Кадры

Он собирался надеть темно-синий костюм. «Костюм выходного дня», как сказала бы мать. Все остальные были бы в праздничных мантиях, но Колину казалось, что это как-то неправильно. В том мире, где метлы не летают и совы не ведут себя как почтальоны, мужчины всегда надевали костюм по особым случаям. Костюм — знак признания и почтения, знак того, что состоится церемония, ритуал. Именно поэтому Колин выбрал почтить память этого человека единственным способом, который был ему знаком — простой жест уважения из другого мира. Негнущимися пальцами он застегивал пуговицы. Он вставил запонки дедушки и положил носовой платок с монограммой крестного отца в кармашек на груди. Начищенные ботинки сияли, а волосы были аккуратно пострижены и уложены. Он закончил и увидел в зеркале, висящем в спальне, молодого человека, смотрящего прямо на него. Он задержал взгляд на отражении на несколько долгих минут, пока отрешенность не прервал звук башенных колоколов, доносящийся издали. Время пришло. Он уже собирался уйти, но взгляд поймал отблеск линзы камеры. Она лежала на кровати: своеобразный аксессуар, который ощущался скорее как дополнительная конечность, нежели простой аппарат. По правде, Колин чувствовал себя немного голым без нее, незаконченным, что ли, и какая-то часть его захотела потянуться к ней, но он этого не сделал. Зато он вспомнил, как... Когда ему было шесть — возраст, в котором сочетаются излишняя любопытность и совершенное отсутствие какой-либо сознательности — Колин Криви нашел фотографию. Он, совсем невинное дитя, искал спрятанные подарки к Рождеству: это был непременный долг всех малышей и традиция, которую он не собирался нарушать. Тогда он и наткнулся на пыльную коробку, лежащую на дне шкафа матери. Дрожащими от ликования пальцами он с нетерпением открыл ее, но обнаружил там лишь старый мусор: маленькие розовые платьица и белые протертые туфельки, заколки с цветочками и плюшевого медведя, немного кукол и маленькую стопку картинок. Изображения были сильно засвечены, расплывшиеся по краям, согнутые по углам и вообще не такие интересные, как плюшевый медведь, но его все равно почему-то к ним потянуло. На фото были люди, которые выглядели, как его родители, только у женщины были очень длинные волосы, а мужчина был гораздо худее его отца. Они играли с маленькой девочкой, которую он прежде никогда не видел. Она выглядела на его возраст, может, чуть старше, и была крайне похожа на маленького Денниса, только волосы у нее были длиннее и кудрявее. У нее была прелестная улыбка — белозубая, с небольшой щелью между передними зубами. Больше всего Колину понравились ее глаза: они были цвета темного шоколада, его любимой сласти, и казались такими теплыми и нежными. Он молча проглядывал фотографии, пока не наткнулся на фото, где была только одна маленькая девочка в бледно-желтом платье и блестящих белых туфлях. Она бежала сквозь поле, покрытое листвой, с вытянутыми руками — как будто она была самолетом, который вот-вот взлетит — и ее темно-шоколадные глаза счастливо сияли. Он повернул фотографию другой стороной и обнаружил, что ее звали Эвелин и что ей было семь, когда было сделано фото. Хоть он и совсем ничего не знал об Эвелин, он понял, что она ему нравится. Что они могли бы стать друзьями, лучшими друзьями. Если бы только он ее нашел. Вдруг он услышал, как внизу хлопнула дверь. Он понял, что мать закончила с уборкой сада, и у него была только минута, чтобы переместиться обратно в свою комнату, где он должен был играть с младшим братом. Колин быстро побросал все обратно в коробку, задвинул ее в шкаф и выбежал. Тут он и обнаружил, что братец успел пожевать его любимую книгу. Он бы разозлился, если бы в заднем кармане не лежала фотография, от мыслей о которой он непроизвольно начинал улыбаться. Фотография девочки, которую зовут Эвелин и которая обязательно станет его лучшей подругой. Колин даже и не думал спрашивать, кто такая Эвелин, ибо ему пришлось бы объяснять, каким он вообще образом нашел фото, а в кодексе маленьких детей явно значилось, что никогда нельзя признаваться в охоте за подарками на Рождество. Вместо этого фотография стала его секретным сокровищем, а Эвелин — его тайной подругой. Поздними ночами, когда, вообще говоря, нужно спать, он доставал заветное фото и нежно держал его в ладонях. Он рассказывал Эвелин о приключениях за день и хихикал над шутками, которыми мог поделиться только с лучшей подругой. Два года спустя, в очередное Рождество, Колин сопровождал мать в церковь. Он молча шел за ней, пока она направлялась к алтарю после мессы. Она наклонилась к колонне, заставленной свечами, и начала поджигать одну, тихо произнося молитву. И тогда Колин услышал имя, произнесенное грустным дрожащим голосом вслух, имя, которое он шептал в темноте комнаты каждую ночь. Колин нашел в себе смелость задать вопрос, который вертелся у него на языке годами. И в это Рождество он выучил новые слова: сестра, и болезнь, и смерть. Он узнал о заболевании, которое не бывает милосердным к детям с щелью между зубами и темно-шоколадными глазами. Он узнал, что боль и потеря могут перемещаться сквозь полтора десятилетия и не терять своей силы. В это Рождество Колин пришел домой и оплакивал девочку, которую никогда не встречал. Он думал о голосе, который никогда не услышит, о руке, которую никогда не сможет подержать, и он плакал. Колин понял и кое-что еще в это Рождество: хоть Эвелин и умерла, когда он был слишком маленьким, чтобы это помнить, она все еще жила в пачке фотографий, которые хранились в коробке в шкафу матери. Она навсегда будет запечатлена на маленьких кусочках бумаги, и ее улыбка и глаза всегда будут светиться от счастья. Колин понял, что у фотографий есть сила — остановить смерть, побороть болезнь, нести в себе правду. Они рассказывали эпические истории. Они запечатлевали жизнь. Они останавливали время. И в это Рождество он попросил мать вернуть все игрушки, которые он получил в подарок, и купить ему камеру. Время шло, и Колин Криви видел мир сквозь объектив. Люди становились объектами, а мир вокруг них — фоном, и все это было доказательством жизни, запечатленным на блестящей бумаге и прицепленным на стену. Отец надеялся, что он начнет заниматься спортом, а мать — что у него станет больше друзей, но Колину было плевать на банальные игры или знакомых, которые только отвлекали. Он искал правду. Он создавал вечность. Сегодня же он стоял в тени мертвого человека, и вечность уже не казалась такой бесконечной. Ему не нужно было видеть, как все пройдет, потому что он и так знал, знал, как будет течь день. Как будет разыгрываться каждая сцена. В голове он уже выстроил кадры. Щелк. Лаванда Браун сидит на ступеньках гриффиндорской башни. Ее волосы до жути идеальны, а кристально-голубые глаза обрамлены ярко-красным. Ее плечи так сгорблены, будто держать спину требует от нее неимоверных усилий, колени согнуты, а ступни направлены мыском друг к другу, как их поставила бы маленькая девочка. Парвати Патил сидит рядом с ней, и ее рука мягко лежит на сутулых плечах Лаванды. Но если Лаванда смотрит вниз, то взгляд Парвати устремлен вверх, к ее богу, ее глаза блестят, лицо иссечено слезами, которые она проливала всю ночь. Щелк. Симус Финниган сидит в одиночестве под деревом, которое цветет белым цветом круглый год. Его галстук ослаблен, пальцы бездумно отрывают травинки возле ног. Его губы плотно сжаты, а брови — напряженно нахмурены. Симус не плачет. Щелк. Дин Томас сидит на подоконнике в общей гостиной, на его коленях — заброшенный альбом для рисования с грубым наброском льва, вяло лежащего на каменном столе. Лоб Дина прижат к окну, и из-за дыхания вокруг рта на стекле образуется запотевший участок. Он безучастно смотрит наружу, скорее всего, ищет взглядом Симуса. Щелк. Профессор МакГонагалл стоит возле выхода из Большого зала. Она пытается успокоить группку испуганных первокурсников, потому что они не были здесь последние шесть лет, и они не понимают. Их лица бледные, почти белые, и, несмотря на теплоту дня, дети поеживаются. Она нависает над ними, шляпа громоздится на голове, очки сползли на кончик носа — вид, от которого должно становиться спокойно и безопасно, настолько он привычен. Но в ее глазах есть что-то, что выбивается из картины. Что-то не так в ее позе, в напряженно сжатых губах, в том, как повернут ее подбородок. Профессор МакГонагалл пытается успокоить детей, окруживших ее, но на лице застыло то же выражение, что и на их лицах, и сложно сказать, кто кого утешает. Щелк. Невилл Лонгботтом сидит полураздетый на незаправленной кровати, его взгляд устремлен на ботинки. На его лице написана такая задумчивость, будто он забыл, что это такое и как их надевать. Голова немного наклонена вперед, и прядь волос падает на лоб, рот слегка приоткрыт и напоминает маленький кружок. Он сидит, не шевелясь, с ботинком в руке, мантия валяется на полу, и он как будто ждет — кто-то скажет ему, что нужно делать дальше. Щелк. Джинни сидит верхом на метле и глядит, как внизу готовятся люди. Ее волосы стянуты в хвост, но несколько свободных прядей перебирает ветер, и они плывут около ее лица. Дымно-серое облачное небо оттеняет яркий пламень ее волос и красноту ее щек, и она будет единственной красавицей, которую он увидит сегодня. Джинни одна, потому что она так хочет. Щелк. Гермиона Грейнджер прижимается к застывшему Рону Уизли, зарывается лицом в его грудь, как будто больше не может смотреть на мир вокруг. Волосы, которые обычно завиваются в полном беспорядке, безжизненно повисли, будто они тоже сдались, как и их хозяйка. Гермиона обнимает Рона за талию, ее спина согнута, и кажется, будто мантия на два размера больше, чем нужно, будто Гермиона скукоживается. Или, может, мир стал вдруг совсем большим. Может, она пытается стать настолько маленькой, насколько это возможно. Может, девушка, чей разум мог захватить весь мир, больше не хочет думать. Рон держит ее одной рукой, пока вторая безжизненно висит сбоку. Его глаза совсем темные, они полузакрыты. Он глядит туда, где уже начали собираться люди на похороны. Веснушки на его лице выглядят такими яркими из-за того, что вся краска сошла с щек. Спина полностью выпрямлена, и плечи кажутся квадратными и жесткими. Прядь волос упала на лоб, но Рон не убирает ее. Сегодня он тверд и сосредоточен. Сегодня он стена, которая окружает его подругу, стена, которая ее держит. Сегодня он воин. Прямо позади них, под тенью вяза, стоит Гарри Поттер. Он застыл, держась одной рукой за ствол дерева, ощущая под пальцами грубую кору. Он наблюдает за друзьями с видом проникновенного понимания, как будто он наконец-то понял ответ на вопрос, над которым размышлял всю жизнь. Зеленые глаза светятся. Возможно, они блестят от слез, как у Парвати, возможно, от понимания, как у Рона. А может быть, они блестят, потому что он — Гарри Поттер, и до него только наконец дошло, что это значит. На этом фото фон блекнет, становясь белым, так, что ничего больше не видно, кроме трех людей, которые могли бы стать единым целым. Это знакомый кадр, смазанный по краям и согнутый по углам. Эта фотография будет казаться инородной любому, кто взглянет на нее, как и тем, чье изображение запечатлено на этой блестящей бумаге. Это пойманное на пленку время. Это вечность во всем ее выражении. Это конец истории. Это начало еще одной, более великой. Щелк. Молодой человек стоит напротив зеркала в лучшем выходном темно-синем костюме. На нем запонки его дедушки, а в кармашке на груди — носовой платок с монограммой его крестного отца. Его ботинки блестят, а волосы пострижены и уложены. Он тянется к изношенной фотографии маленькой девочки в бледно-желтом платье и блестящих белых туфлях. Больше ничем не вооруженный, он выходит за дверь туда, вниз, где собирается тысяча-другая смотреть на то, как меняется мир. Есть такие кадры, которые никогда не блекнут. Некоторые воспоминания никогда не могут быть утеряны, и Колину не нужно тысячи слов, чтобы попрощаться.