дурных стихов простить нельзя

С острым движением ручки над бумагой Джисон знает, что он заранее обречен. Красные чернила оставляют на пожелтевшей от времени странице чуть кривоватую размашистую 리노. — А можете добавить что-нибудь личное? — шепчет он, наблюдая за подрагивающими от смеха губами. — Номер телефона тебе сразу продиктовать? — усмехаются губы. — Если можно, то я с огромным удовольствием. Автор хмыкает, но продолжает улыбаться, и Джисон предпочитает трактовать эту улыбку как нежную. Рядом с автографом на странице резво появляются слова «пусть у тебя в жизни будут только хорошие стихи», Джисону хочется уточнить, какие же стихи, по мнению поэта, хорошие, но не решается, он и так отнял у него слишком много времени. — Огромное вам спасибо, Ли Ноу-щи, — пока он кланяется, спина предательски громко хрустит, выдавая хозяина с потрохами. Да, он презирал спортивные залы. Ли Ноу хохочет уже в голос, его смех напоминает охрипшую кошку, но такой милый, что Джисон жалеет о том, что нельзя засунуть чей-то смех в баночку, закрыть крышкой и сохранить навсегда. — Оставь свой телефон, — игриво шепчет поэт на прощание. Джисон номера не оставляет, потому что в детстве мама строго-настрого привила три истины: заботься о себе, потому что ты у себя один; помогай, когда можешь помочь; не доверяй незнакомцам. Звучало как мантра и впиталось в Джисона, видимо, еще с молоком, поэтому номера он не оставляет, как бы кокетливо и романтично такой расклад не звучал. Зато он вкладывает в маленькую ладошку Ли Ноу быстро начерканную записку «встретимся в пять вечера у реки Хан, я буду в красном берете». И это тоже вполне романтично. Ли Ноу подмигивает ему, хоть на самом деле просто очаровательно жмурит оба глаза, а на его острых скулах румянец. Такой нежный, будто провели пушистой кисточкой с розовой пудрой. Он тут же переключается на следующего поклонника, тянущего ему свою копию книги для автографа, а Джисон еще добрые три минуты стоит у выхода и зачарованно наблюдает за молодым человеком. Словно он самый красивый огонь или самая чистая вода, то есть одна из вещей, на которые смотреть можно вечно. Джисону несколько недель назад стукнуло девятнадцать. На самом деле он мог поклясться, что топчет эту бренную землю уже не одно столетие. По крайней мере, так ему казалось. Смазанные в одну кривую грязную кляксу дни, заполненные на восемьдесят процентов учебой и сном на оставшиеся двадцать, тянулись бесконечно. И эту пугающую отчаянно одинокую бесконечность он пытался заполнить с тех пор как в принципе осознал, что такое одиночество. У него даже есть некоторая статистика, хоть и не оформленная в круги эйлера или столбцы диаграмм, зато вполне достоверная, и одно название этого мысленного эксперимента чего только стоит. «Скитания Хан Джисона, или автобиография о том как понять, что тебе неинтересно почти все на планете Земля». Звучит захватывающе, но если Земля не может удовлетворить запросы, то, может, ну ее? Как насчет Марса? Стать маленьким принцем и путешествовать по планетам. Может быть где-нибудь в глубинах галактик Джисона тоже ждет его роза. «Время, потраченное на заботу о твоей розе, делает ее особенной». Самым долгим его хобби была игра на скрипке. Вот с этим капризным музыкальным инструментом он и правда заморочился. Три года прилежно посещал музыкальную школу, перелопачивал нотные тетради и заучивал годы жизни композиторов. Его триумфом стал «Лебедь» Сен-Санса и ссадина на брови от порванной после эмоционально умирающей птицы струны. Хобби оказалось травмоопасным, а боль Джисон не любил. Самое кратковременное увлечение - бисероплетение. О нем и вспоминать не хочется, а на воображаемом графике этот период столь маленький, что его попросту задавили «астрология» и «компьютерные игры». А все потому что у Джисона пальцы толстые и кривые, по крайней мере, так он себе говорил. Его последнее хобби самое монументальное. Оно даже не хобби в обычном понимании, это стиль жизни скорее, если не целая религия. Джисон увлекся поэзией на первом курсе, кода профессора пытались втиснуть ему в голову физические законы и химические формулы. Пытались, да как-то за всем этими цифрами и латиницей упустили из виду, возможно, будущую звезду робототехники. Будущая звезда одним поздним вечером возвращался с консультации по вышмату и краем уха услышал голоса и смех из-за приоткрытой двери лекционного зала. Кому понадобилось сидеть в универе вплоть до половины восьмого вечера, да еще и на добровольных началах, он не знал, но это определенно заинтересовало. Джисон подошел к приоткрытой двери и попытался незаметно разузнать обстановку внутри кабинета. И кто же знал, что тот роковой вечер с ног на голову перевернет мировосприятие мальчишки. Никто. Да и он сам не знал, а, увидев в кабинете нескольких студентов, пьющих чай из бумажных стаканчиков и декламирующих какие-то высокопарные речи, Джисон хмыкнул и поспешил ретироваться. Подглядывать и подслушивать ведь нехорошо. Да и голова гудела после пяти пар. Так что с чувством выполненного долга он понесся домой. Да вот только то странное сборище почему-то так просто не вышло из головы. Записывая длиннющие строки матриц, он размышлял о словах, что услышал от тех молодых людей. В ушах будто бы все еще звенел их смех. Они казались счастливыми и свободными в кабинете с тусклым светом и горячим чаем. Может быть, они захотят поделиться с ним кусочком своего счастья? Подрагивая от напряжения, спустя неделю он заявился к тому кабинету. Внутри снова горела всего одна лампа, а молодые люди, теперь разговаривающие о чем-то серьезном, сгрудились вокруг сдвинутых друг к другом парт. Место выглядело волшебно, а глаза студентов светились ярче люминесцентных ламп. В углу стоял небольшой магнитофон, древний, годов так восьмидесятых (у Джисона такой на кухне пылился столько, сколько он себя помнил), по классу разливалась теплая мелодия. Что-то на французском, предположил он, хоть слов было не разобрать, да и французского он никогда не учил. На столе как и в прошлый раз стоял высокий термос, из которого валил пар, видимо, только что заваренного чая. Ничего необычного, вероятно, обыкновенный внеурочное мероприятие или какое-нибудь дополнительное занятие, но в воздухе будто бы витала магия, она искрилась разноцветными блестками и оседала на плечах тяжелой, но приятной ношей. Так Джисона приняли в поэтический кружок. Самому сочинять там вовсе не требовалось, а вот если хочешь слушать и критиковать, то добро пожаловать. Так он и остался там, сначала робко сидя в уголке и прихлебывая чай с каплей меда, потом чуть ближе к сдвинутым партам, вставляя свои пять копеек, а потом и вовсе стал завсегдатаем, отвечающим за программу вечера. Ему нравился уют, ему нравилась компания. Ему безумно сильно нравились стихи. И, может быть, в роботостроении он не так уж и плох, разбирается в механике, бегло решает интегралы, но вот только сердце в груди слишком мягкое. И Хану чуть ли не физически больно, когда он создает сердца из шестеренок и гаек для своих роботов и знает, что оно ненастоящее, неживое. Слишком мягкий для таких грубых наук. Сложно сказать, когда именно он влюбляется в Ли Ноу. Быть может, когда, выбирая стихи для обсуждения на следующей встрече, он натыкается на видео в ютубе, где совсем юный поэт читает собственные стихи в каком-то затхлом баре. Лицо юноши расплывчато из-за отвратного качества видео, снятого на телефон. Но его голос очаровывает Джисона с первых же строк. Поэт не скупится на метафоры, а Джисон остервенело впитывает каждое его слово. Видео на ютубе всего восемь штук, и Джисон смотрит их в порядке «от старого к новому», чтобы проследить рост юноши в искусстве сплетения слов. На самом деле он смотрит видео дважды, потому что в первый раз всегда пропускает слова мимо ушей, разглядывая стройное тело, мягкие волосы и лицо с остро-торчащими скулами. Джисон узнает, что псевдоним поэта - Ли Ноу, а тот взрослеет с каждым новым видео. Может быть, он влюбляется, когда, чуть смущаясь, находит аккаунт Ли Ноу в Инстаграме и с точностью математика рассматривает все его фото. Вот парень в дурацком плюшевом свитере и тапочках кривляется возле нелепой статуи кота, а на него легкими пушинками сыплется январский снег. На другом кадре он с сережками-мармеладными мишками, а на следующем - сжимает книгу собственного авторства. Джисону Ли Ноу кажется каким-то нереальным, словно не с этой планеты. Как можно зимой расхаживать в тапочках? Может быть, он влюбляется, когда отдает деньги, предназначенные на новую шапку, потому что старую где-то глупо потерял, за ту книгу стихов авторства Ли Ноу. Белая обложка и яркие розовые буквы «Как я смог смириться с тем, что все слова звучат одинаково?». А внутри стихи-стихи-стихи, которые Хан взахлеб читает до самого утра, а потом спит на парах по физике. Может быть, это случается после фан-встречи с поэтом, когда Ли Ноу, облаченный в мягкую белую куртку, все же находит его у реки по красному пестрому берету. Он тихо, как кошка на мягких лапах, подходит сзади, пока Джисон, уже отчаявшись, старательно высматривает знакомое лицо в толпе, прикрывает глаза мальчишки ладонями и шепчет в ухо: — Попался. Джисон вздрагивает, но тут же успокаивается, когда видит улыбающиеся губы. — Привет. — Привет, — Ли Ноу хватает его за рукав и тянет ближе к воде. Они бредут по набережной, впитывая мягкие солнечные лучи. Ли Ноу щебечет о погоде, о своих увлечениях, о новой рубашке, которую вчера купил и о прочей ерунде, которую незнакомцы вываливают друг на друга в первую встречу. Это, конечно, их вторая встреча, но Хан все еще не знает, любит ли поэт сладкое, как быстро он может сочинить полноценное стихотворение и каковы на вкус его губы. С поэтом неожиданно легко. Джисон почти не чувствует привычного смущения, которое сопровождает его при знакомстве с новыми людьми. Сердце лишь немного ускоряет ритм, когда Ли Ноу посылает ему легкую улыбку. Ли Ноу смотрит на летящие к воде лепестки вишни, а Хан - на него. Он в этой куртке похож на мягкий тополиный пух, на который у Джисона аллергия. Как хорошо, что он за девятнадцать лет научился с ней справляться. Тонким изящным пальцем поэт тычет в неприметную кафешку с облезлой желтой вывеской и тащит мальчишку внутрь, потому что «у них лучший американо во всей Корее», Джисон интересуется, откуда Ли Ноу вообще знает об этой богом забытой забегаловке. Тот, хитро улыбаясь, шепчет, будто бы это какой-то секрет, что когда-то он работал здесь бариста. Джисон округляет глаза и понимает, что поэтам тоже нужно на что-то жить, пока их стихи не получают признание. Ли Ноу угощает его кофе и куском морковного торта, потому что: — Ты такой тощий, Хан Джисон. Хан чуть смущенно жует десерт и предлагает поэту вторую вилку, потому что тот тоже тощий. Ли Ноу просит рассказать о себе, потому что устал болтать. Хан, подчиняясь, рассказывает о своих роботах, об увлечениях и о кружке. Больше ему вообще-то и рассказать нечего. Он пустой лист, пока еще. Поэт чрезвычайно проницательно чувствует, когда у Хана иссякают слова, и сам подхватывает беседу, сворачивая в то или иное русло. Этот незамысловатый жест вежливости и дружелюбия греет сильнее сентябрьского солнца. — Я как раз думал написать стихотворение с элементами киберпанка. Ты мне поможешь, — ухмыляется парень. Джисон, конечно, интересуется, зачем писать стихи по видеоигре. Ли Ноу взрывается хохотом. Мальчишке даже не стыдно за свою неосведомленность, его уши ласкает смех. Поэт вновь просит его номер телефона и взамен вручает свой. — Подпиши как «Минхо». — Что? Губы улыбаются. — Минхо, так меня зовут. Джисон чувствует себя победителем, он приоткрыл дверь в мир поэта. Он не таинственный Ли Ноу, он Минхо. Просто Минхо. Минхо вызывается проводить Хана до дома и у подъезда целует в щеку. Дома Джисон, заикаясь, здоровается с матерью и как во сне кончиками пальцев трогает покрасневшую щеку.

***

В кружке он как заведенный цитирует стихи Ли Ноу. А Минхо как заведенный пишет ему сообщение за сообщением. Ты поел? Посмотри, какого котика сегодня встретил *фото* Не могу подобрать рифму к слову «солнце», я проклят? Парня не покидает чувство, что поэт на самом деле ужасно одинокое существо, раз хватается за первого же малознакомого человека и так откровенно делится с ним фотографиями своих домашних питомцев (Джисон выучил имена двух котов за полчаса) и проявляет незамысловатую заботу. Он уверен, что такие яркие звезды как Минхо должны светить на небосводе в каком-нибудь красивом созвездии с поэтичным названием, но никак ни в одиночку. Может быть той дурацкой точкой соприкосновения для них и становится одиночество. Вдвоем уже не так одиноко. Хочешь прогуляться? Ты меня вдохновляешь. Хан думает, что Минхо тот еще лгун, потому что он не может вдохновлять. Но на предложение прогуляться отвечает согласием. Минхо встречает его яркой улыбкой и ведет в книжный магазин, спрятанный от чужих глаз в подвале потрепанной временем пятиэтажки. Они часами исследуют полки с классической литературой, словно профессиональные следователи, выискивающие следы преступления. Тонкие пальцы поэта скользят по корешкам, а взгляд Хана - по лучикам морщин в уголках его глаз. Он бы остался в том пыльном магазине на ближайшую вечность, если это значило бы наблюдать за тем, как увлеченно Минхо пересказывает сюжеты любимых романов. Девушка-кассир с гнездом кудрей восклицает, завидев поэта, и тут же бросается ему на шею, крепко обнимая. Минхо обнимает ее в ответ. Хан стоит поодаль, теряясь. Девушка, расхваливая успехи Минхо на творческом поприще, попутно расспрашивает о новых сочинениях, о ближайших выступлениях, о здоровье мамы. Тот отвечает без смущения: я пробую новые стили, восьмого октября буду развлекать толпу в баре, там еще рядом тот прикольный 7-eleven, мама в порядке. Пока она заворачивает выбранную Минхо «Моряк, которого разлюбило море», у Джисона скрипят гайки в сердце, будто бы их давно не смазывали. Минхо такой красивый, наверняка у него тысячи поклонников. Может быть, Минхо совсем не одинок, а просто очень любит внимание и новые знакомства. Непонятным остается лишь то, почему из всех он таскается с дурацким Ханом. На улице Минхо протягивает ему завернутую в бумагу книгу. — Это тебе, — он улыбается смущенно, пока Хан в ступоре разглядывает подарок. — Зачем? Аккуратные брови летят вверх, путаясь в мягкой челке. — Как это «зачем»? Чтобы ты прочитал. — Зачем? Минхо закатывает глаза и, пихнув книгу ему в руки, быстрыми шагами идет вперед. — На глупые вопросы я не отвечаю. Минхо несознательно будто бы льет машинное масло на гайки в его сердце. Джисон прижимает книгу к груди и спешит следом. Догнав раскрасневшегося поэта, Хан ненавязчиво спрашивает у него о прошлых отношениях, тот в ответ хмыкает очень неопределенно. — Боже, Джисони, любые отношения - это опыт. Чаще, конечно, плохой, но все равно. Говорит поэт, быстро-быстро моргая, словно пытается прогнать появившееся наваждение. — А ты мыслишь позитивно, как я посмотрю. Он замирает на месте, и Джисону приходится вернуться на пару шагов назад, чтобы поравняться с ним. — Мне когда-то нравилось влюбляться, — уже тише добавляет Минхо. — Потом я повзрослел. И, знаешь, простить можно практически все, кроме дурных стихов. Их прощать нельзя. Пронзительный взгляд темных глаз скользит по растрепанным от ветра волосам Хана, по щекам и курносому носу. Задержавшись на глазах, Минхо будто бы ждет каких-то слов в ответ. — Мне нравятся твои стихи, — тихонько говорит Хан, наклоняя голову чуть влево. Губы улыбаются, а щеки краснеют. — Спасибо.

***

От Минхо всегда пахнет свежестью, чем-то летним, когда, отмучившись на экзаменах, вдыхаешь вместо кислорода свободу. Минхо как сама эта пресловутая свобода - не может усидеть долго на одном месте и все бежит и бежит куда-то вперед, не оглядываясь. Хану за ним поспеть сложно. У него ноги путаются, у него вообще, видимо, топографический кретинизм обостряется, пока Минхо не обернется и не возьмет его за руку. У Минхо новые выступления то в доме культуры, то в баре на открытом микрофоне. У Джисона домашняя работа и пары с девяти утра до пяти вечера. Ему как-то удается избегать темы универа, скрывая домашку за «прости, нужно помочь маме» или «в среду не выйдет, мне нужно доделать отчет». Минхо будто бы чувствует слона в комнате, но не спрашивает и в будние дни не зовет его прогуляться, а лишь напоминает поесть и присылает куски своих новых рифм. Хан, зевая, желает ему хорошего выступления и сожалеет, что на вечер вторника выбрал физику, а не голос Ли Ноу. Спустя два месяца Хан набирается смелости и пишет Минхо первым, приглашая с собой в магазин техники, потому что у него закончились детальки для своих творений. Уже через минуту после отправки сообщения Хан паникует и проклинает себя, потому что места для встречи с Минхо тупее не придумаешь, но удалять поздно. Поэт соглашается почти сразу. Среди полок, забитых инструментами и коробочками с шурупами, стен, увитых микросхемами и проводами, свисающих с потолка лампочек всех цветов и размеров Минхо кажется чем-то чужеродным. Словно цветок из оранжереи, который вдруг распустился среди сорной травы. У Джисона внутренности съеживаются от этого зрелища, он думает, что зря притащил поэта сюда. Хоть им обоим и нравятся стихи, Минхо - сама поэзия воплоти, а Джисон - неловкая рифма. — Дивный мир инженеров, — хихикает поэт, рассматривая крошечные винтики. — Я - робототехник, — бормочет в ответ Хан, стараясь как можно скорее выбрать нужные ему детали и увести Минхо подальше отсюда куда-нибудь в красивое вдохновляющее место. Старший весело ухмыляется и игриво треплет волосы Джисона, пока тот не вырывается с шипением. — Это не одно и то же? — Пожалуй, — неохотно сдается Хан. — И в чем проблема? — мелодичный голос Ли разлетается по пустующему магазину. — Робототехник будто бы из того твоего стихотворения про видеоигру. Минхо закатывает глаза. — Киберпанк, Джисони. — Это не одно и то же? Ему нравится дразнить поэта, будто бы играешь клубком ниток с котом. Но Минхо - дикая кошка, его клубок интересует ровно пять секунд, а дальше он уже направляет внимание на вздумавшего пудрить ему мозг. И дразнит Джисона с удвоенной силой, пока у мальчишки не начнут гореть щеки. В итоге Минхо покупает себе лампочку с нежно-лиловым свечением. — Просто для красоты, — утверждает он, — люблю что-то новое. Джисон - это «новое»?

***

В субботу весь день льет дождь, но Минхо, будто бы уже зарезервировавший себе каждый выходной Джисона, настаивает на встрече. Даже если эта встреча будет онлайн. Джисон сгребает все свои учебники, модельки, одежду с глаз долой в угол комнаты и, натянув наушники, звонит Минхо в скайп. Тот просто слишком занятой и разбираться в технологиях поновей у него нет времени. Джисон не против, это даже как-то по-особенному романтично. — Привет, — хихикает Ли, когда связь наконец установлена, — классные наушники. Как же это глупо, думает Джисон, он мог бы сейчас делать свой доклад или посмотреть пару серий аниме, но вместо этого жадно разглядывает Минхо в домашней одежде, чуть дольше положенного задерживая взгляд на оголенном плече, с которого съехал рукав растянутой футболки. У поэта квартира под стать всем возможным клише о творцах: заваленные книгами полки, картины на стенах и растения по всему подоконнику. Минхо бегает с ноутбуком то на кухню за чаем, то на балкон проверить отдыхающих на свежем воздухе котов. Джисон рассматривает обои в полосочку, разбросанную тут и там одежду и профиль-фас-анфас Минхо, его шею с острым кадыком, волосы, уши с несколькими проколами на каждом и легкую щетину - все, что попадает в расплывчатый из-за неустойчивого вайфая кадр. Минхо долго пересказывает сюжет фильма, который закончил полчаса назад. Он размахивает руками, повышает голос, меняет его интонацию. А потом замолкает, переключившись на что-то другое, и Джисон не решается его окликнуть. Оказывается, что молчать им тоже комфортно. Пока Минхо что-то бормочет себе под нос и в наушники Хана, мальчишка пытается решать интегралы. А воображение рисует красивые картины, что Минхо сейчас в его комнате, терпеливо ждет, когда Джисон закончит свою домашнюю работу, и они вместе поужинают, а потом лягут спать, обнявшись. Почему-то хочется плакать. — Ты когда нибудь задумывался над тем, что ты - это будто бы маленькая коллекция? Джисон, доделав примеры, рисует на полях тетради кривую кошку и разговаривает с Минхо, не поднимая не него глаза. — Что ты имеешь в виду, Джисони? — Минхо тоже занят чем-то, скрип ручки о бумагу раздается у Джисона в наушниках, но он знает, что по ту сторону экрана его все равно слушают. — Смотри, личность - это сборная солянка из всего того, что за прожитые годы она успела прочесть, послушать, посмотреть. Получается что и ты, и я - это мысли, слова, творения других людей, которые мы просто впитали. Ну, и если повезло, то как-то развили. А что есть «я»? То есть, меня, получается, не существует. Я просто коллекция из чего-то, что создал не я. Скрип ручки вдруг прекращается. Хан, замерев, медленно поднимает взгляд на монитор. Минхо выглядит задумчивым. — А ведь правда, — тихо говорит он, в его мягком голосе слышится грусть, и Джисон жалеет, что решил поделиться своими абсурдными мыслями. — Я не говорю, что каждый человек - это типа копия или плагиат чего-то, — спешит объяснить он. — Я просто не знаю, есть ли во мне что-то от меня? Минхо долго смотрит на него, и Хан, краснея, смотрит в окошко со своим изображением, проверяя, нет ли у него чего на лице. — У тебя милые щеки, — тихо говорит поэт, — и красивые губы. И глаза, такие темные и огромные, как у олененка. И твой мозг, твой крутой сексуальный мозг, способный придумать столько невероятных вещей. Джисон, приоткрыв рот, впитывает слова старшего словно губка воду. — Ты странный, — отвечает мальчишка спустя долгую минуту тишины. — Лучший комплимент, — ухмыляется Ли.

***

Минхо красивый. Как закат над морем, как холодный кофе со льдом в жаркий день, как радуга после дождя. Минхо красивый, и Джисону с его математикой и гайками не хватает слов, чтобы подобрать метафору, хоть на сотую доли описывающую его красоту. От Минхо не оторвать взгляд, он притягивает как магнит, и Джисон не против смотреть на него все время, хоть, может быть, это и выглядит чуть пугающее, но Ли, кажется, не против. Джисон ночами мастерит для него механические цветы и крошечные музыкальные шкатулки. Он складывает их на подоконнике в комнате, потому что боится подарить. Вдруг Минхо они покажутся слишком грубыми. Минхо - натура творческая. Ужасно романтичный, витающий иногда в облаках, чуть-чуть ветреный. Но поверх всего этого у него, оказывается, есть еще и какие-то принципы. И Джисон узнает о них, когда наконец набирается смелости, чтобы вытащить из кармана механический цветок и вручить его поэту. — Сколько тебе лет, Джисони? Вопрос повисает в воздухе грозовой тучей. И Джисон лихорадочно думает, почему же он повис именно сейчас. Спустя три месяца с их знакомства. Минхо смотрит на него внимательно, чуть хмуря аккуратные брови. А Джисон, засунув цветок подальше в карман, пытается решить, соврать или сказать правду. Правда кажется неподходящей, будто бы она может породить шаровые молнии из тучи. — Девятнадцать, — в конце концов сдается он, потому что врать не умеет, а врать Минхо и подавно. — Мне двадцать семь, — натянуто улыбается Ли Ноу. «Я знаю. Это проблема?» — умирает на языке Хана. Провожая Джисона до дома, Минхо не оставляет на его щеке привычного поцелуя. Хан запирается в комнате и тихо, чтобы мама в соседней комнате не проснулась, ломает механические цветы. Минхо больше не пишет.

***

В кружок он больше не ходит. От стихов, бывших отдушиной буквально от всего в мире, теперь тошнит. Мать не спрашивает, почему у всегда опрятного сына по полу разбросаны винтики и гайки. Она лишь напоминает поесть и смотрит с сожалением. Будто бы знает, что мягкое сердце ее сына впервые разбито. Ему не нужно сожаление, ему нужны ответы. Двадцать семь - это много? Мать он не спрашивает, потому что та наверняка ответит что-то вроде «конечно, много. Почти целая жизнь. Я, кстати, родила тебя в двадцать пять». Когда ты поэт с ветром в голове, пишущий стихи о механических рыбах с лазерами вместо глаз, пожирающих все живое, двадцать семь в твоем чертовом паспорте - это много? Насколько далеко двадцать семь от девятнадцати. Какова ширина бездны между ними? Восемь гребаных лет? Или один невыносимо высокоморальный поэт? Разве восемь это так уж и много? Джисону некому задать эти вопросы и он, собрав с пола гайки, собирает новые цветы. Как там говорил Ли Ноу в одном из своих стихов? «Не сдавайся».

***

Хан не скролит его инсту и не трогает забитую куда-то в глубь письменного стола книгу с красивым автографом «리노» на первой странице. Он прилежно делает домашнюю работу, помогает маме с уборкой и записывается в качалку. Не чтобы впечатлить поэта, Хан в курсе, что не сможет вырасти по щелчку пальцев. Но чтобы стать увереннее в себе, нравиться себе чуть больше. Заполнить зияющую дыру в груди чем-то новым. Стать хотя бы мало-мальски ценной коллекцией, а не барахолкой. И день сменяется днем, зима плавно перетекает в весну. Солнце светит с каждым днем все дольше, птицы поют все громче. Джисон скучает все отчаяннее. Можно ли скучать по тому, что никогда не было твоим? По смеху Минхо, по его дурацким сообщениям в час ночи, по его губам, по его мягкому голосу с ноткой игривости. Минхо был в его жизни, а потом исчез, как дуновение ветерка. Минхо выкладывает девятое видео «Становлюсь ребенком», Джисон получает уведомление, но не смотрит. Его сердце только-только начинает постепенно зарастать, гаечки вновь потихоньку складываются в ладный механизм. Он думает, что со всем можно справиться, даже если это больно, обидно и страшно. Наен-нуна ловит его за рукав в коридоре и с удивительной для ее хрупкой фигуры силой тащит в пустой класс. — Джисон, ты в порядке? Наен осторожно рассматривает его темные круги под глазами, недовольно цокает на мятую одежду и в глазах ее опять то дурацкое сожаление. Джисон невольно задается вопросом, свойственна ли мужским глазам такая же эмоция. — Со мной все прекрасно, нуна, — улыбается он, пятясь к выходу. Наен-нуна вообще очень хороший человек, она первой из кружка велела Джисону не стесняться и приходить на их собрания в любое удобное для него время. Наливала ему чай и пихала в руки распечатанные листы со стихами. Наен обучалась на музыкальном отделении, мечтала стать певицей и неплохо сочиняла лирику. А еще она чертовски проницательна, Джисон это понял еще в тот момент, когда она хитренько улыбалась, наблюдая, с какой страстью юный робототехник зачитывает стихи Ли Ноу. И вот теперь она улыбалась тоже, сканируя его взглядом, только вот улыбалась с грустью, будто бы и сама знала, что некогда живого и энергичного Джисона больше нет. Осталась только оболочка, выжженная первым крепким чувством. — Без тебя в кружке совсем не так, планируешь вернуться? Не планирует, не-а, он похоронил свое хобби, он теперь новая личность, новый человек. Новый виток в его собственной диаграмме. Ему не нужны ни стихи, ни кружок, ни Минхо. — Раньше вы и без меня справлялись, — криво усмехается он. Наен закатывает глаза, а потом открывает милейший плюшевый рюкзак и с полминуты роется среди его содержимого. — Вот, — она протягивает Джисону какую-то бумажку. — Это билет, в пятницу будет вечер поэзии в клубе через три квартала отсюда. Приходи, там все наши будут. Джисон уже открывает рот, чтобы отказаться от столь интересного предложения, но не успевает и слова сказать. — Только попробуй не прийти, Джисон, — зловеще скалится нуна, у Хана по спине бегут морозные мурашки, — я тебя туда силой притащу. И, щелкнув его по носу, бабочкой вылетает из кабинета.

***

Приглашение, врученное Наен-нуной, оттягивает карман своей невидимой тяжестью всю оставшуюся неделю. Джисон не хочет идти, в чем смысл? В кружок он больше ни ногой, стихи лишь обжигали, а не согревали как раньше. Увидеться со старыми знакомыми, да не разочаровать заботливую Наен. Но как давно он решил ставить чувства и интересы других выше своих? С того момента, как Минхо тихонько ускользнул от него, а Хан не решился пуститься в погоню, потому что посчитал, что так для поэта будет лучше? Он сжимает зубы и вытаскивает из шкафа кремового цвета рубашку в крошечный цветочек, с ехидством подмечая, что в ней выглядит как типичный хипстер, которых Наен терпеть не может. И, прихватив билет, отправляется в бар. Это не акт поддавков нуне, это просто желание выпить чего-нибудь крепкого и в последний раз погрузиться в поэзию. Напоследок смазать гайки в сердце чем-то нежно-трепетным, чтобы потом навеки застыть. Тесный зал освещает приглушенный свет, в середине расположена небольшая сцена, на которой гордо возвышается единственный микрофон. Слева длинная барная стойка, испещренная строками из стихов, цитатами из романов и куплетами некогда популярных песен. Обстановка кричит о том, что это место исключительно для таких потерянных душ, как Джисон. Стены увешаны картинами, фотографиями, цветами в горшках и какими-то декоративными мелочами - хаос во плоти. Свой кружок Хан находит за сдвинутыми столиками у самой стены. Их всего восемь человек, не так уж и много, чтобы быть чем-то официальным в стенах университета, но сумевших отыскать друг в друге что-то, за что можно держаться. Наен-нуна как, видимо, главный массовик-затейник, сидит во главе стола в пушистом лиловом свитере и громко смеется над чьей-то шуткой. Завидев Джисона, она вскакивает и машет обеими руками, подзывая скорее присоединиться. — Отвратительная рубашка, — вместо приветствия заявляет она и легонько лохматит его волосы. — Я знал, что ты оценишь, — довольно скалится Хан. Наен вновь звонко хохочет, усаживая Хана подле себя, и тут же пододвигает ему стакан чего-то пенящегося. — Узнаю старого Джисона. Какой он, старый Джисон? Странные рубашки, винтики в голове, физические формулы на завтрак, обед и ужин, кривые рифмы вместо нормальной речи и гайки вместо сердца? Старый джисон не очень нравился Джисону новому, но после этих слов нуны внутри начинает ныть что-то отдаленно напоминающее ностальгию. Слава богу, стакан прямо перед ним и он спешит приглушить глупые чувства сладким алкоголем. Погружаясь в беседу, он пропускает мимо ушей выступления. Пока со сцены вдруг не раздается знакомый нежный голос, приветствующий зал, а Наен-нуна, будто бы заранее зная, не хватает Джисона за подол рубашки и сжимает крепко, не позволяя тихонько убежать. Он дергается, окидывая девушку убийственным взглядом, на что та лишь невинно хлопает длинным ресницами. — Знаешь, это типичный сюжет, — шепчет она, пока выступающий настраивает стойку микрофона под свой невысокий рост, — есть главный герой - избранный и есть его наставник. Так вот ты будешь сегодня избранным, а я примерю на себя роль ментора. Не совсем представляю, правда, в чем именно ты избранный, но сердце подсказывало мне, что я обязана привести тебя на его выступление. И, сжав ладонь Джисона под столом, отворачивается к сцене, тем самым завершая разговор. Хану остается лишь пугливо поднять глаза на Ли Ноу в грязно-желтом свете софита. Минхо выступает со стихами, складывая их в прозу, а Джисон задыхается в углу бара, скрывая лицо за бокалом шампанского, на который у него с трудом хватило налички. — Любить тебя это будто бы снова становиться юным. Я чувствую себя ребенком, когда вижу тебя. Потому что рядом с тобой всегда тепло, весело и безопасно. Ты скручиваешь проволоки, закрепляешь их винтами и создаешь что-то, что однажды сможет спасти человечество, а я создаю эти строки, потому что ни на что больше не способен. Я умею только любить тебя. Он читает долго, слова переплетаются в предложения. И Минхо, тяжело дыша, все говорит и говорит. — Когда ты сказал мне, что будешь ждать меня у реки, я подумал, как это глупо, - верить первому встречному. Но тебе все равно почему-то поверил. Мама учила не доверять незнакомцам, но тебе, почему-то, хотелось верить. Я встретил тебя во второй раз, когда листья деревьев желтели. Ты улыбался так ярко, я хотел сфотографировать твою улыбку. У Хана, кажется, заикается сердце, когда Минхо находит его глазами. Поэт тоже вздрагивает и на секунду теряется, но быстро приходит в себя и, расправив плечи, продолжает читать, глядя прямо в глаза Джисона. — Я думал, что знал все: как оплачивать счета, как тратить меньше, но получать больше. Я думал, что знал все: какой тип людей «мой», какое мороженое я люблю и что хочу пожелать в новогоднюю ночь. Я думал, что уже взрослый и знаю все. Но рядом с тобой я терялся, не мог собраться, становился ребенком. Я пытался рассуждать логически, пытался быть тем, кем должен, то есть взрослым и ответственным. Потом я понял, что любовь не всегда подчиняется логике. Моему сердцу нужно твое сердце. И это единственный вывод, к которому я пришел. Что мне делать? Джисон вылетает из помещения, не обращая внимание на крики Наен.

***

Минхо звонит в два часа ночи в середине марта и заплетающимся языком почти шепчет: — Я не могу без тебя, Джисони, я так отвратительно скучаю по тебе. Он явно пьян, может быть утром о своем импульсивном действии и не вспомнит, но у Хана не хватает силы положить трубку. — Я тоже скучаю по тебе, — шепчет он сквозь ком в горле и ненавидит себя за то, что вот так просто позволяет Минхо вернуться в его жизнь спустя месяцы молчания. — Я не заслуживаю тебя, — шмыгает носом поэт. — Ты просто дурак, — шмыгает носом в ответ Хан. — Приходи завтра к реке, — после молчания в несколько секунд просит Минхо, у Джисона сердце вновь скрипит и дает сбой. — Я буду в красном берете. Глупый-глупый поэт, глупое-глупое сердце Джисона. — У тебя нет такого. — Я достану, — твердо обещает Минхо. Он, конечно же, соглашается. Может быть, дурак здесь только Джисон, раз нарушает мамины истины и верит незнакомцам. Джисону никогда не нравилось чувство дежавю. Будто бы ты знал что-то, но позабыл, и теперь не понимаешь, что же тебе делать. Отвратительно. Ему нравилось иметь хотя бы примерный план действий, даже если этот план не всегда срабатывал, он хотя бы был. Пробираясь к тому же мосту, куда он полгода назад пригласил поэта, он абсолютно не знает, что ему делать и чего ожидать. Весеннее солнце заливает набережную, прохожие вновь снуют туда сюда. На деревьях постепенно зарождаются почки. Ли Ноу в мягкой белой куртке, напоминающей тополиный пух, мнется на месте, ежась из-за прохладного ветра, своими близорукими глазами стараясь высмотреть кого-то в толпе. — Попался, — улыбка сама собой расцветает на лице Хана, когда Минхо крупно вздрагивает и мгновенно оборачивается на его голос. — Попался, — выдыхая, отвечает Минхо и аккуратно стягивает с макушки Джисона берет, чтобы в следующий миг надеть на себя. — Говорил, что достану. — И как давно тебя пугает мнение общества? — Не пугает, — бурчит Минхо, пряча нос в объемный шарф. Берет сидит криво, но его это не волнует. У Джисона совсем чуть-чуть чешутся пальцы поправить головной убор. — Выглядит именно так. — Слушай, ты мне нотации читать собрался? — поэт выпускает когти, Хан морщится. — Просто пытаюсь понять. Минхо сдувается, пряча когти, и смотрит на Хана грустными глазами. Губы не улыбаются, Джисону от этого тошно. — Я не хочу портить тебе жизнь, извини, что позвонил, — шепчет Минхо, поднимаясь со скамьи. Джисон уже позволил ему однажды уйти, ошибок повторять он не намерен. Он хватает старшего за рукав куртки и тянет обратно. — Это моя жизнь, ладно? Я сам буду решать, что мне с ней делать. — Ты не понимаешь, — Минхо пытается вырваться из цепкой хватки, но делает это слишком слабо. — Не понимаю, почему ты вдруг решил, что сможешь испортить мне жизнь, — Хан почти кричит ему в лицо, чтобы Минхо услышал, — ты делаешь ее лучше, идиот. Минхо замирает с открытым ртом. — Где твое воспитание, молодой человек? — возмущается он. — Называть хена «идиотом», совсем страх потерял. Джисон чувствует себя истощенным и смеется устало. — А ты где-то потерял совесть, Минхо-хен. Они стоят плечом к плечу, молча наблюдая за неспешным течением реки. — Это для тебя. — Что? — Стихотворение, — объясняет Минхо, — я не знаю, что мне делать. — Что подсказывает тебе сердце? Ну, как вариант. — Как у тебя все просто, — усмехается Минхо. — Чем проще стихотворение, тем оно лучше, разве нет? Почему любовь вообще должна быть сложной, думает Хан, наблюдая, как Минхо медленно качает головой. — Но ты ведь человек науки, разве вас не учили, что нужно слушать голос разума? — Я не самый лучший ученик. Джисон чувствует, что у поэта заканчиваются аргументы, видит, как тот истощен бессмысленной борьбой с самим собой. — У тебя жизнь только начинается, столько возможностей впереди, столько новых знакомств, — поэт говорит быстро и твердо, будто бы стараясь убедить их двоих сразу, — ты обязательно встретишь кого-то лучше меня. И любой физический закон и математическая аксиома проще человеческого сознания. — Я уже встретил тебя, хен, мне этого достаточно. Если ты скажешь мне уйти, я уйду. Но пока мы оба хотим быть вместе, почему бы не дать нам шанс? — Какой же ты упрямец, Джисони, — губы улыбаются нежно. Сдаваясь, Минхо сплетает их пальцы, Джисон чувствует, как болты, сковывающие сердце, наконец, исчезают.

***

Губы Минхо мягкие. Вкус у них всегда разный. Кофе, апельсин, карамельный попкорн. Чаще вишня, потому что он пользуется химозным ярко-красным тинтом с вишней. И Хану нравится любая из вариаций. Он с упоением целует поэта, а тот охотно отвечает, сжимая тонкую талию руками и притягивая ближе к себе. Механические цветы теперь рядком пылятся на письменном столе Минхо, тот уверяет, что они вдохновляют его. Джисон с удовольствием создает для него все новые и новые творения. Ли Ноу выступает на поэтических вечерах, выпускает второй сборник стихов «Can i call you baby?», пока Хан сидит на лекциях и делает домашку. По выходным Минхо кормит его токпокки, долго и нежно целует, оставляет еле заметные следы на шее и бедрах и внимательно слушает рассуждения Хана о роботах. — Даже если человек - это просто маленькая коллекция, то ты - самая красивая из них, — шепчет Хан, осторожно целуя спутанные на затылке волосы. — Уж не красивее тебя, Хан Джисон, — шепчет в ответ Минхо.