я люблю быть там, где ты

любимое место Хуа Чэна в Доме Блаженства — спальня. по стоимости убранства она достойна королевских покоев, но без лишнего пафоса и вычурности (пускай Хуа Чэн и мечтает окружить Его Высочество всеми богатствами и роскошью трех миров, желания супруга для него, несомненно, важнее), так, чтобы Се Лянь не вспоминал про императорский дворец Сяньлэ, а чувствовал себя здесь правда дома. в их спальне, конечно, есть кровать. большая, с шелковым постельным бельем, когда кремового, когда алого цвета, с невесомым балдахином, который добавляет ей уюта и уединенности, сотней подушек и резным изголовьем. на этом изголовье рядом с одеждами часто безжизненно висит Жое, старательно не обращая внимания на происходящее внизу, но все же до сих пор немного возмущаясь в глубине души, что ее хозяина касается кто-то кроме нее (потом она долго жалуется на это Эмину, который, конечно, её понимает). здесь они не только обмениваются духовными силами, но и ведут самые искренние разговоры в ночи. Се Лянь рассказывает Хуа Чэну о том, что узнал за восемьсот лет странствий: с восхищением — про людей, которых повстречал, с интересом — про легенды, услышанные от них, со скромным смущением — про свои подвиги и достижения, и Хуа Чэн всегда слушает с неподдельным увлечением, пускай и подробно знает эти легенды из книг и давным-давно увековечил все подвиги возлюбленного в произведениях искусства. Се Лянь всегда удивляется, когда он просит рассказать о чем-то: никому из небожителей его рассказы никогда не были интересны. а Хуа Чэну хочется вызвать на дуэль и, безусловно, победить всех тех, кто зародил в принце даже мысль о том, что он может быть скучным или неинтересным, что его рассказы никому не нужны и никто не будет его слушать. ведь сам он готов слушать вечно. иногда по ночам, когда они наконец-то засыпают спокойно, Се Ляню снятся кошмары. он вскакивает с задушенным вскриком, дрожащими руками и огромными глазами, и его сразу же обвивают родные сильные руки, потому что Хуа Чэн всегда просыпается в тот же миг. он гладит принца по голове, целует в волосы и шепчет, что всё хорошо, что он в безопасности, что всё закончилось. Се Лянь ничего не говорит, только утыкается носом в чужую грудь и хватается руками за шею, будто за последнее спасение. Хуа Чэн и не просит, ему это и не нужно, он знает, что ему снится — падение государства Сяньлэ, дни, когда он чуть не стал вторым Белым Бедствием, гора Тунлу и другие ужасные вещи, которые тому пришлось пережить, когда рядом не было никого. Хуа Чэн до сих пор ненавидит себя за то, что не смог спасти своего бога, защитить, принять всю эту боль на себя, чтобы он не страдал, чтобы не просыпался в холодном поту посреди ночи. но сейчас он наконец-то рядом, и сделает всё, что в его силах. с каждым годом Се Лянь просыпается по ночам всё реже. еще в их спальне есть резной палисандровый шкаф для одежды, где всегда царит жуткий беспорядок, из-за чего (по крайней мере, это служит отличным оправданием) Се Лянь часто надевает нижние одежды супруга и расхаживает по дому, будто не замечая, что они практически волочатся по полу при ходьбе, а из-за излишней свободы в плечах и широкого выреза от резких движений грудь почти непристойно обнажается. у Хуа Чэна от этой картины всегда захватывает дух: хитрые искры в глазах супруга, когда он трясет рукой, чтобы высвободить ладонь из слишком длинного рукава и несмело провести пальцами по телу своего Сань Лана, дразня одним видом обнажившегося плеча. Хуа Чэн смотрит на него с таким неприкрытым восхищением, что тот не выдерживает (но он старается, с каждым разом у него выходит все дольше!), сдается и смущенно опускает взгляд: — Сань Лан, ну… не смотри на меня так… Хуа Чэн улыбается: — как, Ваше Высочество? Се Лянь краснеет еще больше. Хуа Чэн смеется и притягивает его к себе. целует в макушку, пока тот утыкается носом в шею. едва слышно шепчет где-то над ухом: — прости, гэгэ, у меня не выходит по-другому смотреть на тебя. Се Лянь на это только что-то невнятно бормочет и зарывается в объятия глубже. иногда по утрам Се Лянь вынимает ворох одежд, долго их разбирает, сортируя, аккуратно откладывает Хуа-Чэновские в стопку, пока тот по указанию смирно полулежит, опираясь на подушки. Потом Се Лянь усаживает его на край кровати и одевает. Обычно Хуа Чэн не придает никакого внимания процессу одевания (только если не хочет впечатлить гэгэ, конечно), по щелчку пальцев на нем всегда возникает привычная одежда, и он не тратит на это лишнее время и усилия. но еще во времена бытия наследным принцем государства Сяньлэ, для Се Ляня утреннее одевание было особым ритуалом, и помочь супругу собраться — проявление заботы и любви для него, от которого и сам Хуа Чэн, если быть совсем откровенным, получает неописуемое удовольствие. после одевания, сидя у него на коленях, принц пропускает волосы супруга сквозь пальцы, переплетает косичку с красной нитью и бусиной, пускай она никогда и не растрепывается по велению демона, всегда обязательно целует закрытый правый глаз перед тем, как заново надеть повязку, а потом целует и повязку. каждый раз, когда он это делает, Хуа Чэн переполняется любовью еще больше, чем обычно (хотя, казалось бы, куда еще больше?), перехватывает запястья супруга, целует их, потом костяшки, подушечки пальцев, и тогда Се Лянь сам тянется к его губам, а Хуа Чэн почти умирает в четвертый раз. еще в их спальне есть несколько полок с их любимыми книгами, которые они перетаскивают сюда из домашней библиотеки, чтобы читать друг другу на ночь. чаще всего Се Лянь сидит, опираясь на подушки с потрепанным томиком каких-то легенд или баллад в руках, а Хуа Чэн укладывает голову ему на колени, чуть прикрывает глаза, так, что постороннему человеку показалось бы, что он спит, но Се Лянь знает: он слушает с таким вниманием и трепетом, что мог бы повторить все прочитанное слово в слово. а спустя пару часов, когда страницы начинают перелистываться медленнее, а читающий голос становится все тише, демон очарованно улыбается, глядя на слипающиеся глаза принца, приподнимается, нежно берет из чужих рук книгу, укладывает его голову себе на грудь и, перебирая пряди пальцами, продолжает читать, пока дыхание рядом не становится совсем тихим, а обнимающие его руки окончательно не расслабляются. тогда он забрасывает книгу назад на полку, не двигаясь с места, чтобы не дай боже не потревожить сон Его Высочества, целует того в волосы, любуется своим любимым произведением искусства несколько (десятков) минут и со спокойной душой засыпает. и каждый раз, когда, перед тем как уснуть, последнее, что он видит — умиротворенную улыбку на этом лице, он думает, что является самым счастливым человеком всех трех миров. иногда Хуа Чэн подсовывает Его Высочеству литературу не очень приличного содержания, и совсем не потому, что он потешается над супругом, нет! просто когда Се Лянь начинает что-то подозревать, на его лице появляется очаровательный румянец, от которого Хуа Чэну, как обычно, стоит исполинских сил умиленно не застонать, а потом его легонько ударяют в плечо, и со вздохом звучит тихое «Сань Лан…» — совсем не злое, по-доброму упрекающее. тогда Хуа Чэн улыбается, притворно виновато извиняется и великодушно предлагает дочитать за него, чтобы принц чересчур не смущался. но Се Лянь не согласен так легко проигрывать и, преодолевая смущение и стыд, продолжает читать, все чаще делая паузы, чтобы собраться с мыслями. когда сцены становятся уж совсем откровенными, он в конце концов сдается, опускает голову и молча передает книгу супругу. тот смеется, обнимает гэгэ и продолжает читать, делая свой голос еще ниже и хриплее, почти шепчет на ухо, специально обдавая горячим дыханием. обычно незадолго после таких чтений все изображения и крохотные статуэтки в комнате оживают. еще в их спальне есть картины на стенах, большую часть которых нарисовал с супруга сам Хуа Чэн, а остальные были куплены на крохотных деревенских ярмарках: они изображали любимых богов простых людей, чьи статуи стояли в каждом доме бок о бок. на этих картинах красная фигура всегда нежно приобнимала белую за талию, бережно держала ее на руках или аккуратно вела, едва касаясь ладони, под красным зонтом — медленно, невозможно трепетно и заботливо, будто ценнейшее сокровище или хрупчайшую драгоценность. хотя, «будто» здесь лишнее. на любимой картине Хуа Чэна изображена сцена свадьбы, той, что они устроили для народа. Се Лянь на ней такой до невозможности счастливый, и смотрит на него, на своего Сань Лана, и обнимает его за шею, стоя под аркой из красных и белых цветов, а Хуа Чэн, его гордый консорт, такой до невозможности влюбленный, и обнимает его за талию, и наклоняется за поцелуем. что-то эти смертные все же умеют. они ведь такими и были в тот день. и такими есть до сих пор. еще в их спальне есть большое окно, которое выходит на прекрасный сад, который с легкостью конкурировал бы со всеми, что окружают дворцы божеств в новой столице бессмертных. окно обрамлено невесомыми шторами, а широкий подоконник застелен пледом и завален подушками. здесь они часто сидят вечерами в обнимку, слушая доносящееся издалека пение птиц и веселые звуки празднеств из Призрачного города. Хуа Чэну никогда не были близки демонские шумные торжества, он никогда не чувствовал себя хорошо в толпах празднующих людей и не понимал этого. ведь когда у тебя в жизни происходит что-то поистине счастливое, об этом не хочется кричать, правда? хочется это счастье прижать к себе покрепче, чтобы, не дай боже, не ускользнуло, и никому-никому не показывать, чтобы не забрали. хочется защищать счастье от этого безжалостного, жестокого мира, не позволять счастью испытывать боль, потому что счастье и так слишком настрадалось. хочется гладить счастье по волосам, целовать в лоб и обнимать так, чтобы счастье наконец-то почувствовало себя в безопасности, почувствовало себя дома. хочется сделать счастье таким же счастливым. и когда его счастье тепло-тепло улыбается ему, глядя снизу вверх, он чувствует, как его сердце, которое так давно разучилось биться, вновь вспоминает как это делать. еще в их спальне есть пипа, которая висит на стене рядом со свадебной картиной. часто вечерами Се Лянь бережно берет ее в руки, как хрупкий цветок (Хуа Чэн никогда не перестанет восхищаться тем, как он относится ко всему, с какой нежностью, заботой и добротой обращается со всем живым и неживым, со всем, что предоставляет ему этот мир, пускай он столько раз ранился об него, пускай этот мир никогда его и не любил, он всегда готов протягивать свои обожженные, изрезанные, дрожащие руки, чтобы помочь, чтобы отдать последнюю рубашку кому-то, кто нуждается в ней больше, чтобы согреть, когда он сам трясется от холода, чтобы облегчить чью-то боль, пускай он сам будет вопить от порезов. мир пинал его ногами, всеми силами пытался заставить потерять надежду, а он каждый раз сплевывал кровь, улыбался, вставал и продолжал в этот мир верить. а Хуа Чэн продолжал верить в него. и теперь, если мир только попробует вновь навредить Се Ляню, он этого не позволит. теперь, рядом с Сань Ланом ему наконец не будет больно), едва касаясь, нежно перебирает струны и напевает что-то. редко — песни, которые ходят в народе, про демона, что собирает цветы, и бога, которого тот ждал тысячу лет, те немногие лирические, без оттенка пошлости, что присутствует в подобных песнях почти всегда, чаще — сочиняет что-то сам. он тихо-тихо поет: «это несправедливо, то, как сильно я тебя люблю», смотря из-под опущенных ресниц, и Хуа Чэн уже прекрасно знает эту песню, и так же тихо подхватывает «о, как сильно я влюблен во все, что ты делаешь, я проведу всю свою жизнь рядом с тобой», а в следующем куплете Се Лянь поет «это я, это я, тебе не нужно притворяться тем, кем ты не являешься», и Хуа Чэну кажется, что он каждый раз плакал бы на этом моменте, если бы умел, но он не умеет, поэтому только смотрит на принца бесконечно влюбленными глазами и едва слышно шепчет в ответ «ты точно меня погубишь», повторяя свою давнюю фразу, которую Се Лянь бессовестно вставил в эту чертову песню. иногда принц просит Хуа Чэна спеть что-то для него, и пускай петь у него получается не так хорошо, как у Се Ляня, отказать он, конечно, не может. тогда, наигрывая простенькую мелодию, он поет о том, что никакая могила не сможет его сдержать, и он все равно приползет домой к своему гэгэ. тот после этого отбирает пипу назад, вешает её на стену и утыкается носом в родное плечо. его обнимают в ответ, и он чувствует, что дома. об этом будет его следующая песня. любимое место Хуа Чэна в Доме Блаженства — спальня. и не только потому, что здесь они обмениваются духовными силами.