Где сокровище ваше, там и сердце ваше будет

Если плоть стала существовать из-за духа, это – чудо. Если же дух из-за тела, это – чудо из чудес. Но я, я изумляюсь тому, как такое большое богатство поместилось в такой бедности.

"Яхве, я раскаиваюсь за все свои грехи и слабость. за свою же никчёмность. я всегда хотел быть для неё поддержкой. тем, на чьё плечо она всегда может опереться и тем, кто всегда будет для неё героем. я хотел её уберечь. она любила праздники, поэтому мы никогда не забывали отмечать дни рождения, новый год и пасху, с которой нас познакомил тайлер. она обожала животных, поэтому мы часто выбирались на природу, чтобы посмотреть на них с гор. как они спокойно живут свою жизнь. размеренно, тихо и никуда не спеша она каждый раз смущалась от прикосновений. более интимных, чем могли себе позволить друзья, но менее откровенными, что бы можно было сказать, что мы любовники. мы были никем друг для друга. именно поэтому мы смогли стать всем в жизни другого. она не любила скуку. но после смерти всех остальных на её же глазах, она часто выходила ночью из нашего скромного "дома" и смотрела на звёзды. она говорила мне, что все светящиеся предметы, кроме звёзд, напоминают ей взрывы и в ушах звучат выстрелы. бесконечные выстрелы и крики. как же больно было это слышать. слышать и понимать, что ничем нельзя уже помочь. стоя чуть поодаль от неё и знать, что подойти ты не сможешь. страшно. на ночь я больше никогда не зажигал лампу. да вот только не из-за этого я тебе душу изливаю. Александр подарил нам за день до той трагедии прекрасную вещицу. фотоаппарат. у меня осталось много фотографий с ней. они лежат в кармане моего пальто, вместе со всеми памятными вещами. но фотография, единственная, на которой она улыбалась, потеряна безвозвратно. закопана вместе с ней. это был обычный вечер. существуя, а не живя, все дни медленно тянуться. время похоже на вязкий и липкий дёготь, что заставляет тебя погружаться всё глубже и глубже, задыхаясь, с полным понимаем, что вздохнуть вы не сможете. не получится. пока не стемнело мы решили набрать дров для осени, что уже наступала на пятки. пропуская в этом и так длинном письме всю рутину, я лишь хочу сказать, что она улыбнулась. Юи улыбнулась. как же долго я не видел её улыбку. она была снова похожа на озорливого ребёнка, коей являлась раньше. она смотрела на ярких светлячков и тихо говорила мне, что не слышит ничего, кроме шелеста листьев. голова пуста. и в этой ситуации это было счастьем. мы ненадолго устроили привал прямо у начала леса, совсем близко к "дому". она сидела тихо, не издавая ни звука, чтобы не спугнуть светлячков и не наблюдала за ними. но я до сих пор уверен, что она видела их свет даже сквозь веки. они не боялись её. почему-то животных всегда к ней тянуло. страшное произошло позже. руки до сих пор трясутся от воспоминаний. от неизбежно накатывающейся истерики и я ничего не могу с этим поделать. я позволяю себе слабость только потому, что рядом её нет. она просто сказала как-то ночью, когда я уже был в полудрёме, что хочет умереть. моё сердце казалось остановилось, а рука яро заболела. я не повернулся к ней, боясь увидеть.. ничего. ни слёз, ни улыбки. просто ничего. именно эта эмоция всегда пугала меня. она повторно сказала, но уже громче: что извиняется, что знает, что я не сплю, что еда сегодня была вкусной и снова, что хочет умереть. это было произнесено так спокойно и обыденно, что я думал, что уже брежу. я не хотел верить в эти слова до разрывающейся трахеи. до болящих органов и раскалывающейся головы. я тихо, в голове, молился тебе, Яхве. и тогда, всё ещё просил у тебя прощения. просил снисхождения и той мессии, что сейчас мне так нужна. я знал, что этой мессией для меня была она. лишь она и никто более. только потому что никого и нету. мы одни. я один. но я никогда ничего не мог с этим сделать. всё живое умирает в одиночку, ведь, даже говоря на это утверждение, и полагая, что человек может умереть в окружении людей, утверждение совсем не об этом. оно не спрашивает вас кто будет рядом пока вы будете умирать — оно спрашивает о смерти как о явление, которое невозможно пройти не в одиночку. ведь даже в катастрофах - каждый человек умирает личной смертью. только со своей болью и чувствами. с личными заморочками и извинениями. хочется умереть вместе с любимым, но его смертью никто даже не задумается умереть. ведь здесь бессильны даже чувства. все живое умирает в одиночестве, как того завещал ты, Яхве. но человек может быть подготовлен к смерти. может подготовится умереть рядом с кем-то. только чтобы чувствовать, что ты действительно можешь умереть не один. вы всегда можете выбрать, а можете и вообще ничего не решать. для вас этот выбор должен являться свободой. как жаль, что именно у меня этого выбора нет. Юи продолжала говорить, так спокойно, что я почти засыпал. она говорила, что придумала где. что долго раздумывала, говорить ли мне. что поверила в меня. поверила, что смогу отпустить. она никогда не любила ссоры. но я не мог терпеть. как она может говорить так спокойно. почему ей не жаль себя? почему ей не жаль.. меня? я кричал. она смотрела на меня спокойно, но я видел ужас и страх в её глазах. передо мной. не перед смертью, не перед её решением. а передо мной. я заплакал. второй или третий раз я плакал перед ней. слёзы падали на пол и сразу же впитывались в древесину. слова плавились под тяжестью боли, а рука ненавистно для меня продолжала нещадно болеть. ёбанное сердце. я просто сел на край кровати и склонился над своими же ногами, закрывая руками глаза. она лишь смотрела на мою спину. хотела обнять, я чувствовал, но я сам никогда не давал себя обнимать. и хочется кричать. рвать горло. чтобы чувствовать боль. саму природу боли. что бы осознавать, что оно болит из-за моего крика, а не от чувств. но нихуя. нихуя никогда не меняется. ни следствие, ни итог. я всегда один. не потому что у меня никого не было. а потому что я считал, что мне никто не нужен. я мог стать для неё тем, кто был ей нужен. нужной для неё поддержкой. но я трус. и мне себя не жаль. я похоронил её на том лугу со светлячками. своими собственными руками. я выкопал яму, положил её туда и закопал. монотонно, до самого вечера вырезал на камне прощальные слова, почему-то вспоминая Александра и первый нормальный с ним разговор по душам. я вырезал все слова, что не смог сказать, не забыв про имя и даты. всё несказанное или недосказанное, что я никогда уже ей не скажу. потому что я был трусом и им и остаюсь. я прошу лишь спокойствия, Яхве. без чувств, без эмоций, без ощущений. я раскаиваюсь в своих грехах Яхве и не прошу меня простить. я прошу лишь полюбить. ведь любить можно и ненавидя."

Маккензи Хэйс.

на надгробии в лесу написано:

Юи Абэ, моему спасению в котором я утонул и не смог признаться ни себе, ни ей умершая и родившаяся осенью так и не узнавшая, как сильно я её любил

в смерти невозможно выиграть. ты волен забрать свою жизнь. но ты так же забираешь её и у других. ты обрекаешь их на вечную боль. вечные муки. в какой-то степени часть близкого всегда уходит вместе с его смертью. остаются лишь воспоминания и они бьют под дых, заставляя задыхаться. плакать от боли в груди и ненавидеть себя до разноцветных линий и бело-чёрных звёзд в глазах при крепком их закрытии. дабы сдерживать подступившие слёзы и тошноту. тебе тошно за себя. за свой же эгоизм. Маккензи просит признать, что это вина Юи. просит сказать, что она виновата даже в единственном, что смогла сделать сама— своей смерти. он молит её. вопрошает, почему она не спросила, хочет ли он уйти с ней. почему не заставила пойти с ней. он хотел верить, что они больше, чем просто друзья. больше чем просто знакомые. больше чем.. чем они на самом деле. не афишируя даже друг для друга свои отношения, они тонули. тонули друг в друге. тонули в недосказанности. но Юи не может. она всегда отдавала всю себя. всегда старалась больше, чем могла. решение умереть было принято не быстро. протяжно и мучительно медленно. мысли накладывались друг на друга и она уже не могла их держать в голове. она застрелилась на рассвете. прямо перед могилами товарищей. отдавая свои первые капли крови при смерти им и земле, в которую они закопаны. отдавая честь и прося прощение за то, что выжила она. за то, что была бесполезна. Мак попросил её улыбнуться. сказать ему что-то на прощание. Юи же тихо ответила: —я не хочу смеяться перед их могилами. для меня это не уважительно. громкий хлопок раздался по всей округе, а мак с болью смотрел на уже не дышащее тело. и птицы, что недавно сидели на ветках, уже парили в небе. быстро. слишком быстро. письмо, написанное после осознания смерти, дом, оставшийся как напоминание о них. и боль. тупая, острая, ноющая, невыносимая. все чувства смешались и отдавались только болью. смерть Юи была быстра. Мак отдал ей пистолет с единственным и последним патроном. у Мака на быструю смерть привилегий не было. он не хотел. он хотел мучиться и страдать. почувствовать боль последний раз и забыть о ней навсегда. стул, верёвка, мыло и быстро барахтающееся тело на ней. мозг не хочет жить, но тело не даёт умереть. пытается выжить и дать надежду. в последнюю секунду мак думает о спасении и почему-то именно сейчас хочет жить. но он умирает. не прося прощения, а лишь исповедуясь. вокруг тихо и никто не оплакивает его смерть. никто о ней не знает. ведь он выбрал смерть не в окружении людей. но выбора и не было. ведь все мы умираем в одиночку.