировала. Она продолжала смотреть в пустоту и плакать…       …чёрный дым поднялся за окном, за цепью синих гор, недосягаемо далеко, и распахнулись там красно-огненные шрамы. Макс видела это столько раз и продолжала бояться. Она представляла, как в этот самый момент все тысячи порталов, открытых некогда Векной и закрытых Оди, наливаются светом.       Брешь между мирами ширилась.       Забили колокола.       — Одиннадцать! — воскликнула Макс.       В этот крик она вложила свои переживания и несбыточные желания, в эту пощёчину — скрытую глубоко в душе ненависть. Она ударила Одиннадцать, Макс Мэлфилд сделала это со своим хрустальным тонким цветком, в котором хранилось смертоносное пламя. Наверное, она любила свою героиню слишком сильно, и оттого воспринимала действительность вокруг них больнее. У них никогда не будет ребёнка. Из-за Одиннадцать. Макс не испытает простой семейной радости. Из-за Одиннадцать. Макс не сможет уйти далеко от этого кошмара и забыть кровавые луны, чёрный блеск смерти и запах обнаженного мяса. Из-за Одиннадцать.       — Отстань от меня!       И Одиннадцать тоже закричала, так что все окна разлетелись стеклянным крошевом, перевернулся стол с едой, а Макс отлетела в стену.       И наступила тёмная тишина.

***

      — Макс? — голос был нереальным, как призрачная тень, скользнувшая по стене. Он звучал отовсюду, но приглушенно, будто она находилась в гробу, зарытым в землю. Сознание не воспринимало этот голос, называющий её имя. Сознание отказывалось. — Макс!       Как клеем склеенные веки не хотели двигаться. Губы болели, как если бы проехались по асфальту. Спина превратилась в огромную пылающую точку без мышц и костей, только боль, невыносимая, пусть и приглушенная. Но Макс Мэлфилд открыла глаза, не до конца понимая, где находится. Она выныривала из мглы, цепляясь за зов Одиннадцать, и вырвалась на свободу. К лёгким вернулась чувствительность, и каждая клеточка тела загорелась.       Она врезалась в стену, как мягкое пушечное ядро. Стена оказалась прочнее, потому что её составляли дерево и камень. А Макс была их плоти и костей. Она была хрупкой, точно ледяная ваза в толстых и неуклюжих руках карапуза. В этом плане Одиннадцать была сильнее. Нет, не так. Она была сильнее всех, но только сейчас до Макс дошла эта истина.       Лицо женщины над ней осветило маслянистое сияние лампы. Макс почувствовала укол в сердце, когда увидела слёзы и дрожащие губы Одиннадцать. Её кожа была красной, руки, одна из которых была под спиной, а вторая тёплыми пальцами гладила щёку, мягкими. Макс едва могла дышать. Она хотела, чтобы Одиннадцать убрала руки, иначе точно убьёт её, а потом вспомнила — точно также она держала своё тело, в которое Оди запечатала себя, потому что страшнее чужой боли было отпустит любимую.       Одиннадцать кинула её в стену.       И вся боль, как от огромного ожога, алое пятно под одеждой, сетка трещин на дереве — её вина. Одиннадцать не сдержалась и сделала это. Одиннадцать просила оставить её в покое. Она всегда этого хотела, но тупица Макс не понимала.       — Прости, прости, прости… Я не должна была… я… — Одиннадцать всхлипнула и прижалась лбом к её лбу. Она не смела даже пытаться поднять Макс, и Макс скорее дала себя отравить, нежели прикасаться к «ожогу». Она жадно хватала ртом воздух, и слепота периодически касалась глаз. Она подумала: сейчас разломы раскроются, и армия Векны рванет во все миры. Она подумала, что умрет, но даст знать об этом единственному, кто может все исправить.       — Порталы… — сквозь мучение, стискивая зубы, выдавила Макс. — За… закрой…       Возможно, она не договорила это «закрой».       Кровь была повсюду: на полу, на дверях, на запястьях, на стенах, на головах, на потолке… в тот мирный день крови было слишком много, и она пролилась по воле сломленной девушки, которая хотела жить как ей хотелось. Макс помнила слова Одиннадцать, подкреплённые собственными наблюдениями.       Им всем говорили, что Рыцари как семья, и это было недалеко от правды. В них каждый нуждающийся видел помощь и поддержку. Если ты упадёшь, брат по оружию протянет тебе руку, подставляя под удар незащищенную спину, если совершись ошибку — тебя не осудят, а помогут все исправить. Твоя жизнь и смерть теперь рыцарство. Когда ты умрешь — тебя оплачут и сожгут, как требует обычай, после чего ты окажешься в сказочных Прериях, предназначенных только для Рыцарей. Твой путь будет трудным и мучительным. Ты станешь воином и избранником, ибо только избранный может стать частью этой организации, что борется со Злом вне времени и пространства.       Это и сломало Одиннадцать, думала Макс. Кинутая всеми, запутавшаяся, она стала терять себя в водовороте интриг и битв. Времена, когда Рыцари были мелкой шайкой кажущихся сумасшедшими бездомных, заброшенных в незнакомый мир, прошли. Для Одиннадцать же прошло детство. Пробил час, когда каждому предстоял выбор, и Одиннадцать, самая сильная из членов Ордена, его сделала. Её сломали, прогнули под себя, чтобы она делала то, что нужно. Чтобы она стала величайшим героем, которым никогда не желала становиться. В какой-то момент психика Одиннадцать дала сбой. Она поняла, что единственная угроза для Вселенной, это сами Рыцари, устраняющие угрозы поменьше и выставляющие их за большие. Убить их всех — значит освободиться. Убить их всех — разорвать круг бесконечных войн.       Так Макс видела ситуацию. Но тогда, когда Одиннадцать окунулась в безумное насилие, и полилась кровь друзей и знакомых, родных и любимых, она не думала ни о чем, только о том, как ей, черт возьми, хочется жить. Она помнила труп пухленького сероволосого парня со вдавленными в череп глазами раздроблёнными костями. Его рот застыл в крике, его руки и ноги были согнуты, точно не имели никаких ограничений, и под разбитым затылком поблескивала лужа темной крови. Макс переступила через него, оглядывая поле боя и оставляя за спиной коридоры, усеянные мёртвыми телами. Она помнила и как бежала, и как какой-то сбрендивший герой подорвал себя вместе с Одиннадцать, надеясь таким образом убить её. Но она восстала из пепла, пусть ей отрубили кисти, пусть она обгорела.       Макс все равно её любила. Мы можем сломать человека морально или физически, мы можем его буквально уничтожить, сделать безликим монстров, поверившим, что его предназначение лишь в одном — убивать. Но сердцу не прикажешь. И Макс, любившая Одиннадцать даже такой, отлично все понимала. Она видела тела, скорбела и надеялась, что те, кто спасся, сейчас в безопасности и восстанавливает силы.       За это Одиннадцать не любили, боялись, может, и ненавидели. Но ей доверились в финальном бою и пожалели об этом. Столь фатальная ошибка относительно сошла всем с рук кроме Оди. Теперь она была вынуждена закрывать разломы каждый раз, когда они открывались, погружаясь в соблазнительные потоки Силы.       Она проснулась снова, уже перевёрнутая спиной кверху и в задернутой к затылку просторной рубахе. Чьи-то руки скользили между лопаток, как сыр по маслу, и теплотой прикосновения перекрывая стоны ноющего тела. Сон был неспокойным. Он родился из разочарования и принёс с собой воспоминания о резне, учиненной любимым человеком. Макс издала тихий вздох, словно раня легкие ножом. Руки остановились. Одиннадцать, серая лицом, застыла и стала похожа на мраморную статую. Макс осторожно повернула голову. В желтом ореоле, посреди разгромленной гостиной, стояли люди. Мужчина с ниспадающими на плечи русыми волосами и короткой бородой, женщина с морщинами по всему лицу и человек одного с Оди и Макс возраста, пухлощекий, с серьёзным и печальным блеском в глазах. Четвёртым был Лукас со своей темно-бронзовой кожей и пустым взглядом.       — Доброй ночи, соня, — сказал он и попытался улыбнуться. — Мы тебя… ждали.       Одиннадцать молчала.       Стив подошёл, сел на колени и сплёл свои пальцы с пальцами Макс. Мэлфилд хотела порадоваться, но разверзшаяся в грудь бездна была слишком огромна для искры радости. Стив ей стал старшим братом с мозгами как у многодетной мамочки. Вероятно, узнав каким-то образом, что Макс ранена, он на ультразвуке понёсся к ней, обгоняя даже Дастина и Лукаса.       — Ну, ты жива, — неуверенно произнес он, не зная, как поддержать. — Круто!       — Ага, — Лукас исподлобья посмотрел на Одиннадцать. — Просто супер.       — Ещё мази, Джойс. Пожалуйста, — не обратив внимания на чужую злобу, попросила она.       Ей дали горький чай, пахнущий целебными травами, и волна облегчения захлестнула Макс спустя время, когда руки Оди перестали массировать место удара. Макс никогда не чувствовала себя хуже, как после возрождения. Но теперь все изменилось. Она чувствовала себя ещё более безнадежно хлипкой и слабой. Её душа трепыхалась в тесной грудной клетке, не собираясь мириться со случившемся и не воспринимая слова Одиннадцать о мальчике, как что-то само собой разумеющееся. Обида, словно яд, отравляла её.       А потом все ушло. И там, на грани яви и сна, Макс одним приоткрытым глазом наблюдала, как Лукас вбивает Одиннадцать в дверь, приподнимая, и что-то громко говорит, если не рычит, как Дастин пытается оттащить его. Только общими усилиями друзьям удалось освободить Одиннадцать. Стив яростно зашептал. Лукас оттолкнул его. Джойс встала между ними. Одиннадцать медленно скатилась по стене и сгорбилась.       — Она пыталась её убить…       — Почему ты так долго не закрывала порталы?..       — Все небо в дыму… днем будет темно…       Оди просто испугалась. Оди, она… она не совсем в себе. Её душа не исцелилась после всех потрясений прошлого. Она потеряла многих друзей и сделала выбор, который разрушил мир. А теперь сын Векны, что одним своим существованием может поставить на кон существование Ордена. Макс хотела оправдать Одиннадцать хотя бы перед собой, но вот в чем соль — ей не хотелось, чтобы у Одиннадцать было оправдание. Ей хотелось обвинять её во всех своих проблемах и жалеть себя.       «Я всегда хотела помочь. И вот так она мне отплатила? Попыткой убийства? После того… после всего, что мы пережили? Где та Одиннадцать, ради любви предавшая Рыцарей и вернувшая меня с того света?», — Макс желала заплакать, но глаза остались сухими. Казалось, сердце из груди вырвали. Она чувствовала себя преданной и бесконечно одинокой, как унесённый в океан бумажный кораблик.       Друзья ушли. Джойс обещала зайти позже. Все были злы. Лукас обещал убить Одиннадцать, когда Дастину и Стиву удалось выволочь его из дома, он обещал убить её, если с Макс ещё что-то произойдёт. Макс не ожидала от него такой преданности после того, как его сын умер по её вине, а жена повесилась от горя. Одиннадцать, ничего не говоря, принялась за уборку, которую Джойс начала, стоило ей ступить за порог. Ночной воздух кусался, трепал волосы. Макс хотела накинуть на себя одеяло, но боялась пошевелиться. Он поцеловал её красную кожу, лизнул по губам, страдающим от жажды. Одиннадцать поставила мебель на место, мусор вымела и выкинула, и все равно между досками поблескивали осколки стекла.       — Я виновата, — заметив, что Макс не спит, произнесла она. Поставила метлу на место, отряхнула руки, убрала упавшие на лицо пряди. — Мне нет оправдания. Ни то, что я испугалась, ни то, что я была на взводе. Прости, если сможешь.       — И это все? — Макс слабо хмыкнула и повернула голову к стене. — Великолепно, Оди.       За этот сарказм она чувствовала вину. Одиннадцать не хотела этого. Так почему Макс считала иначе? Почему она думает, будто Одиннадцать намерено причинила ей вред? Она каждый день исправляет свою ошибку и презирает себя за все смерти, выпавшие на их долю. Почему Одиннадцать должна извиняться ещё и за такой пустяк?.. Нет. Макс захотела себя поцарапать. Это не пустяк. Она сделала это? Сделала. А значит, может ещё раз и ещё, пока не войдёт в привычку.       — Я… — Оди осеклась. Зажмурилась. — Все ещё болит?       — Да.       Ужин был испорчен. И это расстраивало мелочную душу Макс больше всего.

***

      Став старше, она много думала о них с Одиннадцать, иногда в непристойном ключе. Когда мечта быть рядом с любимой стала реальностью, мысли о сексе стали чаще. В какой-то момент Макс совсем не могла не думать об этом. Видя Одиннадцать, она видела её, заслоняющую тусклый белый свет лампы и ощущала её крепкие руки на своих запястьях. Она представляла, их обеих, маленькую постель, пошлую позу и страпон. Даже сейчас, думая об этом, между ног становилось горячо и мокро. А раньше Макс сходила с ума, представляя, как она, встав на колени и упираясь руками в мягкое одеяло, позволит страстно себя трахнуть.       Увы, Одиннадцать не интересовал секс ни в каком виде. Майк ничего не добился от неё. Бывшая девушка не добилась. Макс не добилась и не добьётся. Одиннадцать не боится, ей не противно, ей просто это не нужно. А просить, чтобы незаинтересованный человек незаинтересованно занялся с тобой любовью… что может быть унизительнее и печальнее?       Макс стёрла слёзы. Она держала обиду даже за это — незаинтересованность. Возможно, врожденную неспособность к сексу, возможно, что-то психологическое. Не ужасное. Не болезнь. Но человеку, которому не суждено испытать первый секс вместе с любимой — как бритвенно-острая льдина под ребром. Она думала о том, как в двадцать один год, на свой День Рождения, понадеялась, что Одиннадцать хотя бы притворится возбужденной и завалит Макс в постель, но когда поняла, что это невозможно — попыталась напоить Одиннадцать и раздеться перед ней. Все это время Макс считала себя недостаточно привлекательной. Обвиняла свою лёгкую полноту, веснушки, возвращение из мёртвых. Быть может, Одиннадцать видела в ней не живую, а восставшую мертвую, и ей было противно думать о сексе с зомби? Макс нередко проводила время у зеркала, сминая груди, рассматривая свою спину и бока. Она приходила к выводу, что слишком бледная, как мертвячка, и в ней не хватало сексуальности.       А Одиннадцать не хотела просто потому что не хотела.       Сегодня Макс волей-неволей вернулась к мыслям о невозможном, только попыталась сделать девушку под собою безликой, как у неготовой восковой фигуры. Не вышло. В воображаемой красавице все ещё читались черты Одиннадцать. Наконец она заснула, избавившись от ощущения неправильности, если так можно выразиться, в спине.       Скрипнула дверь, но Макс все равно проснулась и во тьме увидела Одиннадцать. Та шла, шатаясь, к спальне, затем резко повернула и села за стол, так что были видны её покрывающие мокрый плащ волосы. Кто-то на месте Макс гадал бы, что случилось, и почему она согнулась так, словно собиралась заснуть сидя, уткнувшись щекой в руки. Только вот Макс все знала. Одиннадцать вызвали на разговор, намекнули, что, если она не будет исполнять свои обязанности, придётся ужесточить меры — Одиннадцать ведь монстр, неукротимое животные, и раз она плохо себя ведёт, то должна понести наказание. К примеру, наденут на неё ошейник с электрошокером. Или нанесут на кожу магические руны. Или бог знает что ещё. Затем Макс подумала и пришла к следующему выводу — сразу после Одиннадцать отправилась проведать свою наставницу-овоща. Ничего, кроме покромсанного, уродливого, кожаного мешка с костями она не обнаружила. Поиски во тьме не дали результатов. Женщина, ставшая Йодой для Оди, умерла вопреки бьющемуся сердцу.       Приколоченный гвоздями к оконной раме брезент не спасал от ветра и дождя. Макс было холодно. И она попробовала заснуть так. Она почувствовала, как одеяло над ней шевелится, задевая спину, кто-то поправляет подушку под головой. Затем садится рядом — скрипнули ножки стула по полу, взвыло старое сидение. Одиннадцать погладила костяшками пальцев её лицо, заставив сердце сладко екнуть, и вздохнула. Макс не верила, что нынешняя Одиннадцать способна нежность.       — Ты спишь, — начала она. — И не услышишь, о чем я скажу. Мне стыдно. Я ненавижу себя. Я должна держать себя в руках, заниматься своей работой, быть… быть ответственной, как учил Хоппер. Я никогда больше не использую на тебе Силу, клянусь, и ни за что… никогда… — запинаясь, тяжело дыша, готовая вот-вот заплакать, Одиннадцать прошлась рукой по её плечу. — Я не дам тебя в обиду. Ты вольна быть собой, и я приму все, что ты скажешь. Я холодная. Я безэмоциональная. Я жестокая, раз готова убить ребёнка. Я не хочу семьи и не хочу секса, противореча твоим желаниям. Я знаю, Макс. Я — говно. Но также я знаю, что… если с тобой что-то случится, не важно, будем ли мы ещё вместе или нет, я помогу тебе. Я убью каждого, кто тебя тронет.       Одиннадцать отнесла стул к окну, села на него и нырнула в поток.

***

      Макс встала на ноги уже на следующий день. Небо действительно стало чёрным, в воздухе плавали хлопья белого пепла, и город стоял на ушах с того момента, как Совет объявил собрание. Она шла против толпы вооружённых мужчин, вооружённых женщин и безоружных детей, то ловко лавируя между телами, то грубо толкаясь. На сегодня магазины, ларьки, ресторанчики и прочие места для развлечений были закрыты. Вся инфраструктура замерла.       — Значит, сын Генри.       — Векны.       — Это одно и то же, придурок, — друзья собрались в маленьком райском уголке, о котором до тех пор знали только Стив и Дастин. Это было их место, полное консервов, видеоигр, приставок, виниловых пластинок, сухого льда, мороженого и кассет с клубничкой — в общем, настоящая помойка, вдолблённая в громадное, как Иггдрасиль, дерево. Стив поставил чайник на плиту, чиркнул спичкой. Дастин и Макс сидели напротив друг друга, и между ними стояла миска конфет с разными вкусами Берти Боттс. — Когда Джойс обещала зайти?       — Как всегда: когда-нибудь, — буркнул Дастин и тут же повеселел, встретившись со смешливым взглядом Макс. — Рад, что все обошлось!       — О да, — не отвлекаясь от чая, сказал Стив. — Признаюсь, я думал, ты до утра не протянешь.       Лёгкое веселое настроение тут же улетучилось. Итак, Кхамул был на пороге войны, Вселенная чуть не встретила новый Армагеддон, и все в момент, когда Одиннадцать была эмоционально нестабильна и чуть не пришила свою девушку. Теперь солнца не видно, утром темно и ужасно холодно. Класс.       — Сын Векны, — вернулась она к теме разговора. — О нем что-нибудь известно? Удалось что-нибудь выяснить за ночь?       — Придумаешь тоже, — приуныл Дастин. — Кроме того, что ему десять и он родился на улице, мы ничего не знаем. Честно, я представить не могу, как Векна, не выбираясь из Изнанки, зачал ребёнка, и давайте опустим тему о его, кхм, способности к размножению. Если это не уловка, то Генри — или Векна, или Один, — никак не мог. Одиннадцать все это время следила за порталами да и Уилл тогда был жив, он мог почувствовать его присутствие на Этой Стороне.       Глупо было спрашивать.       Макс вспомнила Уилла с его короткой причёской под гриб, шорты и облегающую полосатую кофту, и прикусила губу. Все это началось с него. Но, увы, не закончилось. Вспомнила Майка и как потягивала ему руку помощи в страшном бою и как он её с готовностью принял, вынимая охотничий нож, чтобы прикрыть ей спину. Ей стало не по себе.       — Начнём с того, — прервал недолгую тишину Стив. — Зачем ему вообще ребёнок? Если он и нашёл способ его заделать, вряд ли это был просто зов природы.       Дастин щелкнул пальцами.       — Ему нужен помощник в этом измерении. А раз Одиннадцать не сотрудничает, то будет его сын, — сказал он. — Общение между Изнанкой и нашими мирами возможно посредством телепатии, которой обладают Оди и Векна. Если ребёнок унаследовал силы отца… он может общаться с ним! Векна может его подначивать против Рыцарей, убеждать найти Одиннадцать, убить и помочь папаше открыть Врата!       Макс состроила кислую мину. Нет, если бы Векне был нужен воин в тылу врага, он бы ничего не сообщал Одиннадцать. Но ещё больше её беспокоила не этот странный поступок Векны, а то, что мальчик оказался у самых подходящих людей. Они предали Орден, Орден предал их. Два убийцы. Один обладает Силой, одной из её течений, другая обращается драконом. Опять же, знают ли они, какое зло приютили? Знают ли, кто отец мальчика?       — Чай готов!       Макс Мэлфилд пила, не обращая внимания на вкус. Напиток обжигал язык, на это тоже было все равно. Сперва она решила обсудить с друзьями насущные вопросы. Теперь, когда стало ясно, что абсолютно никто ничего не знает, нужда в общении отпала. Она хотела вернуться домой, завернуться в одеяло и зачитаться первой попавшейся на глаза книжкой. Лишь бы без всего этого…

***

      Все вернулось в привычную колею. Через пару дней, когда тучи развеялись, Рыцари отбросили панику и усилились на случай непредвиденной ситуации тренировки, Макс провожала до дома свою старую знакомую. Вы её не знаете, ведь она из другого мира, но Макс и многие другие знали. Когда началась последняя битва с Изнанкой, она была в эпицентре событий, она была одной из тех, кто установил капкан, не зная этого. Они говорили долго, и в основном её собеседница сокрушалась об ошибках, совершенных тогда. А Макс не понимала, почему все сваливают на одну Оди.       Они распрощались у самого крыльца, и Мэлфилд пошла своей дорогой, прижимая корзину с хлебом к себе, сгибаясь, будто раб под плетью, и думая о чем-то своём. Мысли одна за другой наполняли её израненное сознание. Слова Одиннадцать. Недо-Антихрист. Угроза Апокалипсиса. Состояние Одиннадцать. Собственные чувства. Промелькнула мысль бросить все и умчаться в другой мир, где нет Рыцарей и Одиннадцать, найти мальчика и все у него узнать. Или сжечь вообще все мосты и забыть.       Она прошла мимо граффити с распростертыми оранжево-желтыми крыльями, нарисованными аэрозольной краской, обернулась и успела прочитать: «Крыльев Огня всем сломленным! Мы выдержим!». Она видела, как с места маленького, но милого преступления, улепётывают мальчишки. У одного руки были в перчатках, русые волосы, что развевались при беге, и один глаз серый, а другой карий. Макс знала его отца и думала, сообщать ли о баловстве его сына или не стоит.       Она пришла домой, скинула ботинки и босиком прошла в комнату. Одиннадцать сидела, закрыв глаза чёрной повязкой, и из её носа текла струйка крови. Все произошло стремительно. Макс поняла, что они не одни, когда чужая тень мелькнула на полу их спальни, сняла меч, висевший над камином, и преградила нарушителю дорогу.       — Он свой, — услышала она голос Одиннадцать, приставив к горлу лысого мужчины серебристое острие. Мужчина медленно поднял руки над головой.       — Да. Свой.       — Привет, Аанг, — с этими словами Макс, успокоившись, убрала меч. — Давно не виделись.       — Это потому что я частенько вылетаю из города, — улыбнулся он.       — Ты зашёл через окно?       — Мне нужно было кое-что оставить своей драгоценной названной сестрёнке, — Аанг выглянул из-за плеча Макс. — У тебя отличная защитница.       — Знаю, — ответила Одиннадцать бесцветным тоном, но и так умудрилась вызвать у женщины насыщенный румянец. А затем сняла с себя повязку, вздохнула и повернулась к брату. — Ты закончил? Можешь идти.       — Ещё кое-что, — с этими словами Аанг резко вытянул руку, и пламя, сорвавшееся с его кожи, метнулось к камину. От неожиданности Макс вскрикнула и отскочила. Огонь занялся на свежих поленьях, лизнув на мгновение кирпичную кладку и быстро тухнущими искрами осыпавшись за чугунную решётку. Аанг, довольный произведённым эффектом, пояснил: — У вас просто страшно холодно! Вот я и подумал…       Одиннадцать, видно, привыкшая к необдуманным поступкам Аанга, прижала руку к разболевшейся брови и попросила:       — Вали уже, господи!..       Странный лысый человек с голубой стрелой, идущей от скрытого воротником затылка до лба, выпрыгнул из ближайшего окна, вызвав у Макс ещё больше вопросов. Одиннадцать никак не отреагировала на выходку Аанга. Она встала, сладко хрустнув спиной, размяла пальцы рук и ступни, словно приклеенные к стене, потрогала копчик. Макс к тому времени добралась до сумки, которую Аанг оставил на столе и увидела, как из неё выглядывает горлышко бутылки из темного стекла. Одиннадцать вошла следом и настороженно нахмурилась. Макс достала бутылку.       — Вино, — решила она. — Судя по всему из нашего мира или похожего на наш, — она посмотрела на этикетку. — Если и есть такой бренд, все же не в нашем.       Румянец играл и на щеках Одиннадцать.       — Ты просила занести вино?       Одиннадцать достала из сумки пачку вафель «Eggo» и маленькую сапфировую звездочку с розоватым оттенком. Макс застыла, выпучив глаза.       — Нет, — буркнула Одиннадцать. — Только вафли и присниллы, — она перевесилась через окно, но там уже никого не было. Макс уставилась на бутылку, в которой, как застывшая кровь, находилось красное вино, наверняка дорогое и невкусное. Макс никогда не нравились вина, однако она могла осушить бокальчик-другой, если день выдался тяжёлый. А сейчас не то что день — целая жизнь оказалась катастрофой. Одиннадцать пожала плечами, села перед камином и снова завязала глаза. Макс со вздохом достала из комода глиняные стаканы и налила в каждый немного, так что вино плескалось на донышке.

***

      Она подошла к камину и уселась в одно из кресел возле огня. Похлопала женщину по плечу. Она сняла повязку. Протянула Одиннадцать стакан, и та, секунду глупо глядя на руку Макс, приняла подношение и сделала глоток.       — Если хочешь, можешь сердиться на меня. Наверное, я это заслужила, — пожала она плечами. Слова, о которых Одиннадцать точно потом пожалела, больно укололи Макс. Да, она злилась, но также проглатывала свою обиду. Она вставала для шага вперёд, сотни раз оборачиваясь и думая, как бы хорошо было лично ей, будь Одиннадцать другой. — Я просто хотела завести разговор…       — Я слышала, что ты говорила мне, пока я спала, — призналась она. Одиннадцать замерла, смотря на тлеющие поленья. Взгляд ничего не выражал, как стекла, отражающие лишь окружающую их действительность. Некоторое время она с молчаливым укором наблюдала за огнём, как за обидевшим её человеком, а потом, сделав ещё глоток, заметила:       — Я трижды успела подумать, что легче исчезнуть из твоей жизни, ведь я не могу дать тебе того, что тебе нужно. И я боялась сказать об этом. Думала, ты сочтешь это глупым.       — Мне бы хотелось сказать об этом первой, — Макс почувствовала досаду. Даже здесь Одиннадцать была лучше неё, храбрее. Она сказала ровно то, о чем хотела сказать Макс, и теперь слова, зреющие на языке все эти дни, не имели веса. Все зашло слишком далеко, чтобы они обе могли играть в прежние игры, быть несерьезными к чувствам и принимать несерьёзные решения. И все же, если бы такое было возможно, она бы согласилась. С радостью. — Я чувствую себя ненужной. Ты герой. Ты сильная, самая сильная из Рыцарей. Они боятся тебя и пытаются держать на поводке. И ты поддаешься лишь потому что у тебя правильно настроенный моральный компас, ты желаешь все исправить и тебе есть, ради кого бороться. А я… я просто Макс.       Даже мальчик в перчатках имел силы. Даже лысый. Даже убийца, взявший под опеку сына их врага. Макс же — это Макс, ни прибавить, ни убавить. Рука сама скользнула по веснушчатой щеке, и губы задрожали. Отвернувшись, она пнула конец торчащего из камина полена — и пламя взметнулось с новой силой, во все стороны полетели искры. Одиннадцать смотрела все с тем же укором, и теперь этот взгляд целиком принадлежал Макс.       — Я чувствую себя… не совсем собой. Я ограничиваю себя ради тебя и не стыжусь этого, Оди. Но с детской надеждой я фантазирую, как ты заметишь меня, мы окажемся в невероятном приключении, и у нас все будет как у нормальных пар в романтических фильмах, — и, опережая оскорбительные предложения, которые всеми своими прошлыми словами подразумевала Одиннадцать, добавила: — Нет. Мне не нужен секс с нелюбимым человеком. Мне не нужна одна ночь с проституткой, тем более, что проституции в Кхамуле, хвала Господу, нет. Я не хочу заводить роман на стороне, потому что это противоречит моим принципам и потому что я люблю только тебя.       Почему правду так трудно произносить?       Несколько ужасных мгновений Макс боялась, что Оди неправильно её поймёт. Но почти сразу же сообразила, что она увидит в её словах именно тот смысл, которых Макс в них вкладывала. В течении многих лет она понимала её чувства, но всегда хранила молчание. Она не отвечала взаимностью. Все изменилось, когда Макс смирилась.       — Аанг был прав, — нарушила молчание Одиннадцать. — Ты мой защитник. Ты вытерпишь любой удар, и когда бью я, и когда бьют все остальные. Прости, что я не могу отплатить тебе самым малым.       Поражение. Они зашли в тупик. Макс сделала большой глоток, обожгла глотку и со слезами на глазах откинула голову на мягкую спинку красного кресла. Одиннадцать с решимостью тупого барана потревожила старую рану ржавым консервным ножом.       — Я хочу, чтобы мы забыли этот разговор и события последних дней, — голос срывался оползнем с горы. Макс думала: если она сейчас же не окажется в одиночестве, то позорно разревётся перед Одиннадцать. — И давай переведём разговор в другое русло. К примеру, почему ты не исцелила меня?       — Макс…       Макс держалась с достоинством. Не пролила ни слезинки, сохранила ровным лицо, не позволила крови прилить к щекам.       — Что?       Одиннадцать отставила стакан в ноги и снова ударила женщину, на этот раз тем, что поддалась не произнесенной мольбе и услышала то, что Макс вкладывала в свои слова.       — Все в порядке. Я не стала исцелять тебя, не уверенная, что ты захочешь повторить… прошлый опыт из-за такого пустяка.       Да, спина была пустяком, но не были пустяком выброс энергии, пригвоздивший Макс к стене и испытанная вспышка боли, промчавшейся по каждой клеточке тела. Хотелось сказать об этом. И Макс промолчала, не собираясь усугублять ситуацию. Жизнь есть великий круг, и люди обречены повторять то, что сделано раньше. Чем старше Макс становилась, тем чаще соглашалась с эти суждением. Она продолжит наступать на грабли, на которые наступала в прошлом, будто забывая, как это неприятно — получать по носу. Она либо повзрослеет и перейдёт из круга повторяющихся обид в новый круг, либо останется в старом. Обречённая снова и снова думать о невозможном и все равно любить, словно выбора нет.       Есть то, что не в силах Одиннадцать. К примеру, переступить через себя, стать той, кем хочет видеть её Макс. Но есть и другие, то, что способен сделать каждый человек. Вернее, не сделать.       Одиннадцать дёрнулась, кажется, собираясь обнять её, и тотчас остановилась, села обратно и прикусила губу.       — Мне жаль. И стыдно.       — Ты не должна стыдиться того, кто ты есть, — ответила ей Макс, подумав, что нагло манипулирует Оди. Она не должна стыдиться того, что не хочет того же, чего хочет Макс, при этом Макс всячески намекает, как это бездушно, бесчеловечно — не принимать желания партнёра, не пытаться их исполнить. И все же хорошо, хорошо, что Одиннадцать не идёт на поводу Макс. — Но я бы хотела, чтобы ты кое-что сделала.       Женщина замерла. Макс сделала глоток для отваги и произнесла:       — Не убивай мальчонку, если ваши пути пересекутся. Пока он ничего не сделал. Он невинен, и заслуживает жизни.       — А, допустим, — она сверкнула глаза. — Он убил Рыцаря? Пришёл и просто убил?       Макс подумала: наверное, у него была бы причина. Его опекунов прикончили бы мстители из Ордена. Его похитили, и он разозлился. Но если он убил просто потому что захотел, потому что так сказал ему голос в голове или красный сон о мужчине, обросшем лозами…       — Тогда да, — Макс судорожно вздохнула. — Убей его, если потребуется.       — Ничего не обещаю, — голос её стал жестким и шершавым, как покрытый изморозью покорёженный металл. Он хлестнул Макс, давая понять: пора заканчивать разговор. Истерика все ещё билась в её теле, плачем рвясь из горла и стискивая легкие. Дрожащей рукой она поднесла стакан ко рту, осушила его и встала, на миг пошатнувшись. Хорошее вино, подумала она. Надо бы узнать, где засранец его взял.       «Ничего не обещаю. Тварь, — это слово само возникло, Макс не хотела даже мысленно обзывать Одиннадцать. Но теперь не могла отделаться от чувства, что это не она случайно манипулирует Оди, а Оди ею, причём, совершенно осмысленно. — Я просто попросила, чтобы ты не трогала ребёнка. Неужели Сила действительно выжгла тебя, оставив только страх и гнев?».       Приснилл в её руке ловил свет огня. Одиннадцать любовалась им, перебирая между пальцами. Присниллов было три, все в распоряжении Рыцарей, и использовались для связи через сны. Одиннадцать что-то задумала? Может, что-то касательно сына Векны? Горько. Как все это горько. Теперь Макс видела, что они стоят на тонущем корабле. Вокруг неё рушился мир, о котором она мечтала и который оказался не таким, как та ожидала. Она налила себе ещё и выпила содержимое стакана одним махом. Терпкое вино обожгло глотку, слабый вкус винограда играл на языке. Голова закружилась.       Не стоило сдерживаться. Она не одна в этих отношениях, их двое, и двое должны понимать друг друга. Но выходило не так, словно Макс всегда молчала или говорила тихо и сухо, как будто её чувства ничего не значат или глупые, детские. И Одиннадцать всегда предлагала варианты, которые Макс не нравились. Хочешь секса? Трахни кого хочешь, но не меня. Ребёнка? Тут сложнее, но, если хочешь, найди где-нибудь, не знаю как, и воспитывай в своё удовольствие. Вот так легко все было. А тупица Макс от чего-то волнуется!       В данный момент решалась судьба другого ребёнка, и все как всегда: для Макс это важно, для Одиннадцать — ничего существенного, она просто убьёт его, ведь он сын её злейшего врага.       И все эти тайны!       И неконтролируемые эмоции!       И жертвенность, доводящая чуть ли не до смерти!       Если Одиннадцать любит её, почему ведёт себя холодно и жестоко?       — Я люблю тебя, Оди, — сообщила Макс и замерла, дожидаясь ответа. Никто не ответил. Одиннадцать слушала треск поленьев, вкушала запах горящей древесины и смотрела в темноту своей чёрной повязки. Это было и ударом под дых, и пощёчиной. Вали уже, Макс. У меня всегда найдётся занятие поважнее выяснения наших отношений, тем более, что я сказала все, что хотела.       «Я трижды успела подумать, что легче исчезнуть из твоей жизни, ведь я не могу дать тебе того, что тебе нужно. И я боялась сказать об этом».       И Макс прорвало. Взгляд стал нечетким, мыльным, глаза увлажнились, горло сжалось. Макс согнулась и, раскрыв широко рот в немом вопле, закрывая его рукой, расплакалась. Её живот сворачивало, как будто в него снова и снова вонзали нож, спина пылала, помня об ударе, и колени дрожали. Слёзы, их было так много, и все лились из Макс, капая на обкусанные губы жидкой солью и щекоча шею. Она хотела умереть на месте, главное не чувствовать распирающей её гигантской пламенной и увитой шипами глыбы вместо сердца. Тупая истеричка. Всего лишь тупая истеричка.       — Я знаю, глупо сомневаться… я знаю… ты любишь меня, ведь ты так сказала… ты держала меня… ты обнимала… а я… неблагодарная… плачу и думаю, как ненавижу тебя… твои силы… твои желания… твою суть… — она задыхалась. Ей стало все равно, что подумает Одиннадцать. Её била дрожь, знобило, когда было слишком жарко. — Но если бы ты знала, как бывает тяжело… как ты нужна мне, та самая ты, что спасла меня…       Рыдания душили.       — Я чувствовала, чувствую себя такой уродливой… я… мне кажется, что это моя вина, что я загнала себя в твои рамки или что ты меня не держись, но я себя да, и, и… я хочу, чтобы все это кончилось, но я не хочу, чтобы ты убивала мальчика, не хочу, чтобы ты изводилась и не хочу изводить себя… если бы я могла перестать хотеть всего того, чего хочу, я бы перестала, только это невозможно…       Она упала в чьи-то объятия, и тёплые руки обхватили её тело. Волосы Оди были мягкими, хоть и сальными и спутанными, а дыхание пахло выпитым вином и горело на заплаканном лице. Макс не заметила, как любимая подошла к ней, и так ослабела, что не смогла выбраться из её цепких рук. Она не заметила и как обе они упали на пол. Яркий свет камина разлетелся кусочками янтаря, и Макс ослепла, не переставая плакать.       — Я должна любить тебя, не касаясь и принимая все, как должное… и я не могу заставить тебя, это неправильно и омерзительно… и у нас никогда не будет семейного счастья, которое, видимо, обрели даже те убийцы, что было даже у Лукаса…       «Я сильно рискую, если отвлекаюсь», — так должна была ответить ответственная Одиннадцать, которая осознает опасность, грозящую мирам, если Генри Крилл вернётся.       — Я тоже люблю тебя, Макс, — сказала она. — Плачь, плачь, родная… я никуда не тороплюсь. Прости… да… прости за это… и за это…       — Ты говоришь это, потому что я мешаю тебе! — она хотела ранить Одиннадцать, но промахнулась. Женщина прижала её теснее к своей груди и закрыла глаза.       — Я кругом виновата. Прости за все это. Я не хотела оскорблять твои чувства, даже не думала, какую боль приношу тебе… — несколько горячих капель упали на лицо Макс, смешавшись с её слезами. — Ты не мешаешь. Ты нужна мне… как… ну, если бы я тонула, мне требовался воздух, так же нужна мне ты. Без тебя я бы не выжила…       Тьма в её глазах мешалась с рыжим светом, и Макс отдалённой частью сознания подумала — наверное, эта тьма видна и во взгляде другого супер-ребёнка. Одиннадцать наверняка думала сейчас о детстве в хоукинской лаборатории, о юности, проведённой в битвах со Злом, и обо всех, кого не спасла. В ней уживалось столько всего, с ней случилось слишком много странного, плохого и хорошего, и страшно было представить, как груз этих прожитых дней держится на сотрясаемых плачем плечах.       — Ты все, что у меня осталось, Макс. Ты. Только ты.       В жизни каждого человека случаются моменты, о которых потом не хочется вспоминать. Один из них случился прямо сейчас. «Макс» звучало томно, с шипением на конце, с нежным, как лепестки весенних цветов, «М». Одиннадцать не играла роль. Она была самой настоящей из всех Одиннадцать, встреченных за эти годы. Но Макс знала: ей никогда не захочется возвращаться к этому дню, когда она сорвалась, обнажив перед Одиннадцать свою гнилую душу.       Оди сидела, Макс лежала, опустив голову на её плечо и разметав волосы по её руке. Она жалко вдыхала сладкий, пусть душный и густой, живой воздух. Под рёбрами пульсировала боль, горло раздирало от жажды. И постепенно Макс Мэлфилд успокаивалась. А когда расплакалась любимая, обвила рукой её шею и обняла. Между их сердцами простиралась пропасть из плоти и костей.       — Обещай больше меня не оставлять…       — Обещаю… я обещаю…       Она поняла, что не одна нуждалась в помощи. Одиннадцать всегда была нужна Макс, как Макс была нужна Одиннадцать, и они, как звенья одной цепи, не существовали одна без другой. Они никогда не теряли свою цельность. Макс подумала, как сложно жить на грани смерти, падая почти замертво, теряя себя и желая окунуться в это могущество снова. Стать единым с Силой, серебряной рекой магии, существующей вне материальных измерений. Кхамул вздрогнул, и Одиннадцать открыла глаза. Вероятно, сейчас их разлучит новые открывающиеся разломы.       И Макс была готова отправить Одиннадцать на этот бой. Сейчас она ей доверяла больше, чем себе.       — Иди, мой герой, — сказала она. Их взгляды встретились, и Одиннадцать издала нечто хриплый вздох. Улыбка задребезжала на её губах. Макс стёрла мокрую дорожку на щеке, чуть снова не заплакав. А потом поцеловала Одиннадцать, как будто она могла не вернуться из этого боя, и чувствовала, пока их губы соприкасались, что что-то изменилось. Внутри стало легче, спокойнее.       — Все будет хорошо. Обещаю, — повторила та слово, эхом отдающееся в ушах. Она обещала вернуться. В глазах Оди произошёл маленький Большой взрыв — так вспыхивают, прежде чем потухнуть, звезды. Макс убрала в ней некую неисправность, завела сломанное. И Макс отпустила её и дальше могла только наблюдать, как Одиннадцать садится в кресло и решительно, как никогда, завязывает повязку за головой. Это было твёрдое движение, которым вытаскивают меч из камня.

***

      — Оди! Оди!       Она звала её, но она уходила все дальше, и толпа закрывала единственную дорогу к ней, вжимаясь плечами в грудь, хлеща по ногам, врезаясь в колени и живот. Макс чувствовала себя пойманным в сетку зайцем и сопротивлялась, идя против течения людей, проталкиваясь к человеку, которому была нужна её помощь. Она задыхалась и шла. Голова кружилась, перед глазами темнело, и все тело, покрытое синяками, жгло. Макс шла.       Это было маленькое помещение, в которое, точно рыбы в бочку, забились Рыцари, и Одиннадцать тщетно продиралась прочь отсюда, на воздух. На щеке все ещё чернел след от чьего-то удара, на лбу красовалась неровная царапина. Грязные, сбитые в колтуны волосы цеплялись за одежду и оставались на пальцах. Одиннадцать пыталась убежать, но Рыцари не давали ей этого сделать.       Ублюдки.       В тот момент Макс ненавидела их, позабыв о койках с больными, коих было так много, что остальных пришлось расположить на земле, позабыв о горах чёрных мешков, прятавших окаменевшие белые лица павших. Сломанные мечи, оторванные руки, лужи крови, груды костей и мяса, обглоданные скелеты, все это забылось, пока Одиннадцать убегала.       Хоппер, идущий прямо перед ней, не выдержал, обнажил клинок, произвёл выстрел в воздух.       — С дороги!       — Это все ты!       — Тупая сука!       — Я задушу тебя ночью!       — Ты убила моего друга!       Узкая дорога между рядами Рыцарей делалась ещё мельче, как ручей, бьющий через умирающий ключ. Одиннадцать ускорилась. В голову ей прилетел компас — какой-то пират, рыча от бессильной ярости, кинул его через головы товарищей. Когтистая лапа протянулась к ней и зависла перед самым лицом, а в проеме между людьми появилась не то человеческая, не то волчья морда — желтые глаза, острые клыки, выглядывающие из-под губ, щеки и лоб, обрамлённые темно-серым мехом.       Макс ударила кого-то локтем в висок и прошмыгнула вперёд. Оставалось совсем немного. Она успеет. Она поможет им выбраться и не задохнётся.       — Я знал, тебе нельзя доверять!       — Ты предала нас однажды, предала и теперь!       — Разрушитель!       Парень на вид лет семнадцати и с белыми, как соль, волосами, выпрыгнул из гущи с кривым кинжалом в руке.       — За Гарри!       Одиннадцать могла умереть. Она застыла, как громом поражённая, и зрачки её глаз расширились. А потом перед мальчиком появился другой Рыцарь, почти два метра ростом, в порванной синей броне, и выставил щит с американской звездой. Все больше Рыцарей, разумеется, несоизмеримых с тем количеством, что собиралось отомстить ей ни за что, вставали на защиту Одиннадцать.       — Где ты была, когда умирали наши?       «Спасала меня!», — чудовищная мысль вихрем пронеслась в голове Макс и застыла, как цемент. Спасала её. Одну Макс Мэлфилд, ни на что не влияющую, совсем не важную.       — Оди! — Майк и Пятый — второй названный брат Одиннадцать, — оказались совсем рядом, точно переместились, и Пятый схватил девушку за рукав. — Уходим, черт возьми!       — Хоппер! — это кричал Майк, вынимая из ножен короткий меч. Кровь на нем уже засохла, и, кажется, Майк не собирался его отмывать. Он отразил выпад неизвестного противника, развернулся на сорок пять градусов и отразил следующий, последовавший с другой стороны.       Сквозь толпу, грубо толкаясь и порыкивая, скользила фигура с натянутым на темноволосую голову капюшоном. Суровые глаза лихорадочно блестели, рука — за спиной, там, где висел боевой топор. Убийца, безжалостный и беспристрастный, приближался.       — Тишина! Хватит! Прекратить!       Макс больше не шла в сторону Одиннадцать. Как полагается самоубийце, она шла в сторону самого опасного мужчины, которого знал Орден. Ему было за что мстить, но в том-то и суть — Одиннадцать не виновата. Это был общий проигрыш. И этот убийца, что медленно поднимал топор над собою, как тень, тоже был виноват. Возможно, больше прочих. Двое его друзей остались в Изнанке, когда удалось закрыть порталы. Ученица, фактически дочка, лишилась зрения. Четвёртый пожертвовал собой, и его распотрошили голодные твари с Обратной Стороны. Ещё трое близких ему людей тяжело ранены.       Но также Макс знала, что Векна сделал своей марионеткой именно его, и его устами и его руками все и случилось. Рыцари мечтали отомстить Векне после того, как тот забрал память у их товарищей, в том числе и Робин Бакли, и они решили — раз они собственными силами вернуть не могут, значит, можно силами Изнанки. Убить Векну или Истязателя Разума или заставить их (его?) сделать это, дело с концом. Был собран портальный бур на подобии того, что видели Стив и Дастин в русской лаборатории под Хоукинсом, и активирован…       А все это оказалось ловушкой.       Аанг был уже рядом с Пятым и Одиннадцать — лишь заалели крылья его планера, подул резкий, как нож, ветер, и тогда действительно началась драка. Лукас и Нэнси тоже были неподалёку и помогли расчистить дорогу, чтобы увести Одиннадцать.       Макс швырнула нож.       Убийца резко развернулся и голой ладонью перехватил его за заточенное серебристое лезвие, так что пошла алая, кажущаяся чёрной кровь. Острие блеснуло совсем рядом с его глазом. Ни один мускул на его лице не дрогнул, ни боль, ни шок не отразились на нем. На мгновение Макс показалось, что он вообще не человек. Он сильнее сжал пальцы на ноже. Кровь пошла быстрее и, лопаясь тонкими вязкими струнками, покапала на его ботинки. В его глазах горел звериный гнев, и скалились желтые зубы. Он смотрел на неё, и ничего, кроме Макс Мэлфилд, для него не существовало.       Он отбросил её нож и, роняя крупные капли крови, скрылся.       Макс стояла, не дыша, не зная, как ей пережить этот ужас.

***

      Кусочки пазла собрались позже, когда он прижал её к стене, приставив к шее лезвие топора, и спросил, низко наклонившись к её уху, какого черта она жива. Макс числилась мертвой. Её труп видели. А потом видели, как на следующий день она вернулась в битву, и с нею рядом бежала Одиннадцать.       Он порезал её щеку, сказав:       — Зря я научил её этому.       Через пару часов Рыцари поймали убийцу и под руководством нового предводителя собрались повесить его и его ученицу. За прошлые прегрешения, за давнее предательство, дезинформацию и якобы способствование противнику. Макс, ставшая изгоем как Одиннадцать и парочка душегубов, наблюдала со стороны. Они сбежали в пустой, необжитый мир, где ещё можно было спастись от нападков со всех сторон. Убийцам надели на шеи петли, верёвки туго обмотав вокруг острых камней в отвесных чёрных скалах. Под ногами — мокрый песок, в волосах — солёный ветер. Шумело море, перекрывая голос оратора.       Их собирались повесить, и их взгляды — стальной волчий и слепой, — прожигали дыры в Рыцарях.       Что было дальше, Макс не помнила, но они выжили, и ослепшая сероволосая женщина с разорванным, шрамованным лицом, сняла с Джойс скальп. А еще откуда-то из-за камней выскочил волк, лязгнули мечи, и Рыцари из толпы начали битву. Волк — косматый, серый, как туча, — вгрызся в ногу Одиннадцать, когда та готовилась свернуть шею убийце, прикрывающему свою ученицу.       В тот день началось время ненависти, и миры, пострадавшие в ходе катастрофы, ополчились на бывших защитников. Они проиграли это битву, и теперь все миры были помечены незаживающими ранами, оставленными Векной на их земле. Везде были эти проломы, везде чёрный дым, красные молнии в тёмных облаках и пепел, напоминающий перхоть, перекрывающий дыхательные пути, и сводящий с ума смрад. И везде были мёртвые тела — монстров и пострадавших.

***

      Векна — живая мгла, смерть во плоти. Он — ночной огонь, глаз, горящий в пропасти. Макс долго билась над его тайной, бывало, тратя ночи, думая об этом. Истязатель Разума — это одно. Это непоколебимая, неподвластная человеческой морали существо. Он мог заполнить собой небо, стать ураганом из тени, и ни что не брало бы его, ведь он неосязаем. Истязатель Разума был в некотором роде призраком, богом, которого, сколько ни побеждай, нельзя одолеть окончательно. Он всегда будет в Изнанке, Изнанка всегда будет в нем. Он… он другой. Не человек, ни что из известного Рыцарям. Его жизнь иная. Может, он даже не живой, может, он и есть иной.       Векна совсем другой случай. Он человек, «отбитый», отрекшийся от всего человеческого, возомнивший себя выше людей. Но все равно человек со своей историей и мотивами. И это в корне меняло картину.       В тот вечер, ложась рядом с Одиннадцать и ощущая животом тепло её кожи под одеждой, Макс Мэлфилд думала о повелителе Изнанки или — так было удобнее и понятнее, — повелителях. Так как Истязатель и Векна никак не становились одним. Она не могла видеть в непостижимом, темном, аморфном существе человека. Это ломало мозг. Но объясняло, как у Векны — не Истязателя, — мог появиться отпрыск. Это хотя бы было понятно: человек сделал человека.       И тогда Макс решила вообще не думать об этом. Просто погрузиться в сны, пропитанные запахом Одиннадцать. Штанина на ноге Оди задралась, оголяя розовые выпуклые шрамы чуть ниже колена, оставленные острыми волчьими зубами. Макс перебралась на самый краешек кровати, чтобы видеть её лицо. Рука, лежавшая между ними, взметнулась к волосам Одиннадцать и убрала упавшую в приоткрытый рот прядь. Она спала редко, и, увы, устроить себе выходной у неё бы не вышло. Только встать через два часа и вернуться к дозору. Лишь когда Векна умрет, Оди сможет спать спокойно.       Макс закрыла глаза, думая, что, не зря вернувшись из мёртвых, она убьёт его и освободит тем самым любимую. Все будет слишком хорошо, нереально. Она пырнёт Векну в спину и перережет горло, как бы поступил убийца, и Одиннадцать отблагодарит её, раненую, покоцанную, зато живую. Тщеславные фантазии завели её слишком далеко: в эту самую постель, мягкую, будто шелковую. Одиннадцать жадно целует губы Макс, позволяя ей пальцами лезть в свои волосы и гладить выгнутую спину. Они переворачиваются, и вот уже Макс сверху, одежда летит прочь, Одиннадцать голая под ней и выгибается, подставляя шею для поцелуев, и стонет, когда Макс спускается ниже.       Но её Одиннадцать так бы себя не вела, и она не сногсшибательно красива, как в воображении. Одиннадцать — это Одиннадцать. Также как Векна и Истязатель — одно и то же.       Она умывалась, когда ресницы Макс затрепетали, и она открыла глаза. Она едва уснула. Посмотрела на часы — просто три часа вместо двух, за окном ведьмино время и стылый зимний воздух поет. Впервые, наверное, за месяц Одиннадцать мыла голову, жестоко, точно дралась сама с собой, расчесывая волосы. Макс не видела подробностей и не собиралась видеть, как бы ей того ни хотелось. Только уголок зеркала позволял рассмотреть окружённую паром фигуру в душевой кабине. Макс со вздохом потёрла глаза и потянулась.       Ей почему-то вспомнился Билли и первые дни в Хоукинсе, когда в большом двухэтажном доме жили только она да сводный брат. Он любил с раннего утра включать хард-рок типа «Scorpions», исключительно чтобы выдернуть Макс из сна. Он тоже был Рыцарем, но другим, не по своей воли, и сейчас он где-то далеко. Он не пошёл в Кхамул. Не потому что оставался вредным задиристом придурком, нет — в этом плане Рыцари задали ему трепку, и в ходе своих абсолютно безумных приключений Билли стал едва ли ни лучшим парнем на свете. Дело в том, что его помощь требовалась в Хоукинсе. И потому что ему не хотелось встречаться с Макс.       Пока Оди мылась, она распаковала «Eggo», разогрела и густо полила кленовым сиропом. Сделала кофе. Намазала плавленный сыр на треугольный хлеб для сэндвичей, нарезала ветчину, положила лист салата, добавила немного «кетчунеза» и придавила вторым ломтиком хлеба. И снова легла спать.       Одиннадцать бросила на спящую короткий взгляд, села за стол и стала быстро поглощать еду. Вафли исчезли уже через пару минут, кофе выпит. Сэндвич лежал перед Одиннадцать на письменном столе и рядом с упаковкой салфеток. Глаза её двигались под повязкой, исследуя Вселенную на предмет новых повреждений. Воздух вибрировал. Когда Макс проснулась окончательно, почистила зубы и сварила кофе, Одиннадцать продолжала сидеть, белее снега и напряженнее голого провода, протянутого от одного края пропасти к другому. Макс села рядом.       Одиннадцать нашла руку любимой и крепко сжала, сплетая свои пальцы с её. Дыхание перехватило, и любовь тугим узлом сжалась в животе. Макс подумала о круге насилия, в котором погрязли миры, о недоверии и жестокости. Подумала о том, как легко сломать человека, если он оступился с пути, намеченного кем-то другим.       «Я не дам тебя в обиду. Больше никогда».