Это лето уже не закончится

I

Впервые Крисси и Эдди не встретились, когда ей было пять, а он собирался во второй класс. Их не-встреча прошла никем не замеченной: стоял душный летний день, город опустел и даже птицы то и дело подавали голос будто бы через силу. В продуктовом магазине на углу Бейкер Дрйав сломался вентилятор и пожилой продавец, а по совместительству владелец, самозабвенно увлечен его починкой. Застиранная байковая рубашка, носить которую впору разве что глубокой осенью, потемнела от пота, на что старик нехотя расстегивает пуговицу у самого горла ― годы берут свое и, даже смахивая капающий на глаза пот, он убежден, что мерзнет. Эдди притаился за стойкой с чипсами. Слишком маленький для своих почти-восьми лет, топорщащийся остриями локтей и коленок, большей походящий на запутавшегося в паутине ежонка, чем на запущенного мальчишку, сын непутевого отца и внук беспутного дета, Эдди выжидал. Он никогда не наедался вдоволь, но умел запасаться едой впрок, с трудом читал и считал, но уже научился вскрывать простейшие замки. Что могло привлечь почти беспризорника Эдди в продуктовом магазине на углу Бейкер Драйв? Пачка печень, шоколадный батончик или бутылка Колы из холодильника? Всё это он не удостоил и взглядом, на пачки чипсов лишь покосился с опаской ― как бы не задеть рукой и не обрушить в последний момент. Согнувшись в три погибели и зачем-то втянув и без того прилипающий к позвоночнику живот, Эдди не спускает взгляда с товаров у кассы. Там, среди жвачек, зажигалок и лотерейных билетов, слегка покачиваются на ветру они ― копеечные, плохо сделанные брелки со скалящимися черепами и косыми стразами глаз. Эдди не может с уверенностью сказать, что конкретно разожгло в нем такой интерес к пустяковым безделушкам, но грезит о них уже с неделю ― с того самого момента, как впервые пришел сюда с дядей. Они тогда накупили кучу всего ― даром, что добрая половина досталась папане с компанией друзей, ― и Эдди был дяде очень благодарен, но куда как сильнее, чем индейка, а тем более помидоры, его обрадовал бы вот такой косорылый череп на хлипкой облезлой цепочке. Ему не впервые красть, и всё же медлит. Одно дело стянуть недоеденный бургер у задремавшего в шезлонге возле соседнего трейлера мистера Оуэнза, а другое ― вот так, среди бела дня, совершить кражу в магазине. В свои почти-восемь лет Эдди уже знает о существовании полиции и шерифа. И, что совсем нехорошо, полиция и шериф тоже знают о существовании Эдди. Звенит колокольчик у двери. Эдди спешит затаиться. ― Если ты сейчас же не прекратишь канючить, мы развернемся и уйдем без покупок. Голос у женщины мелодичный, чуть низковатый и очень приятный. А вот интонации отталкивающие. Голос у отца Эдди прокуренный и сиплый, а потому ни разу не мелодичный, но подобные нотки слышны в нем частенько. Раздражение и с трудом сдерживаемый гнев. Судя по звукам, старик оторвался от ремонта ― отвертка со стуком падает на прилавок. Воцаряется тишина, нарушаемая лишь утробным жужжанием огромных мух, издевательски кружащих вокруг липкой ленты, в которую уже успели увязнуть их более мелкие и туповатые товарки. ― Моя дочь хочет пить. ― И снова раздражение, помноженное на досаду. Разгар лета, Хоукинс, штат Индиана, 30 на солнце, 25 в тени. Ее дочь хочет пить ― удивительное дело! ― У вас найдется сок, газировка? ― Конечно-конечно. ― Шаркающие шаги движутся вдоль прилавка к расположенным в углу холодильникам. Слышно по голосу, что старик улыбается. ― Денек сегодня, каких я лет с двадцати не помню, ты верно умаялась, детка? Пожилой владелец магазина любит детей и задает вопрос с искренним участием, но в тот день Эдди не суждено услышать даже голоса Крисси. ― Мы спешим. ― Нервный стук туфли по кафельному полу. Скрип дверцы холодильника. ― Могу предложить… Сейчас! Обрушив не только злосчастные чипсы, но и всю стойку, Эдди выскакивает из укрытия и что есть сил несется к кассе. Он успевает заметить ― и даже легонько толкнуть в бок ― высокую женщину в кипенно-белом платье, расшитом алыми цветами, краем глаза, уже сомкнув потные, скользящие по металлу пальцы на одном из черепков, он выхватывает нечто ярко-розовое, прямо-таки поросячье, ― целый ворох ткани, прячущийся за спину женщины. На этом всё. С победным кличем, подгоняемый в спину испуганным визгом и руганью, Эдди едва не вырывает с корнем ручку двери и наконец оказывается на улице. На мгновение он замирает ослепленный солнцем, а потом бежит, бежит, не разбирая дороги, чувствуя лишь сопротивление раскаленного воздуха и смрадный запах пыли и гниющего в урнах мусора. В какой-то момент он поднимает руку, с крепко зажатым в ней брелком, не то пародируя подсмотренный по телику жест победителя, не то просто предъявляю миру свою добычу. Он, Эдди, мальчишка из трейлерного парка, у которого в жизни нет ничего, кроме вот этого вот брелка, им всем еще покажет! Эдди еще не знает, что дрянная цепочка, на которую крепился череп, не выдержала его натиска ― колечко, за которое должен цепляться брелок, оторвалось и звон его, покатившегося по полу, утонул в криках. Но это его не слишком расстроит. И тем более он не может знать ― и не узнает никогда, ― что в магазине, когда все наконец успокоились и разобрались в произошедшем, когда нарядная дама с поджатыми губами бросила на прилавок несколько центов, а старенький продавец всё еще неодобрительно качая головой, принял решение не звонить в участок, малышка Крисси ― тоненькие ножки, бантик в рыжих волосах и удушающее платье с горой юбок, похожее на многослойный пирог, ― на долю секунды наклонилась поправить сандалик и незаметно подобрала колечко. Сидя на заднем сидении роскошной машины и почти не слыша недовольного голоса матери, она до самого конца поездки будет тянуть через соломинку апельсиновый сок и украдкой рассматривать находку. Крисси так до конца и не поймет разыгравшейся у нее на глазах сценки, но колечко оставит. Оно еще долго будет валяться у нее в сундучке, вперемешку с кукольными платьями и фигурками животных, а потом как-то само пропадет. Затеряется в вещах, в неумолимо идущем времени, в памяти…

II

Вторая не-встреча Крисси и Эдди случается тремя годами позже. Последний день занятий в младшей школе Хоукинса. Классы на солнечной стороне залиты светом, коридоры утопают в тени и прохладе, запахи из столовой, усиленные стоящей уже не первую неделю жарой, кружат голову. Вот-вот прозвенит звонок. По кафельной плитке первого этажа эхом разносится стук каблуков ― молоденькая учительница математики того и гляди забудет о с трудом приобретенном почтенном статусе и пустится на выход вприпрыжку. Храни того, кто придумал каникулы! Эдди Мансона и Крисси Каннингэм разделяют два этажа и три кабинета. Крисси сидит на уроке литературы, Эдди ― у завуча. Тоже сидит: сгорбившись, вжав голову в плечи и недобро глядя из-под нахмуренных бровей. Руки у Эдди изрисованы синей ручкой ― но «татуировки» меньшая из его проблем. Заношенные, покрытые слоем пыли кроссовки «мистер Мансон» стыдливо пытается спрятать под стул, но потом не выдерживает и демонстративно выставляет ноги вперед, отчего его поза становится только нелепее. Под глазом у Эдди фингал, на коленях рюкзак, а в рюкзаке ― «Братство кольца». Эдди начал читать его накануне вечером, да так и засиделся до самого рассвета. Уснул за час до подъема, подмяв под себя книгу вместо подушки, катастрофически опоздал, нахамил учителю и сцепился с Диком Спенсером до кучи. «Отлично по английскому, Фрик? Набил руку, пока писал папе в тюрячку?» ― Мистер Мансон, вы меня слушаете? Учеба ему не дается. Нет, Эдди не глупый, как и ― вопреки всеобщему мнению ― не рассеянный. Эдди считает себя человеком с тщательно расставленными приоритетами. И учеба в их число не входит. Музыка, фэнтэзи и настолки ― да. А вот сидение за «умными» книжками… ― Такими темпами вас будут вынуждены рано или поздно оставить вас на второй год, слышите мистер Мансон? Вы вообще хотите окончить школу? Вопрос хороший, Эдди и сам им частенько задается. Хочет ли он стать великим гитаристом, как Тони Айомми или Джимми Пейдж? Однозначно. Нужно ли для этого оканчивать школу, в которой он, мальчишка из трейлерного парка, как ни старайся всегда будет оставаться для окружающих Фриком? ― Мистер… Эдди, мы все понимаем вашу непростую ситуацию. И видим, что вы стараетесь. Под конец года ваша успеваемость стала значительно лучше, но вот поведение… «Непростая ситуация». «Писал папе в тюрячку»… Черт, второе хотя бы честно. Зря он Спенсеру врезал, наверное. Ладно, зря он ему так сильно врезал. Стыдно. Не перед идиотом-одноклассником, нет, перед дядей. Перед дядей, который его не бросил, взял на попечение, который кормит его, заботится как умеет и даже пообещал купить новую гитару. Ради него Эдди и расстарался, отец тут ни при чем ― много чести, только ради дяди он подналег на учебу ― думал порадовать. Порадовал. Завуч всё говорит, а Эдди смотрит ему в рот. Буквально. У завуча крупные желтоватые зубы кое-где «увенчанные» металлическими коронками. Губы потрескавшиеся, по ним то и дело пробегает какой-то сероватый, похожий на ломтик ливерной колбасы язык. Мерзость какая. Интересно, когда мистер Коллинз целует жену, он сует ей в рот язык? Эдди видел, как самозабвенно лижется с парнем соседка из трейлера напротив ― там еще немного, и в ход пойдет вся голова. Бедная миссис Коллинз. Помимо воли по его собственные губы на миг искривляет ломаная ухмылка. Эдди стремительно опускает голову, надеясь, что завуч этого не заметит. Вихры падают на глаза. ― Мистер Мансон, ― в голосе звучит не то подозрение, не то опаска, ― с вами всё в порядке, Эдди? «Он, кажется, решил, что я плачу», ― понимает Эдди. А ведь это идея. Всего ничего ― сделать вид, что он того и гляди разревется. Потому что папу упекли за решетку, потому что нищета, потому что в школе дразнят… Пара фальшивых слезинок ― и дело с концом. Просто признайся, что тебя волнует, кто что думает о твоих книжках и кроссовках, сделай вид, что любишь нерадивого папашу, и раскайся из-за драки с мудаком, для которого ты Фрик. Был и останешься, если не откажешься от того, кто ты есть. Эдди распрямляет спину, поднимает глаза ― те же квадратные желтые зубы и ― бедная, бедная миссис Коллинз! ― «ливерный язык». И смеется. Наконец-то смеется. …Крисси Каннингэм понятия не имеет, что происходит в кабинете завуча. Мысли ее далеки и от литературы. Спрятавшись от всего мира за толстой книжкой и пеналом с цветочками, Крисси рассматривает свои ноги. Короткая юбка едва прикрывает середину бедра. Крисси рыжая и ноги у нее ослепительно белые, какие-то вызывающе бесцветные. Ни тебе легкого румянца, как у Люси Роулз, ни легкого персикового оттенка, как у Джеммы Уоллис, ни даже родинок, как у Мелоди из параллельного класса. Крисси пока и не думает о мальчиках, ноги волнуют ее не как средство привлечения противоположного пола, а как показатель привлекательности в принципе. «Мы с твоим отцом были королем и королевой выпуска, Крисси. Тебе просто не в кого быть страшненькой. Мы дали тебе то лучшее, что в нас было. Дальше всё зависит от тебя». Крисси с ранних лет знает, что красота ― это очень важно. Крисси не совсем понимает, что именно считается красивым, но, благодаря маме, точно знает, что не считается. Полнота. Красивые люди добиваются в этой жизни всего. Они достойны самого лучшего. Некрасивые ― полные ― достойны разве что брезгливой жалости. Так говорит мама. Прежде всего ― про свою старшую сестру тетю Фиби. Тетя Фиби в восемнадцать вышла замуж за фермера и, если верить маме, живет с ним впроголодь и ест картофель, который сама же выращивает. В гости она не приезжает, но однажды Крисси видела ее на похоронах бабушки. Даже в тот день тетя Фиби иногда улыбалась ― бабушкиным друзьям, устроителям церемонии, мужу и ей, Крисси. Улыбка у тети Фиби была светлая, яркая, как солнце летом над Хоукинсом. Счастливая улыбка. У миссис Каннингэм такой не было никогда, правда, она говорит, что это всё притворство и вообще улыбаться на похоронах собственной матери дурной тон. Крисси пытается ей возразить ― звонкая оплеуха ― «Ты, значит, на моих похоронах тоже улыбаться будешь?». От одного воспоминания об этом у Крисси на глазах вскипают слезы. «Буду, буду!» ― в воображении она выкрикивает это матери в лицо и бросается прочь, из дома, к тете Фиби. Тете, которую она видела лишь единожды, но которая, как кажется Крисси, сможет и будет ее любить. Они даже чем-то похожи ― родинки на руках одинаковые… Итак, ноги. Ноги ― это показатель. Они должны быть ровными и худыми. Крисси осторожно вынимает из пинала линейку и незаметно сует под парту. Как определить с ее помощью ровность ног она не знает, поэтому просто замеряет ширину и длину от края юбки до колена. Цифры вроде бы сходятся. Хотя ширина… Последний раз Крисси производила «замеры» в конце зимнего семестра. Кажется, с тех пор делений прибавилось. Мысль эта до того ее пугает, что пальцы ослабевают и линейка грохается на пол. От недоуменных взглядов и позора Крисси спасает прозвеневший звонок. Она заталкивает линейку под ножку парты ― куплю новую! ― и быстро собирает вещи. В коридоре ее догоняет Люси Роулз. ― Мама Джеммы организовывает пикник. Пойдешь? Крисси мнется. Лето пока что кажется ей бесконечным ― сколько еще будет тех пикников! ― а прямо сейчас Крисси больше всего хочется домой, запереться у себя в комнате, достать подаренные на Рождество мамой обтягивающие брючки и опровергнуть страшное предположение о Стремительно Полнеющих Ногах. ― Все девочки пойдут. Будет здорово, ― уговаривает ее Люси. ― Миссис Уоллес сказала, что вчера весь вечер пекла для нас праздничный торт! Торт… Крисси ощущает острый прилив тошноты. Торты миссис Уоллес в Хоукинсе вещь почти легендарная, шутки ли ― своя кондитерская. Бисквитные, слоеные, с масляным кремом и свежими ягодами, с пропиткой и украшенные глазурью… Крисси останавливается как вкопанная. ― Люси, я… Я, кажется, забыла кое-что в классе… Иди без меня, а я подумаю… По дороге… ― Крисси пятится от нее спиной, чудом ни в кого не врезавшись. ― Если что вы меня не ждите… Люси смотрит на нее с таким недоумением, что Крисси хочется плакать. «Это ничего, ― утешает она себя, ― стоит Люси выйти из школы и оказаться в толпе празднующих каникулы девчонок, как они сразу обо мне забудут». До класса Крисси почти бежит, а последние пару шагов делает, словно преодолевая сопротивление. Рюкзак за спиной как-то сам собой тяжелеет, накатывает усталость. В табеле у Крисси сплошь пятерки, на ногах новые туфельки, а впереди лето, но счастливой она себя не чувствует. Она чувствует себя взрослой и очень несчастной. И как же ей хочется торт! Дверь реагирует на вялый толчок натужным скрипом. В классе пусто ― окна раскрыты настежь, ветер гоняет по полу обрывки бумаги, грустно смотрят со шкафа плюшевые игрушки. Глаза у них блестящие и пустые. А еще пыльные. «Как у мамы». Крисси садится за парту. Не как на уроке, а боком, выставив в проход свои бесцветные располневшие за весну ноги. Надо бы достать линейку, раз вернулась, но спешить некуда ― пусть девочки уедут. Со двора доносятся крики и хохот. Сигналят машины, звучит из приспущенных окон музыка. Каникулы. Бесконечное лето. Праздник. Торт. И Крисси делает то единственное, что в данной ситуации способна сделать чувствующая себя очень взрослой маленькая девочка. Прячет лицо в ладонях и плачет навзрыд. …когда за Эдди захлопывается дверь кабинета, коридоры уже пустеют. Глаза горят, вихры всклокочены, в руках табель с оценками и замечаниями, в ушах ― визгливые крики завуча. Роскошное начало каникул, ничего не скажешь. Если не думать о дяде, то вообще-то чувствует он себя прекрасно. Как же сложно не думать о дяде. Можно, конечно, домой не спешить и проболтаться до самого вечера на улицах, а то и заночевать где-нибудь в полях ― ему не привыкать. Но дядя ― не папа. Он такого не заслуживает. Да и бить будет вряд ли. Всё же в среднюю школу он перешел. …но в дороге лучше всё-таки подзадержаться. Мистер Коллинз ему уже наверняка позвонил, пусть дядя переварит новость, позлится немного, а к его приходу глядишь пыл и подрастеряет. А там Эдди и «отлично» похвастается. Красивая буковка в самой середине табеля. В обрамлении удовлетворительно, так вообще блеск ― сама в глаза бросается. Начинает свою «дальнюю дорогу» Эдди с самого тщательного обхода здания младшей школы Хоукинса за всю историю ее существования. Он решает, спускаясь на один лестничный пролет, проходить каждый этаж насквозь и продолжать спуск по лестнице в другом конце крыла. На втором этаже его поджидает сюрприз ― в одном из пустых классов кто-то воет. И если отмести предположения, исходящие из популярной среди младшеклашек страшилке о Призраке Хорошиста, то бояться ему нечего, а вот предложить помощь не помешает. Хорошист был находкой минувшего школьного года. Якобы один мальчик решил остаться в школе после заката, чтобы исправить чуть-чуть недотягивающие оценки на отлично, но забыл о рождественских каникулах и в итоге скончался от голода и жажды… Эдди ухмыляется. Ему бояться призраков не пристало: он столько фэнтэзи перечитал, что пусть Хорошист его боится. Тем более ― знали бы это Спенсер и его компания, недавно до чертиков испугавшая этой байкой девчонок! ― сам Эдди его и придумал. Он уже собирался толкнуть дверь в класс и поинтересоваться, что там происходит, как вдруг его окликают. По коридору, забавно перебирая ногами, обутыми в туфли на непомерно высоких каблуках, семенит школьный психолог мисс Ричардсон. Эдди впору взвыть самому. ― Мистер Мансон! Я только что говорила с мистером Коллинзом… За дверью притихли. Мисс Ричардсон властным жестом приказывает Эдди отодвинуться, и сама заходит в класс. За те пару минут, что ее нет, Эдди познает всю тяжесть борьбы с искушением ― всего один лестничный пролет и… «Дядя. И обещанная им гитара». Дверь снова хлопает, и мисс Ричардсон, кажется, сама удивляется, обнаружив Эдди на том же месте. ― Бедняжка потеряла линейку. Какие щепетильные стали дети. Итак, Эдди… Я буду называть вас Эдди? Пожалуй, нам есть о чем поговорить… И вот они уже плетутся в сторону ее кабинета. Вернее как ― мисс Ричардсон, если верить скорости перестановки ее ног и решительному стуку каблуков, очень спешит. Эдди едва шевелится. Результат один и тот же. Они уже сворачивают в сторону лестницы, когда за спиной хлопает дверь. Эдди не выдерживает и оборачивается: маленькая, какая-то хрупкая и оттого немного несуразная девочка со светло-рыжими волосами и белым бантиком, опустив плечи, удаляется по коридору в противоположную сторону. Эдди успевает подумать только, что едва ли в качестве линейки девчонка использует долларовую купюру, а значит либо психолог из мисс Ричардсон весьма посредственный, либо ей наплевать. По праве говоря, в тот день и Крисси, и Эдди устраивают оба варианта.

III

В третий раз они… Ну вообще-то в третий раз они встречаются. Еще через четыре года. Но как будто бы понарошку. Соприкасаются, словно две птицы кончиками перьев на широко распахнутых крыльях ― достаточно, чтобы ощутить, слишком мало, чтобы изменить курс. Для жизни, даже такой короткой, какую намерили им, один вечер — это мгновение. А вечер тот был абсолютно идиотский. Средняя школа Хоукинса, конкурс талантов. Спортзал затянут белой тканью, подозрительно напоминающей простыни, где-то к ней пришита мишура, где-то намалеваны слова поддержки. Всюду шарики, огни прожекторов, сцена увита гирляндами искусственных цветов, что мгновенно становится объектом для шуток Эдди. А как иначе? Все вокруг нарядные, столы с закусками, цветы из пластика ― не хватает только гроба. У них как раз один завалялся, даром что Ржавый. Ребята смеются чуть не до слез, барабанщик аж похрюкивает. Эдди сегодня в ударе: черные ногти, рваные джинсы, металлический пояс кое-как вдет в петли и при каждом движении хлещет по заднице, отчего он чувствует себя конем, которого время от времени пришпоривают. Эдди тоже хочется встать на дыбы и раскидать всех копытами. Но приходится терпеть. Что интересно, иллюзий он не питает. У «Ржавого Гроба» шансов победить не больше, чем у мальчишки-фокусника вот уже с полчаса пытающегося отловить удравшую крольчиху. Мальчишка с трудом удерживается от слез, а Эдди старается лишний раз на него не смотреть: крольчиху он обнаружил скребущейся в дверь черного хода и незамедлительно выпустил. Не назло мальчишке и не с целью устранить конкурента, а потому что кому как не металлисту уважать чужое стремление к свободе? Едва ли кто-то из присутствующих в зале способен разделить подобные ценности. В средней школе Хоукинса у рока нет будущего. По правде говоря, Эдди порой кажется, что ни у кого здесь нет будущего ― ни в средней школе, ни в Хоукинсе как таковом. «Останешься здесь ― закончишь жизнь в трейлерном парке», ― говорит ему дядя. Уставший, с побуревшей от солнца кожей, с рано поседевшей бородой и ясными глазами, его дядя как будто бы одновременно очень стар и очень молод. Иногда, наблюдая издалека его широкоплечую стройную фигуру, Эдди не может избавиться от ощущения, что дяде нет и тридцати. Моментом позже, когда они встречаются глазами, Эдди кажется, что тот прожил не одну жизнь, а две. И обе в трейлерном парке Богом-Проклятого-Хоукинса Черт-Ее-Раздери-Индианы. «Ты должен учиться, Эдди». И Эдди старается. Он всё еще уверен, что учиться ему надо прежде всего гитарным риффам, но и о школе забывать не стоит. Эдди знает ― настанет момент, и он должен будет вырваться, уехать любой ценой. И ― как носа ни вороти ― образование всё же может пригодиться. Поэтому сегодня они впервые выйдут на сцену ― и выйдут не за победой или признанием, а за ощущением ― яркого света, множества глаз, момента славы, хоть бы и дурной. Чтобы однажды, когда ситуация поменяется, снова оказавшись на сцене, не спасовать. Вот только ребятам этого знать не надо. И Эдди подбадривает их что есть сил. Объявляют нового участника. Эдди с группой стоят сбоку у сцены, в темном углу ― не мешают толпе восторженных друзей и родителей подпирать к сцене. Из зала как раз начинают доноситься крики. Несколько девчонок, на вид помладше Эдди на пару лет, конвульсивными движениями пытаются развернуть не то очень большой плакат, не то маленький транспарант. Руки у них трясутся, огромный бумажный рулон ходит ходуном ― Эдди настолько увлекается зрелищем, что забывает о сцене как таковой. Музыка уже в самом разгаре, когда девицам наконец удается предъявить миру свое творение – и со второй попытки даже лицевой стороной. «КРИССИ ― ПРИНЦЕССА СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ ХОУКИНСА». Ярко-розовые буквы как будто слегка светятся в темноте. По бокам от надписи изображены короны и еще какая-то исконно девчачья хрень. Не то цветы, не то бабочки. Эдди наконец поворачивается к сцене, чтобы застать выступление Принцессы Крисси в самом разгаре. Конечно же, Эдди не узнает в ней единожды виденную в противоположном конце коридора девочку. И даже обладай он эйдетической памятью, едва ли бы смог связать скачущую по сцене девицу с куском розовой тафты, мельком замеченном в магазине в день кражи брелка с черепом. Но снова, как и в прошлый раз, его потрясает хрупкость и какая-то…изломанность Крисси. Худенькие ножки-карандаши, ручки-веточки, бледная кожа… Впрочем последнюю в ней Эдди подмечает как нечто очень и очень красивое. Ему нравится, как в свете прожекторов кожа Крисси становится почти прозрачной. Это придает ее облику инфернальности, сказочности. Крисси кажется ему почти призрачной: и он совсем не удивится, если ее, такую невесомую, во время очередного сальто назад подхватит ветер и ― не ударит об стену, нет! ― пронесет сквозь. Он смотрит выступление Крисси с удовольствием и искренне хлопает. Девчонки из «группы поддержки» визжат где-то на заднем плане, то и дело охаживая впереди стоящих людей по головам транспарантом. В общем, весело. А затем «Ржавый Гроб» приглашают на сцену. ― Выкатываемся, ― шепчет Эдди парням. И пропадает. Растворяется во взглядах из зрительного зала. Даром что импровизированного. Плевать что недоуменных. Эдди уносит музыка. Он чувствует собственную руку, скользящую по струнам, как нечто отдельное, как самостоятельного артиста ― стоит ему попытаться «вернуть» ее мысленно, как ритм собьется. В глаза бьет свет, звук из колонок закладывает уши, а драйв, который удерживать в себе опасно для жизни, прёт наружу. В конце им даже аплодируют. Скользя по толпе осовевшим взглядом, Эдди почему-то выхватывает из сонма лиц одно-единственное ― лицо Принцессы Средней школы Хоукинса. Она улыбается и хлопает. Эдди обессиленно ей подмигивает. Если бы в роковом для них обоих 68-м Эдди и Крисси услышали бы про знаменитые «пятнадцать минут славы» Уорхола*, они бы оба вспомнили этот момент. Тем более что другой возможности жизнь им не предоставит. А пока Эдди, наскоро попрощавшись с группой, вываливается на задний двор школы ― в буквальном смысле, предпочтя парадному входу (а по совместительству и выходу) открытое окно заброшенного класса. Эдди знает, что в нем частенько курят физик и математик. Чего Эдди не знает, так это того, что своим эффектным появлением ― с разбегу опереться рукой на подоконник и выброситься на улицу вперед ногами ― он испугает до полусмерти Крисси Каннингэм. Если бы Крисси росла не в роскошном доме на Скаррит-стрит, а где-нибудь в трейлерном парке, она бы сказала что-то вроде «Да я из-за тебя чуть не обделалась!» и отвесила бы Эдди пинка. В реальности ― послеобеденный чай в фарфоровой кружке и постельное белье по цене месячного обслуживания машины ― Крисси с визгом отшатывается и шлепается на задницу, прикрывая голову руками. ― Черт! ― Эдди расстраивается абсолютно искренне. ― Не хотел тебя напугать… ― Глаза быстро привыкают к темноте, и он не удерживается от ироничного: ― Ваше Величество. Крисси опускает руки, но вставать не спешит. Уставшие от перенапряжения ноги охватывает дрожь. Она силится улыбнуться. ― Высочество. ― Недоуменный взгляд. ― К принцессам обращаются Ваше Высочество. Эдди драматично хлопает себя по лицу и изображает нечто вроде книксена: он и слова-то такого не знает, но видел похожие приседания как-то по телику. Вместо подола юбки он ― так уж и быть! ― оттягивает в разные стороны окончательно разболтавшийся ремень. Неожиданно для самой себя Крисси заливается смехом. ― Это было очень по-дурацки, да? ― Да нет, ты красиво прыгала. ― Спасибо. Я о плакате. Просила их этого не делать, но Люси… ― Давно заметил, что что-то не так с этими Люси. ― Из недр школы доносятся крики и аплодисменты, Эдди не планировал задерживаться на церемонию вознаграждения, но что-то мешает ему уйти. Она забавная, Её Высочество. Эдди тоже садится на землю. ― Тебе бы больше подошло дружить с какой-нибудь Эбигейл. Или Оливией. ― Вообще-то Люси чудо. Но я обещаю приглядываться ко всем встречным Оливиям. ― Здесь ты их вряд ли найдешь. Сам того не зная, Эдди попадает в точку. И тщательно завуалированный вопрос ― сумерки, задний двор школы, девочка с ленточкой в волосах ― повисает в воздухе. ― Фред потерял кролика. Мальчик-фокусник, может быть, ты его видел… Эдди с трудом подавляет стон. Пробил час расплаты. ― Даже их обоих. И если быть честным… …в пересказе история укладывается в два предложения и выглядит еще глупее. Принцесса средней школы Хоукинса смотрит на него без осуждения, со смесью ужаса и жалости. ― Но ведь это домашний кролик! Он не сможет выжить на улице! ― Мне очень стыдно, веришь? В темноте карие глаза Эдди кажутся черными и несоразмерно большими. Из-за них и немного из-за криво постриженных отросших кудрей он напоминает печальную собаку. Крисси ему верит, вот так просто. Она сама постоянно делает глупости. Мама говорит, что ей надо вырасти и перестать «идти на поводу у эмоций». Крисси думает, что, окажись мама на месте Эдди, она бы выпустила кролика специально. Это значит поступать по-умному. Устранять конкурентов. И пусть шансов победить у Фреда почти не было, маму это бы не остановило. Она бы пошла на всё. И уж точно не пошла бы искать кролика. Куда охотнее бы, например, перерезала сопернику струны… ― А где твоя гитара? ― Сегодня она гостит у приятеля. Дядя работает допоздна ― жаль, что его не было на выступлении. Было бы здорово, увидь он, что всё не зря. Что прогульщик и однажды-вы-останетесь-на-второй-год Эдди не просто так задвигает всё ради музыки. А еще они могли бы вместе дойти до дома. В районе, где кража битого магнитофона ради пары банок пива имеет смысл, меньше всего хочется шататься после заката наперевес с самым дорогим, что у тебя есть. Эдди вскакивает с земли так резко, словно его шибануло током. Крисси опять вздрагивает. Он протягивает ей руку: ― Поторопись, Принцесса! На кону судьба всего Королевства и отдельно взятого кролика! И Крисси снова не может сдержать смех. ― Ты поможешь мне его найти? ― Я здорово перед ним виноват. ― Я уверена, эту ошибку не поздно исправить. ― У Крисси узкая ладонь и еще по-детски нежная кожа. У Эдди ссадины на костяшках и кончики пальцев в мозолях. Руки у них одинаково ледяные. Ноги Крисси Каннингэм продолжают трястись, и она успевает подумать, что без его помощи еще долго корячилась бы на земле, как перевернутая букашка. ― А вот я не так уверен. Кажется, по нему уже началась панихида… Аплодисменты давно стихли, и даже сердобольная Крисси затрудняется подобрать другое определение заунывному вою, доносящемуся из настежь распахнутого окна. ― Ваш «Гроб» оказался очень кстати. Эдди ухмыляется, а внутри у него всё поет ― хеви-метал, разумеется, ― он выступал на сцене! с группой! их видели! и даже помнят название! Веселая болтовня ни о чем продолжается, и уже много после они оба как-то неожиданно для себя поймут, что забыли представиться и поинтересоваться именами друг друга. Крольчиха обнаружится на цветочной грядке возле парадного входа, нахохлившаяся и, кажется, раскаивающаяся в побеге. Крисси завернет ее в толстовку и тесно прижмет к груди, словно ребенка ― впрочем, таких ассоциаций у нее не возникнет. Саму Крисси никогда так не обнимали. Посчитав свой долг выполненным, Эдди от всего сердца пожелает ей удачи на награждении. И она ему ― до того искренне, что издевки в этом не заподозрить при всем желании ― тоже. В итоге победит дружба. И Тэмми-сука-Томпсон.

IV

Наверное, стоит сразу оговориться ― возможностей встретиться у двух людей, день ото дня слоняющихся по коридорам одной и той же школы, будто бы навалом. Актовый зал и трибуны, столовая и бесконечные ряды шкафчиков, Снежный Бал и очередное Спаси-Господь-Наши-Души собрание по случаю ЧП, коих с каждым годом в Хоукинсе только прибывает. Не может такого быть, чтобы два человека, живя в одном маленьком городке, изо дня в день умудрялись разминуться. Эдди и Крисси умудрялись. Вздумай они, словно в сказке, отмечать свой путь хлебными крошками, любой, взявшийся идти по следу, получил бы возможность наглядно убедиться: без умысла и сговора ― поди попробуй о таком сговорись! ― эти два человека двигались по филигранно несовпадающим траекториям. Если Эдди решал вопреки обыкновению заглянуть на спортивную площадку ― продать кому-нибудь косяк под шумок, ― то именно в этот день у Крисси находилось неотложное дело, ради которого приходилось жертвовать тренировкой. Когда она, стремясь оттянуть момент возвращения домой, отправлялась бродить вдоль леса, Эдди, чья компания то и дело распивала там пиво, допоздна застревал на отработках. Имей кто-то возможность посмотреть на их жизни со стороны, извне, он бы посчитал увиденное странным танцем, требующим от партнеров колоссальной синхронности с одной единственной целью ― не при каких условиях не столкнуться. Но рано или поздно все оступаются. Четвертая не-встреча Крисси и Эдди произошла в городском парке в разгар лета 85 года. Лучше, чем партия «Подземелий и драконов» на свежем воздухе, может быть только чирлидерская тренировка. Ни он, ни она с этим бы не согласились, конечно: Крисси слабо представляла себе, что это за игра, а Эдди не представлял вообще, что может существовать что-то лучше нее. За исключением музыки, конечно. Музыка ― это святое, если в представления учредителя и бессменного предводителя клуба «Адского пламени» вообще вписывается категория святости. …Люси и Мелоди в который раз принимаются отрабатывать новую поддержку, когда Крисси отходит в сторону под надуманным предлогом ― не то купить воды, не то заскочить в уборную в кафе по соседству. Врать она терпеть не может и потому совершенно не умеет, благо девочки слишком заняты, чтобы прислушиваться к ее бессвязным оправданиям. Или они давно обо всем догадались. Крисси выбирает наиболее укромную аллейку и для верности забирается в кусты. Там ― ей хочется в это верить ― надежно укрывается от досужих глаз и достает из кармана бомбера пачку сигарет. Больше дело, конечно. Но как же ей стыдно. Нет, не нелепого сочетания рук, больше похожих на птичьи лапки, и грубых недорогих сигарет. И даже не почти закрепившегося за ней статуса королевы старшей школы, впервые на памяти Хоукинса не стервозной, как в фильмах, а открытой и даже робкой. Такой, которая помогает встать упавшим и улыбается при встрече тем, о чьем существовании большинство одноклассников и не подозревает, и уж точно не курит. Машет помпонами на играх, носит короткие летящие платья и пахнет цветами ― ни в коем случае не туберозой или флердоранжем, но фрезией и пионом. Но точно не табаком. В беспощадной реальности именно им от Крисси и пахнет. Пион и фрезия остаются ни с чем, от новоявленной королевы старшей школы пахнет ванилью до того сладко и сильно, словно по карманам у нее рассованы свежеиспеченные кексы. А еще синтетической клубникой, потому что она часто жует жвачку. И да, с трудом, но угадывающимся табаком. Потому что ни ваниль, ни клубника не способны отбить запах крепких дешевых сигарет, которыми Крисси давится утром, вечером и в обед. Как по расписанию. Впрочем, почему как? Курение не доставляет ей удовольствия: сигарету она держит неуверенно, пепел то и дело стряхивает себе же на пальцы ― да и то не с первого раза, а от дыма и запаха к горлу подступает тошнота. Нет, курить Крисси совсем не хочется. А еще, благодаря сигаретам, ей не хочется есть. Чашка крепкого черного кофе и несколько глубоких затяжек ― стандартный набор стереотипного детектива из третьесортного шоу. Роскошный завтрак Крисси Каннингэм. Куда до него хлопьям и молоку. Куда проще сунуть два пальца в рот, но это почему-то пугает ее больше сигарет. Это как расписаться в своем бессилии ― в буквальном смысле, потому что сложнее представить положение более жалкое, чем на коленках перед унитазом. И вот Крисси сует в рот сигарету, щелкает зажигалкой и старается думать о чем угодно, кроме грядущего похода за бургерами. «Нам надо восполнить силы, девочки!» «Крис, я скоро перестану влезать в форму. Раскрой секрет, как ты это делаешь?» «Как можно не любить картошку фри, Каннингэм?!» Крисси не любит картошку. Она ее обожает. Хорошенько прожаренную, мягкую внутри и покрытую хрустящей корочкой, сдобренную солью, со стекающим прямо на стол кетчупом… Рай представляется Крисси круглосуточной придорожной забегаловкой, в которой можно есть, есть… и не думать о килограммах, о тренировках, о маме, о сигаретах… Полувздох-полувсхлип и Крисси давится дымом, сигарета выпадает из пальцев, но ей уже не до того ― Крисси борется с нехваткой воздуха и подступающей рвотой, схватившись за желудок и чувствуя, как по щекам текут слезы. И в этот самый момент, пока Крисси стоит согнувшись пополам, обхватив себя руками и пытается протолкнуть в грудь воздух и снова начать видеть, под ноги ей что-то выкатывается. Справившись с дыханием ― научившись ему заново ― она вытирает глаза дрожащей ладонью и пытается сфокусировать взгляд на небольшом темном предмете, замершем возле мыска правой кроссовки. Игральная кость. Двадцатигранник. Соединяющиеся в восьмерку круги похожи на глаза и Крисси смотрит в них с недоумением. Что за черт?.. ― Чувак, я говорю тебе, она улетела куда-то сюда! ― Отчаянно, почти с надрывом. ― Как бы там ни было ее здесь нет. ― С тщательно скрываемой усмешкой. ― Всё, о чем я прошу, ― еще пара гребаных секунд! ― Кусты начинают шевелиться. Крисси ощущается себя идиоткой. С ней это бывает частенько, но в такой ситуации она впервые. Опознать владельцев кубика по голосам ей не удается, но, кто бы там ни был, зрелище растрепанной, раскрасневшейся, зареванной и прокуренной насквозь Крисси Каннингэм с игральной костью наверняка потрясет его воображение. Но ведь куда лучше обнаружиться самой, чем ждать пока тебя обнаружат? Крисси неуверенно поднимает с земли кубик и зажимает его в кулаке. Больше всего на свете ей хочется опрометью кинуться в противоположную шуршащим кустам сторону, но этим она рискует только привлечь внимание. Когда незнакомцы кинутся на звук ― что они увидят? Стремительно удаляющуюся спину в зеленом бомбере и раскачивающийся от бега хвостик? Боже, да это будет выглядеть так, словно она ее украла! Да еще и подсматривала за ними перед этим! Крисси закусывает губу чуть не до крови. ― Дастин, время вышло. ― Говорящий уже не скрывает ухмылки. ― А если мы победили? ― Второй голос звучит до того обиженно, что даже Крисси в ее положении не может удержаться от чуть слышного смешка. ― А если вы проиграли? ― Передразнивает первый голос и смеется. ― Пойдем, бросишь другую кость еще раз ― делов-то. ― Но это же будет совершенно другой ход! Так не бывает! В жизни ты не можешь прожить что-то дважды и изменить решение! ― Именно поэтому жизнь ― отстой. …Эдди хлопает Дастина по плечу и тянет его назад, к ребятам. Шансов найти кубик у них маловато даже с феноменальной удачей этого паренька, которую Эдди ни раз за ним подмечал. Но дело даже не в этом. Он перемудрил. Он, Эдди гейм-мастер высшего разряда, профессионал своего дела, повел себя крайне непрофессионально ― выместил трепетно копившееся последние пару дней дурное настроение на ребятах. И игра ― слово он и впрямь повелевал ей вплоть до выпадения очков ― пошла у него на поводу. Под стать мрачным декорациям и безвыходным ситуациям, почетное место у доски заняло Невезение. И как бы сильно ты ни ругался с дядей, шерифом и мирозданием, игра не должна огорчать. Ее, как и музыку, придумали, чтобы сластись пилюлю. Эдди в этом убежден. Даже проигрыш ощущается иначе, если ты перед этим знатно повеселился. ― Но может… Эдди притягивает Дастина к себе и шипит ему на ухо притворно злобным голосом: ― Твоя взяла, Хендерсен, я готов переиграть не только ход, но и всю партию, об одном прошу ― избавь меня от копош-шения в киш-шащих насекомыми кустах! Дастин смеется, глаза горят. Клуб «Адское пламя» ― клуб адских неудачников по жизни, но у них хотя бы есть игра, а еще бесконечное лето 85-го, в которое некуда спешить. …Крисси слышат, как удаляются голоса. Всё уладилось, так ведь? У них есть еще кости, а значит она может со спокойной совестью выкинуть найденную в урну. Или еще лучше ― узнать, кто такой Дастин Хендерсон, и вернуть… Ну или не вернуть, а подложить ему этот кубик. Весьма себе забавное маленькое приключение. Будет мальчишке немного волшебства в реальной жизни. Крисси уже не слышит, о чем они говорят, но до нее всё еще доносится их смех, и есть в нем что-то такое…Что-то настолько беззаботное, заводное и радостное, что ей хочется выйти к ним, закричать вдогонку, попросить взять с собой ― научить правилам неизвестной игры и такому вот смеху. Если она начнет думать об этом всерьез, то никогда не решишься, так что действовать надо незамедлительно. Крисси Каннингэм делает шаг вперед ровно в ту секунду, когда кто-то громко произносит ее имя. Мало ли в центре Хоукинса разных Крисси? Но сердце отчего-то падает вниз ― не судьба, а значит зовут ее. Незнакомый мужской голос действует как ведро холодной воды, вылитое на голову. ― Крисси? Всё еще держа в кулаке игральную кость, Крисси выходит из кустов на аллею. Он стоит в залитом солнечным светом пятне. Выше ее на голову, он сам кажется солнечным ― светлые волосы, светлые глаза и яркая улыбка. ― Привет, Крисси Каннингэм. ― Джейсон. ― Конечно, Крисси знает его имя ― еще бы она не знала. Они даже здороваются день ото дня при встрече на стадионе и в коридорах. ― Ты меня искал?.. ― Это всё Люси! ― Он приподнимает руке в шутливом защитном жесте. ― Я просто вызвался помочь. Кто-то когда-то советовал ей держаться подальше от девушек по имени Люси и дружить… с Элеонорами? Оливиями? Амелиями? Крисси не может вспомнить точно, как и понять, с чего вдруг вообще это всплыло у нее в памяти. ― Спасибо. ― Крисси неловко переминается с ноги на ногу. ― У них что-то случилось? ― Ужасное. Пропала их бессменный лидер. Мелоди сказала, что ты отошла за водой и исчезла. Джейсон окидывает ее взглядом, а Крисси вдруг покрывается потом. Вот интересно, скажи ему Мелоди, что она ушла искать уборную, чтобы он про нее, вылезшую из кустов, подумал?! …и не думает ли он об этом сейчас? ― Я заблудилась. ― Крисси чуть заикается и не решается поднять на Джейсона глаза. Вот теперь ей точно хочется бежать ― можно даже не вдогонку за обладателями кубика, а так, просто. ― Ничего страшного. ― Джейсон подходит ближе, почти вплотную и слегка наклоняется к ней, пытаясь заглянуть в лицо. ― Я сам постоянно плутаю. Если ты пообещаешь хранить это в секрете, расскажу тебе, как однажды после бессонной ночи умудрился заблудиться по дороге в школу. Крисси, я талант и не потерплю конкуренции. Крисси поднимает голову и сталкивается с Джейсоном глазами. Листва по бокам аллеи бросает на них зеленоватый отблеск ― глаза у Джейсона кажутся почти такими, как ее собственные. Крисси смотрит на него завороженно, а Джейсон предлагает ей руку. ― Пойдем купим воды. Я знаю, где ближайший магазинчик. Впрочем, не сильно удивляйся, если в итоге мы окажемся, например, в Алабаме… Пронизанные солнечным светом, Крисси и Джейсон удаляются прочь от злополучных кустов. На губах у них улыбки, он так и не отпустил ее руку ― а она не сделала попытки высвободиться. Счастливые и воодушевленные они идут навстречу бесконечному лету, которое многое изменит в их жизни. Джейсон внимателен и добр, и Крисси купается во внимании и доброте, словно воробей в луже ― в той самой, куда она уронит кубик. Не специально, просто забыв о том, что в руке что-то было зажато. Растрепанный и потревоженный плеском воробей стремительно взлетит вверх и, недовольно чирикая, поспешит покинуть ставшее небезопасным место. Что-то привлечет его внимание на небольшой полянке в тени высоких деревьев, и он станет свидетелем одной из самых блестящих партий, когда-либо сыгранных в «Драконы и Подземелья». Эдди в ударе, герои того и гляди сорвут голос, враги повержены, а лету нет ни конца, ни края.

V

Наша жизнь определена? Она написана в линиях у нас на ладонях, зашифрована в дне и часе рождения, оговорена хитро перемигивающимися звездами? Существует ли Предназначение? И могут ли быть предназначены друг другу люди? Но как тогда эти люди могут не встретиться? Словно два небесных тела вращаться на одной орбите ― и не разу не столкнуться, а если бы столкнулись, то что ― Вселенная погибла или родилась бы заново? Первая настоящая встреча Крисси и Эдди закончится ее смертью и запустит цепь событий, определивших его судьбу. «Это для тебя, Крисси». Колечко от брелка, шаги в пустом коридоре, спасенный кролик, двадцатигранник и музыка ― ему известно лишь о последней. А ей?.. Что Крисси получила от Эдди, кроме скидки на наркоту и смерти в одиночестве? Тот час, что они провели вместе ― по-настоящему вместе ― пока он кувыркался перед ней в траве и ерничал, а она смеялась, опираясь локтями на стол и подрагивая от не до конца схлынувшего кошмара? А ведь он действительно схлынул. С того момента, как Эдди обнаружил ее на лесной поляне и завел разговор, и до самой двери трейлера Мансенов Крисси была по большому счету счастлива. Впервые за долгое время она не давила из себя смех, а безуспешно пыталась его сдержать. Улыбалась призраком прошлой себя. Эдди подарил ей затишье перед бурей. Позволил ненадолго вырваться из засасывающей трясины ― всплыть к поверхности, глотнуть воздуха напоследок, попрощаться с солнцем. Они могли бы быть очень счастливы вместе. Просто вместе они не были. Это лето уже не закончится. На опушке леса стоит деревянная эстрада. Ветер играет ослепительно-белыми лентами, спускающимися со стропил. Тишина. Солнечный свет скользит по половицам ― зрелище, от которого хочется скинуть обувь и ощутить напоенное теплом дерево босыми ногами. Голубое небо кажется невозможно далеким, но уходящие в бесконечность макушки сосен упрямо продолжают тянуться вверх, надеясь всё же его достать. Пахнет хвоей, послеполуденным жаром и разнотравьем. На краю сцены сидит Крисси Каннингэм и беспечно болтает ногами. Периодически она опускает на них взгляд и в ее глазах нет ни страха, ни настороженности, ни отвращения. Крисси знает, что она красавица ― и ноги у нее самые лучшие в мире. И останутся такими, даже если она растолстеет. Крисси не растолстеет уже никогда, но это и неважно ― теперь не важно уже ничего, и она готова любить себя всякой, даже в гипотетическом никогда. Прямо сейчас она отрывается от созерцания безупречной светлой кожи и напряженно всматривается вдаль. Он появляется между двух монументальных стволов так, словно действительно прошел насквозь целый лес ― слегка запыхавшийся и растрепанный сильнее обычного. За спиной гитара, и ветер, оставив ленты в покое, принимается играть с его волосами. Она не меняет положения, а он не ускоряет шага. Подходит всё ближе, сворачивает в бок ― Крисси слышит, как скрипят деревянные ступени. Эдди садится рядом, снимает гитару. ― Не ожидала? ― Просто надеялась, что ты задержишься на подольше. ― Всё самое интересное я уже видел. Эдди оглядывается по сторонам, стучит пальцами по грифу. То ли в шутку, то ли всерьез: ― А ленточки нужны обязательно? ― Обязательно, ― с до того значительным видом отвечает Крисси, что оба покатываются со смеху. ― Что тебе сыграть? ― Что-нибудь, что ты сочинил сам. ― Ну держись… Они говорит так, словно день ото дня шли по жизни рука об руку ― нет нужды в объяснениях и преамбулах, нет места наивным вопросам. «Я умер? Мы в раю?» Пальцы зажимают струны, распущенные рыжие волосы на солнце кажутся золотыми. Пол, на котором они сидят, пахнет древесиной, смолой и солнцем. Смерть ― понятие, выходящее за рамки познания, а рай придумали люди. Они где-то здесь. И здесь они вместе. И впереди их ждет лето, на этот раз по-настоящему бесконечное.