Смерти подобно

      Багира залпом осушила стакан воды, поморщившись – успокоительное мерзко пахло чем-то вроде валерьянки, но совсем не успокаивало. В голове шумело, в висках стучало, в груди ломалось. Ей казалось, что и сама она вот-вот рассыпется на тысячи мельчайших, острых осколков. С фотографии на неё смотрел человек, который, только появившись в её жизни несколько лет назад, смог моментально залатать раны на израненном сердце женщины. Теперь это сердце разрывалось, склеить уже будет вряд ли возможно. Фотографию обрамляла атласная чёрная лента. А человек на фото улыбался, лицо его светилось искренним и неподдельным счастьем, плечи украшали погоны старшего лейтенанта. Маргарита, снова взглянув на фото, закрыла рот рукой, не в силах больше бороться с приступом удушающих слёз. На плечи её опустились сильные мужские руки, успокаивающий голос контр-адмирала она словно не слышала. – Пожалуйста, успокойся. Тебе нужно отдохнуть.       Отрицательно замотала головой. А сердце всё трескалось, трескалось, со скрежетом разрывалось, сыпалось. Багира сжала в руках лошадку – подарок Умы, глубоко вдохнула и попыталась собраться с силами.       Душило, сдавливая шею и грудь в тиски, осознание, что она больше никогда не увидит человека, ставшего для неё лучиком света, отрадой, дочерью. – Я больше никогда… Никогда не смогу обнять её, понимаешь? Никогда! Никогда.       Вечерело. На хмурый осенний Петербург опустились сумерки, принеся с собой северный промозглый ветер и мелкий дождь. Рита устало закрыла законченный отчёт о прошедшей операции и отложила ручку, обессилено прикрыв глаза. Из раздумий о том, как по вечерним пробкам попасть домой хотя бы раньше одиннадцати, её вырвал раздавшийся телефонный звонок. На дисплее высветилось долгожданное «Умка» и рыжеволосая улыбнулась. – Леська! Как ты? Как Калининград? Группа? Всё хорошо? – Рита, привет! – Голос девушки звучал воодушевлённо, словно нечто прекрасное случилось у неё и ей не терпится этим поделиться. – Ты дома? – Собираюсь туда отправиться. – Отлично! Ты… Ты позвони мне из дома.       Пообещав непременно выполнить просьбу, женщина спешно засобиралась домой, предвкушая разговор с родным человеком.       Когда через два часа женщина вышла из припаркованной у собственного подъезда машины и увидела Олесю, с улыбкой во все тридцать два стоящую неподалёку, Багира с трудом поверила собственным глазам. – Олеся?! Ты как тут? – Перевели! Завтра представят группе, – объяснила девушка, а в следующую секунду бросилась в долгожданные объятия, внезапно почувствовав себя самым счастливым человеком на свете. – Рита! Как же я соскучилась! – Моя девочка… – Кошкина прижала подопечную к себе, почувствовала, как слезами счастья наполняются уставшие глаза. – Моя родная…Как хорошо! Как же хорошо, что ты вернулась. – Я так соскучилась, Багира! Столько всего нужно тебе рассказать.       Батя отчаянно, с несвойственной для него агрессией и какой-то непозволительной злобой впечатал кулак в стену, зарычал от охватившего бессилия, снова ударил. Он всю жизнь был уверен в одной простой истине: ничего нет страшнее бессилия. Это уничтожающее чувство полной беспомощности и осознание абсолютного горя, которое не изменить, не исправить, от которого не убежать и не избавиться. Раз за разом пачкая стену кровью, он не чувствовал, что физическая боль заглушает душевную, хотя старался добиться именно этого эффекта.       Схватив со стола кружку, с силой бросил её об пол, наблюдая, как десятки стеклянных осколков заполнили кухню. Чувствуя, как уходит из-под ног земля, он опустился на кафель и поднял глаза в потолок, в бесконечном бреду не переставая задавать самому себе один и тот же вопрос: – Господи, почему она, а не я? Почему она? Ведь есть я. Отжил, отслужил, состарился. Почему она? Молодая, вся жизнь впереди. Господи… Так нельзя. – Бать, – Олеся, пренебрегая официальностью, присела в соседнее кресло. – Слушаю. – А…А история с Кравцовым закрыта?       Мужчина отвлёкся от компьютера и внимательно посмотрел на девушку. Тревожный и бегающий взгляд, дрожащие руки, нервно перебирающие жесткую ткань спецовки. – Ума, – он по-отцовски обнял её за опущенные плечи, девушка выдохнула, – ты не предатель. На некоторое время ты отстранена от службы, но совсем скоро сможешь вернуться к работе. – Вы были уверены, что я работаю против КТЦ, да? Бать, я бы никогда… – Мы знаем. Я тебе верю, слышишь? Всё хорошо.        Он слышал плач с каждой стороны: слева на плече у Кота рыдала Женя, справа контр-адмирал пытался успокоить Риту, вскоре насильно уведя её с территории кладбища. Он чувствовал каждой клеткой собственного тела шквал напряжения и всепоглощающего горя, слёз, отчаяния и отрицания действительности. Несколько минут назад Опер задал ему вполне, казалось бы, логичный, пусть и не совсем уместный вопрос: «Почему ты делаешь вид, будто ничего не произошло?». Командир промолчал, отмахнулся. Накрапывал мелкий моросящий дождь, тучи висели настолько низко над кладбищем, что казалось, вот-вот рухнут разом на тысячи могильных плит и оградок. Промозглый ветер гулял между коваными низкими заборами, завывал тоскливо и протяжно. Это была её любимая погода. В назначенный момент он взял в ладонь горсть чёрной, влажной земли, действуя, словно робот, запрограммированно и безэмоционально. Бросил горсть вслед за опускающимся деревянным гробом, обитым тёмно-синим бархатом, и тут же, мгновенно, не дожидаясь процесса закапывания, он развернулся и направился прочь с кладбища. Переступив порог собственного дома, выдохнул. Всё казалось каким-то чудовищно неправильным, несвоевременным, чужим и странным, а, что главное, невозможным. Скинув форменный китель и туфли, прошёл в кухню, замер, спёрло дыхание. На столе стояла, нетронутая с того самого рокового утра, чашка с недопитым кофе, надкусанное печенье, которое она не успела доесть, потому что они проспали на службу. Зажмурился, стараясь стереть из памяти драгоценные воспоминания. Они не жили вместе, но она всё чаще в последнее время оставалась у него, отношения из дружеских перешли в более серьёзные не так давно, стоило ей вернуться в их группу. Вместе не жили, но Тарасов с ужасом осознал только сейчас, что каждый уголок его квартиры напоминает о ней. Он ведь и не приезжал в квартиру с тех пор, как всё случилось. В ванной – всевозможные баночки с кремами и средствами для ухода за кожей, её шампунь с потрясающим запахом и гель для душа с ароматом ванили. В спальне – небрежно оставленная на подлокотнике кресла футболка командира, в которой она спала, когда оставалась у него, постельное бельё с её запахом, а в шкафу – её немногочисленные вещи. Каждый чёртов уголок был пропитан ею. Бизон осторожно, словно она была сделана из хрусталя, взял в руки ту самую футболку, поднёс к лицу, вдохнул. И это оказалось точкой невозврата. Тотальной ошибкой капитана третьего ранга. Всё то, что так долго он держал в себе, умело скрывал и молча сглатывал эту горечь, рухнуло разом, треснуло. На подкашивающихся ногах он дошёл до кухни и накапал в стакан успокоительного, залпом осушил сосуд и не смог разглядеть ничего вокруг себя из-за влажной пелены, застилающей глаза. Уходила земля из-под медленно, монотонно, а он словно и не пытался удержаться, за что-то поскорее ухватиться. Накапал двойную дозу успокоительного, выпил, не морщась. Мужчина провернул ключ в замочной скважине, стараясь действовать как можно тише, беззвучнее. Но напрасно. Стоило ему переступить порог собственного дома и начать также бесшумно снимать пальто, в дверном проёме появилась Олеська, по-детски потирая глаза, спросонья не привыкшие к свету. – Разбудил тебя? – мужчина мягко улыбнулся. – Задержался с отчётом. Она ничего не ответила, молча подошла и обвила руками шею командира, носом уткнувшись куда-то в шею. И он осознал, как же сильно скучал всё это время, пока она служила в другой группе, за тысячи километров отсюда. Девушка вдохнула запах морозной свежести, смешанный с любимым мужским одеколоном, блаженно улыбнулась и прошептала: – Так рада тебя видеть. – Леська, – он приподнял девушку, давая ей возможность обвить ногами его торс, и наконец коснулся губами её лица, беспорядочно одаривая поцелуями щёки, виски, шею, ключицы. Ума засмеялась, окончательно проснувшись. – Невыносимо без тебя.       Невыносимо настолько, что он беспорядочно глотал таблетки снотворного одну за другой без разбора, не запивая. Слёзы хлестали по мужским небритым щекам, душили, словно змея опоясывала сейчас его шею. Впервые он не ощущал контроля над собственными эмоциями, мыслями, действиями. Всё медленно проваливалось, он постепенно перестал различать предметы вокруг себя, земля уходила из-под, словно плавилась. Тарасов в бреду попытался ухватиться за угол стола, но рука соскользнула, ноги подкосились. Последнее, что он запомнил – это резкий удар виском о тот самый угол и падение в спасительную темноту. Перед потерей сознания с пересохших, посиневших от передозировки губ сорвалось горькое: «Я не смог. Думал, смогу. И не смог». «Жизнь – это очередь за смертью, но некоторые лезут без очереди.»