Расплата

Иван пьян. Он просто в говнище. Так заканчиваются все его встречи с Вуком до единой. Не по тому, что меры не знает, а потому что не может сказать Вуку «нет». Конечно, Наталья приходит к Гилберту. Это просьба о помощи, хоть по формулировке и не скажешь. Это уже что-то вроде давней традиции: нужно транспортировать тело Ивана до постели и убедиться, что он ляжет спать, а не пойдёт искать приключения на задницу. Гилберт отводит его спать, но что-то идёт не по плану. Впрочем, так бывает почти всегда, когда дело касается Ивана Брагинского. Гилберт подталкивает Ивана в сторону постели. Хочет усадить на край кровати. Иван водит рукой по его груди, животу, пьяно улыбается. Скользит рукой ниже. — Хочешь, я тебя отблагодарю? — спрашивает с шаловливой улыбкой, хватает за яйца. Благо, держит не сильно, и Гилберт без труда распрямляет его пальцы, отводит чужую руку в сторону. С постным ебальником усаживает Ивана наконец на кровать. — Я могу ртом, — не унимается Россия, и Гилберт раздражённо дёргает уголком губ. — Ну вот, — Иван грустно вздыхает. — Время идёт, а у меня всё так же из-за тебя ноги в стороны разъезжаются. — Меньше пить надо, — бросает Гилберт раздражённо. Он впервые заговаривает после стычки с Вуком, и голос глухой, словно вовсе чужой. — Да что ты понимаешь в колбасных обрезках, — вздыхает Иван. Гилберт пытается расстегнуть на Иване ремень. Иван пытается помочь, но только мешает. — Сиди смирно, — шипит на него Гилберт. — И руки держи при себе. Добивается, конечно, противоположного. Шальная улыбка на лице напротив, в фиалковых глаза пляшут бесенята. — Да твою мать! — Ладно, ладно. Не сердись, пожалуйста. — Я тебя не отпускал, — заплетающимся языком произносит Иван, стоит отстраниться. Выглядит он жалко, и дело вовсе не в том, что он в одних трусах и полурастёгнутой рубашке. Совсем не в них. Гилберт ухмыляется. Он видел Ивана в куда менее презентабельном виде. — Мне не нужно твоё разрешение. Иван вцепляется в его ремень руками, пытаясь удержать рядом, и Гилберт уже привычно удерживает чужие руки подальше от собственного паха. Тупость-то какая, а. *** Гилберт ложится на край постели с совершенно вымученным вздохом. Если уйдёт, Иван пойдёт искать приключения на задницу. Он постоянно ищет приключения на задницу. Всю свою блядскую жизнь. — Будешь сегодня охранять меня? — От тебя, — поправляет Гилберт сварливо. Губы Ивана разъезжаются в широкой улыбке, но глаз та не касается. Смех — пьяный и отчаянный, оседает вкусом пепла на собственных губах. — Гилберт? Давай натворим глупостей? — Ты уже нажрался как последняя скотина. — Не таких глупостей. Гилберт молчит. Когда ловит себя на том, что переплёл руки на груди, раздосадованно сводит вместе брови. — Гилберт. Ну Гилберт. Гилберт сжимает зубы. Ходят желваки. — Не хмурься, пожалуйста, — просит Иван. — Будешь хмуриться — замуж никто не возьмёт. Гилберт возмущённо втягивает воздух носом. Успокаивается почти сразу, наученый горьким опытом, и колкий ядовитый ответ так и застревает в глоткое. — Ну и ладно, — дуется Иван. — Ты всё равно там никому не сдался. Да и помимо этого, мужики сейчас измельчали. Только и знают, что пиздеть в интернете, продавливая диван, а как да дела дойдёт — в кусты. Печально это, хоть удавку на шею цепляй. Гилберт настораживается — не лучшая тема для пьяного бреда. Впрочем, Иван почти сразу останавливается. Хоть и серьёзно меру превысил, но всё ещё понимает, что некоторые мысли облачать в слова — плохая идея. — А ты ещё можешь несколько раз к ряду? Гилберт на это молчит, даже глаза не закатывает. — Жаль. А раньше мог, — выдаёт Иван расстроено. Конечно, он не ведётся. Что бы о нём не говорили, он уже пару сотен лет как перестал реагировать на настолько топорные провокации. Иван, явно недовольный отсутствием реакции, собирается развернуться к нему лицом, и приходится открыть рот, пусть и не хочется — Даже не думай дышать на меня перегаром. Это заставляет Ивана передумать, он остаётся лежать на спине. — Ты по этому не захотел? Я бы зубы почистил. — Заткнись и спи. — Обними меня, пожалуйста. Гилберт его игнорирует, и Иван тяжело перекатывается на бок — мордой в стенку. Затыкается. Гилберт почти верит, что на этом всё, но Иван снова открывает рот. В трезвом состоянии он до неприличия пиздливый, но вот так — раз на раз не приходится. — Оно тебе никогда не было нужно. — Что? — Разрешение, — тихо шепчет Иван. — До сих пор не верится, что они верили, будто я могу как-то на тебя повлиять. Хотя… даже я временами в это верил. Гилберт невесело смеётся. Иван действительно ужрался в говно — на трезвую голову они о Союзе никогда не заговаривают. — Не могу поверить, что снова это делаю, — тянет Гилберт рассеянно. — Это по тому, что ты любишь меня. — Я не люблю тебя. — Любишь, — возражает Иван. — Ты в меня втрескался по самое не балуй, и это навсегда. — Ты просто пиздец, — выносит вердикт Гилберт. Голос у него печальный, но полный смирения — как у смертника перед плахой, — и Иван мягко смеётся. — Знаю. Извини, пожалуйста. Придвинувшись к Ивану вплотную, обнимает, закинув руку на поясницу. Прижимается губами к его затылку. — Ты же шутил, когда сказал, что затолкаешь стакан Вуку в глотку? — обеспокоено спрашивает Иван. — Нет. Спи давай. *** Гилберт встаёт в начале пятого, начинает светать. Иван спит подложив ладонь под щёку. Умилительно до тошноты. Он не просыпается, когда Гилберт встаёт с постели, не просыпается, когда Гилберт одевается и выходит из комнаты, осторожно прикрыв двери. Гилберт ходит на цыпочках, хотя прекрасно знает, что Иван в таком состоянии не проснётся, даже если рядом будут из калаша стрелять. С трудом дожидается семи утра. Как только секундная стрелка касается двенадцати — набирает Людвига. — Мне срочно нужно в Мюнхен. Или любой другой город, но Мюнхен предпочтительнее. — Это может подождать. — Не может. — Этой ночью ты не спал дома. — Людвиг, прекращай ебать мне мозги, — шипит Гилберт. — Я большой мальчик, сам разберусь где мне спать. — Чтобы потом судорожно искать куда уехать, пока он в Берлине. — Закрой блядь рот, тебя это не касается. Просто молча придумай куда мне можно съебаться, чтобы это не выглядело как бегство. — Можешь поехать в Берлин, криминалистам не помешает помощь с каталогизацией вещественных доказательств. Или в Берлин, экономическая полиция тебя с руками оторвёт. Но лучше в Берлин — разберись уже почему эти идиоты тридцать лет строят двухполосный аэропорт. В телефоне гудки. Этот говнюк положил трубку! У Гилберта зла не хватает. Он возвращается в комнату. Иван не спит. — Собрался оставить меня снова. Гилберт впервые за эти два дня действительно взвивается. Ему и без того хреново, так ещё и Людвиг, со своими тремя копейками! Гилберт пинает стул, гневно раздуваются крылья носа. — Не смей. Это не я ушёл, это ты меня выставил. Как ненужное блядь барахло! Единственный раз, когда мне нужна была поддержка! Иван опускает голову. Как провинившийся школьник, ей-богу. Только почему-то от этого не легче.