Тебя выдают глаза

      — Нет, Господин Огитава, такая цена – просто посмешище, буду откровенным с вами. Увеличьте процент. Да, рекомендации я выслал вам по почте. Вот буквально только что. Уже получили? Отлично, тогда созвонимся через неделю.       Намджун кладёт трубку, отпивает виски, двигает гранёным бокалом, лёд бьётся, и в кабинет заходит Седжин.       — Занеси в расписание ещё один звонок с Оги. Вряд ли он с первого раза что-то понял. Эти проклятые японцы имеют какие-то стратегически неверные представления, я даже такого конкурента не пожелал бы себе. И назначь на среду встречу.       — Хорошо, Господин Намджун, - отвечает мужчина, он замолкает, ожидая дальнейших указаний, но Намджун отворачивается, чтобы прекратить диалог.       — Что ещё? — раздражённо.       — Вы бы... поговорили с Господином Чимином, он ведь ещё совсем молодой. Вы даже не кричали на того юношу с бокалом. Когда он пролил на вас шампанское.       — Ну да, я его просто уволил. В чём проблема?       Седжин выдерживает небольшую паузу, глубоко вдыхает и продолжает:       — Он ведь там чуть душу к Богу не отпустил. Позвольте ему освоиться здесь. Войдите в его положение.       — А тебе откуда знать, каково ему? Что, в психоаналитика заделался? У тебя есть задача работать на меня. Возить, куда следует. Защищать. Следить за расписанием и за мразями, которые крутятся вокруг меня. Советы я не просил. Наставления тоже. Он взрослый уже, ему пора привыкнуть к тому, что жизнь воспитывает в нас сталь. Это его первый урок. Меня воспитывали так же, и посмотри, кем я вырос, — ухмыляется.       — У моего деда была катаракта на двух глазах. И мне часто доводилось слышать о его образе жизни. Тяжело ему было привыкать к той или иной обстановке, поэтому он до конца своей жизни просидел в кресле возле радиоприёмника. А теперь сравните масштабы: диван и особняк. Ему ведь всего восемнадцать лет. Пожалейте его, Господин Намджун. Я за вами наблюдаю с самого детства, — на этих словах он приглаживает волосы на макушке, пальцами скользит по редкой седине. — И знаю, что вы отзывчивый человек. Добрый.       — Пять лет назад. Был. Господи, Седжин, — он демонстративно закатывает глаза. Мужчина хитро улыбается, приоткрывает дверь, испытывая Намджуна. — Почему мы раз за разом поднимаем эту тему?       — Это ведь ваш сотрудник. От состояния этого юноши зависит и его голос. Вы ведь не хотите испортить содержимое безразличием?       — Однажды я тебя всё-таки уволю.

_____________________

      Три уверенных удара кулаком по двери. Резко и отчётливо. Намджун ради приличия отсчитывает несколько секунд и заходит. Впервые в жизни он стучится в собственном доме. Манеры всегда сильнее гордыни.       Когда дверь раскрывается и в комнату, погружённую во мрак, проникает столб света, огибающий Намджуна, как волны огибают скалы, Чимин шевелится на постели.       — Почему тут так темно? — удивляется Намджун и щёлкает светом. Из угла комнаты на него устремляется пара заплаканных глаз, нет, не устремляется. Две зияющие бездны, покрасневшие и мутные. — Ты что, опять плакал? — бестактно интересуется он и оказывается возле кровати, разглядывает опущенную макушку.       — Нет, Господин Намджун, я не плакал, — и утирает влажную щёку запястьем. — У меня аллергия.       — На правду? Подвинься, — Намджун грубо отталкивает ноги Чимина в сторону и присаживается на край кровати. — Ну и?       — Что? — Чимин прижимается к изголовью кровати и, подбирая ноги, обнимает себя.       — И почему ты рыдал? Я ведь тебе сказал: мужчина не имеет права плакать.       — Я не плакал, честно.       Не выдержав бессмысленной лжи, Намджун хватает Чимина за подбородок и поворачивает его лицо к себе. У него есть привычка заглядывать людям в глаза с минимального расстояния, но он забывает, что привычные методы с Чимином не работают. Покрасневшие белки. У слепых и вправду странные глаза.       — Говори мне. Немедленно. Это наше условие, паршивец, – говорить мне всё, что я потребую от тебя.       Чимин тяжко вздыхает, лёгкие сжимаются, выжимая наружу душу, рёбра складываются гармошкой. От принуждения к откровению Чимина подташнивает, он волнуется, впивается пальцами в бока, ногтями полосит кожу, вонзает до вмятин – хочет добраться до сердца и выковырять. Руки, отяжелевшие, падают на кровать. Чимин освобождает лицо от захвата.       — Я не знаю, где я нахожусь, — наконец признаётся Чимин.       Его откровение на этом обрывается – как телефонный звонок, и его тяжёлое дыхание распространяется эхом гудков по комнате. Некомфортно. Намджун, ожидающий объяснений, выгибает бровь и отодвигается от Чимина.       — Как часто вам приходилось менять один дом на другой? — продолжает Чимин спустя длительное молчание.       — Довольно часто. В детстве мы меняли не только районы, но и города.       — И вам это нравилось?       — Нет.       — Почему?       — В плане жилья я предпочитаю стабильность. Образовывались проблемы с социализацией и адаптацией. Конечно, я уже устранил эти неудобства в себе, я в этом даже не сомневался. Но факт остаётся фактом. Зато я ни к чему не привязываюсь. Это лишняя потребность. Человеческая слабость.       — Вот и я не переношу такого. Мне кажется, что ваша проблема в том, что вы из-за частых переездов забывали, откуда вы родом. А моя проблема состоит в том, что мне заново приходится учиться жить. Не скажу, что обучение проходит по одному и тому же плану, потому что везде свои нюансы. Мне требуется много времени, чтобы исследовать одну только крохотную комнатку, запомнить местоположение каждой ручки и каждого угла. Я навожу свой порядок, и меня выводит из равновесия отсутствие привычной мебели. А сейчас в моём представлении... я какой-то подопытный кролик, и вместо шляпы коробка с крышкой. Понимаете, о чём я говорю?       — Не совсем, — Намджун смотрит на Чимина, прислушиваясь к его мягкому, тихому голосу, плавно переходящему на шёпот – верный признак подступающего секрета.       — А вы закройте глаза и дайте мне свою руку, — Чимин, воодушевлённый, что его пытаются понять, уверенно поднимается с места, окончательно вытирает слёзы с лица и поворачивается к Намджуну, его глаза глядят в стену напротив, в точку над головой Намджуна.       Намджун неосознанно слушается и перехватывает ладонь Чимина, горячую и нежную. Он закрывает глаза, и его ведут вперёд, ладонь опускают на полки книжного шкафа, покрытые пылью.       — Что вы чувствуете? — Чимин накрывает ладонь Намджуна собственной и начинает двигать по поверхности. — Вы ведь не смотрите, да? Что это?       — Полка? — Намджун ещё раз проводит по дереву, убеждаясь в своих словах. — Полка книжного шкафа. И пыль. Почему здесь пыль? — он удивлённо раскрывает глаза и разглядывает грязную сторону ладони. От неё он задыхается.       — А я совсем не понимаю. Не понимаю, что передо мной. Ничего не понимаю. Я обошёл эту комнату десятки раз, но у меня будто все органы и чувства атрофировались, все нервы... обрезали. И я утрачиваю способность к осязанию. Трогаю, а форму представить не могу, — удручённо признаётся Чимин. — И мне это совсем не нравится. Я чувствую себя скверно. Я в абсолютной прострации, и это угнетает. Теперь понимаете?       — Немного больше. Но этого недостаточно.       Чимин поджимает губы, нерешительно поднимает свою руку, проводит кончиками пальцем по ребру доски.       — Что же мне делать?       — Ну, это же пройдёт? — Намджун вытирает пальцы о наволочку.       — Вы что думаете, это какой-то насморк: отлежитесь – и снова начнёте чувствовать? Поможете мне, Господин Намджун? Пожалуйста.       — И как это я могу тебе помочь, объясни-ка мне. — Намджун переводит пытливый взгляд на Чимина. Бледное и безжизненное. На нём присутствует лишь одна эмоция – смятение.       — А вы расскажите, что здесь находится. Покажите, — просит Чимин и аккуратно касается плеча парня, ведёт вниз, достигает ладони, хватает мягко и бережно.       Его губы изгибаются в подобии ласковой улыбки, застенчивой. «И знаю, что вы отзывчивый человек. Добрый». Проклятье. Этот Седжин его совсем скоро доведёт. Намджун не страдает от приступа самовнушения, но интерес побуждает протянуть руку помощи Чимину в буквальном смысле слова. И в течение часа он водит Чимина по периметру комнаты, двигает его от одного угла к другому и описывает каждую вещь, до которой они дотрагиваются.       — Это обои, — говорит Намджун, опуская миниатюрную ладонь на стену, — у них пастельные тона. Я в дизайне не разбираюсь, меня это не волнует, но человек, разрабатывающий интерьер помещения, утверждал, что это тёплые оттенки розового. Они шершавые, потому что на них присутствуют узоры. — Намджун опускает ладонь ниже, позволяя чувствительным подушечкам пальцев запомнить контуры. — А узоры... какие-то обычные завитушки. Не могу сказать конкретнее.       Намджун по просьбе описывает форму предмета, его габариты, цвет, царапины, материал и запах; помогает Чимину в голове выстроить некую проекцию комнаты. Чимин запоминает количество шагов, он ударяется, запинается, но уже в следующий раз не повторяет той же ошибки и идёт более уверенно. Иногда Намджун рассказывает о стране производителя, год выпуска и вспоминает незначительные факты. Он описывает потолки, их высоту, стены, размер кровати, цвет постельного белья, форму торшера, яркость лампочки. Вместе с Чимином он исследует заново поверхность полок. В эти минуты Чимин выглядит особенно возбуждённым и увлечённым, он впитывает в себя каждое слово, хмурит брови и кивает головой, подтверждая, что ему удалось мысленно установить прикроватный светильник на самом краю тумбочки.       Про себя Намджун удивляется: «Очень сообразительный. Схватывает всё налету. Дважды повторять ничего не требуется. Интересно, как ему удалось достичь таких результатов? Если он не был бы слепым, то я взял бы его к себе в компанию».       — Я уже описал всё, что только мог, — устало проговаривает Намджун, и в горле начинает першить.       — А сколько сейчас времени? — Чимин остаётся стоять посреди комнаты, как Александровская колонна, и плавно двигает руками по воздуху вокруг себя – подгребает под себя остывшие остатки напряжения между ними двумя. Благодаря небольшой экскурсии он забывает о голоде, который был особенно невыносимым и не позволял уснуть.       — Начало первого. Почему ты вечно спрашиваешь о времени?       — У меня с этим проблемы. Не знаю, обычно людям удаётся хотя бы приблизительно ощущать время, но только не мне.       — А до этого ты как определял?       — У меня там в сумке... — Чимин точно указывает пальцем на сумку, оставленную возле кровати, и, желая показать Намджуну свой незатейливый фокус, подпрыгивает к ней, роется во внутренних карманах. — Вот, — он достаёт наручные часы, прикладывает к уху, прислушиваясь к тихому механизму, и подаёт их Намджуну.       — Как? — изумляется юноша и принимается крутить часы.       — Да вот же, — Чимин отодвигает защитное стекло, обнажая циферблат, и накрывает ровно идущие стрелки пальцами. — Так и определяю. Не так уж и сложно, если приловчиться. Только я часы часто теряю, а иногда забываю надеть – это моя дурная привычка. С телефоном у меня вечные проблемы, поэтому на него я никогда не надеюсь.       — Ты неправильно подбираешь слова.       На поджатых губах возникает добродушная улыбка, его глаза утыкаются в несуществующее пространство. И только в этот момент Намджун осознаёт, который сейчас на самом деле час. Он отклонился от своего графика – и это Намджун ненавидит больше всего.       — Господин Намджун, — начинает Чимин, берёт в свои ладони ладонь парня и похлопывает по ней, — вы помогли мне разобраться с этой комнатой, с моей проблемой, но теперь мои представления о вас превратились в клубок. Вам будет жить гораздо легче, если вы устраните злость и обиду из своего сердца. У вас горделивая душа, но в равной степени великодушная. Вы гневный, но благородный. Жестокий, но рассудительный и понимающий. В какой-то степени. Благодарю вас, теперь в моих глазах вы не выглядите последним тираном.       — Какой каламбур, — ухмыляется Намджун, а потом кривит лицо, — и ты теперь в нотации решил удариться? Добродушные и миролюбивые люди – самые непригодные для жизни. Слабаки, не способные принять жизнь такой, какая она есть. Розовые очки имеют свойство разбиваться вовнутрь. Из таких людей, как я, вырастают те, кто управляют миром и такими, как ты. — Намджун сжимает кулак в чужих ладонях. — Взгляни, на каком уровне пищевой цепочки сейчас находишься ты, а на каком – я. В твоих словах нет никакого смысла. Ты несёшь глупость. Но я устраню это. Ты подожди. Ты ещё очень неопытный. В тебе мало знаний и понимания такого, как устроено человеческое общество. Жалко на таких людей смотреть. Точнее, подобие людей. Но о вас удобно вытирать ноги. Для кого-то ты можешь оказаться полезным. В этом твоё предназначение. Было. Скоро будет всё иначе. Сохранение позитива – это всего лишь попытка самообмана. В мире творится слишком много отвратительных вещей, чтобы считать, что счастье и надежда – в людях. Ты не знаешь, на что способен человек, на какую жестокость или подлость. Человек самое ужасное существо. И ты не знаешь, через что прошёл человек, поэтому ты – не судья. Не имеешь права осуждать. Думаешь, если кто-то накричал на тебя, он сволочь? На твою судьбу может выпадать десятки испытаний, ты будешь терпеть, а в какой-то момент рядом с тобой никого не окажется, и ты устанешь притворяться. Когда остаёшься один, ты черствеешь. Когда предают раз за разом, ты ожесточаешься. Это всегда происходит в какой-то момент, тебя об этом никто не предупреждает. Чем быстрее примешь этот факт, тем больше времени будет на то, чтобы стать сильным. И вообще, — прерывает ход своих мыслей Намджун, — неужели на тебя всё же повлиял? Прогнул? Сдался?       На самом деле, его слова льстят ему. Значит, есть смысл в его жертве. И страх, который он способен внушать в людей, – единственная вещь от отца, которой он рад.       — Я... — ошарашенный Чимин думает, что ответить. — Я не вижу вас, но чувствую вашу ауру всеми фибрами своей души. Но в такие моменты, как сейчас, – когда вы вели меня за руку и прикладывали её к каждой вещи – вы открылись мне с новой стороны. Это ведь чудесно. Не знаю, приятно ли вам выслушивать такие вещи от меня. И надо ли оно вам вообще? Но я посчитал, что могу высказаться. Верно говорят: первое впечатление о человеке всегда ошибочно.       — Уверен? — Намджун убирает руку в карман халата, между пальцев тлеет тепло его ладони.       — В данном случае эта теория подтвердилась.       — Это вовсе не теория. Из-за одного только такого поступка ты готов перевернуть своё первое впечатление обо мне? Тебя легко обмануть. Ты даже ничего обо мне не знаешь. Ни малейшего представления не имеешь. Не знаешь, на что я способен и какие ужасы я творил. И крови на мне хватит, чтобы вечно гореть в аду.       — Но истинная душа проявляется в мелочах! И знаете, я хорошо изучаю человека не только слухом, но и своим телом.       — Чего? — Намджун резко хмурится и кривится в лице.       — В смысле, когда я обнимаю человека, я своим телом понимаю, ч-что... — он запинается от неловкости, — что за личность стоит передо мной. Каждой конечностью обнимаю и запоминаю форму. Можно вас обнять?       — Ты сошёл с ума? Больше не смей задавать мне такие отвратительные вопросы. Следующего раза я не прощу. Мерзость. Если однажды выкинешь что-нибудь подобное, пожалеешь.       Чимин тут же замолкает, принимаясь обдумывать слова Намджуна. Он не врёт. Возможно, Чимин собственной кровью однажды оросит лицо Намджуна и растечётся под его ногами.       — А моё первое впечатление о тебе остаётся неизменным. Я уже изучил тебя досконально. От меня ничто не скроется. Уайльд говорил: «По внешнему виду не судят только самые непроницательные люди». Такие люди просто идиоты. Мне было достаточного одного взгляда, чтобы понять, что ты за человек. Состояние волос, кожи, тела, зубов, ногтей, — начинает перечислять Намджун и для удобства присаживается на край стола, скрещивая руки на груди, — манеры, выражение – всё это говорит о человеке, таким методом пользовался Платон, когда отбирал учеников. Одежда, причёска, макияж и походка тоже много говорят о тебе. Не знал? Не зря по форме носа или, к примеру, губ можно определять темперамент. Физиогномика – есть такая наука – раскроет всю твою подноготную. Всё это сконструированный шаблон для определения характера и так далее. Все люди одинаковые, они делятся на категории. Кроме избранных. Не воображай себе, что ты – личность. Ты ещё никто. Вот взять твой нос, кстати. Небольшая горбинка говорит о твоей целеустремлённости. Ты привык доводить дело до конца, я прав? — Чимин кивает в ответ. — А ещё, — Намджун обхватывает подбородок Чимина, большим пальцем грубо отодвигает его верхнюю губу, раскрывая челюсти, и возвращает руку обратно в карман, — я заметил, что у тебя по бокам два зуба более острые. Это говорит о любви к деньгам и власти, ты общителен, но при этом очень верный и ценишь близких людей. Я не стал бы просто так устраивать тебя к себе, пока не изучил бы тебя как следует. В идеале, конечно, нужно осматривать тебя с ног до головы, но давай обойдёмся без этого. Не думаю, что я получу от этого вида удовольствие. Так что это называется предусмотрительность. Раньше, когда я имел возможность каждые выходные выбираться на Хондэ, мне часто удавалось наблюдать за людьми, и я всегда угадывал хорошо организованных и самодисциплинированных людей. Офисные работники, ты знаешь, как они выглядят? Не помнишь? С начищенной обувью, вылизанными волосами и отутюженном костюме. Сразу видно – этот работяга серьёзно относится к своей сфере деятельности и осознаёт уровень ответственности. Конечно, на Хондэ таких людей не водится, но это я так, к слову. Костюм идеально организовывает людей, и это факт, Чимин. Остальное – это просто непроработанные комплексы по самовыражению. Давай простую задачку для твоей пустой головы: у тебя в долг просит мужик за тридцать в поношенной одежде, с небритым лицом и неприятным запахом. Он никогда не приходит вовремя, часто забывает о каких-то вещах, не может надолго задержаться на одном рабочем месте. Ты не откажешь ему?       — Ну, думаю, не откажу. Если я хорошо знаком с этим человеком, — замявшись, выдаёт Чимин. Он краснеет от смущения. — Я ведь не стану давать первому встречному.       — И распрощайся со своими деньгами. И с другом заодно. Он будет водить тебя за нос до самого последнего, а потом поимеет наглости попросить тебя о деньгах во второй раз. И я уверен, что ты, пташка моя отсталая, дашь ему снова. Ты простодушный. Я это определил ещё с первой встречи. Идеальных людей не существует, но наша главная задача – стремиться к этому. У простофиль таких целей не существует, это вне границ их мышления, потому что они не знают цену жизни.       — Что ж... пожалуй, вы правы. Я даже не задумывался об этом.       — Не задумывался, потому что у тебя нет такой способности, ну...       — Я понял, не переживайте. В любом случае вы руководствуетесь глазами, а я – руками, чутьём и слухом.       — Да. Ты говорил, что у тебя прекрасный слух. Это твоё преимущество. Да, преимущество... слепых. Но иногда слышать недостаточно. Человек может врать, но его тело и действия – никогда.       — Говорите лучше «незрячих». Это, конечно, может показаться пустяком, но приятнее будет слышать такую версию.       — Хорошо, Чимин. Буду прямолинейным – впрочем, как всегда, – но я считаю тебя пустоголовым человеком. Грязью. Знаешь, такой «усреднённый» тип человека. Как мясо по акции. Но есть в тебе что-то такое, что отделяет тебя от среднестатистического человека. Моя мачеха такая: беспрерывно смотрит бессмысленные сериалы, читает Пауло Коэльо, предаётся сплетням, верит в силу красоты и не вылезает из СПА-салонов. Её легко в чём-то убедить, на неё легко повлиять. Она – часть стада. И я всё пытаюсь понять, что же именно мне мешает приписать тебя к такой категории. Но эта деталь вечно ускользает от меня. И это... безумно раздражает, знаешь. Потому что я ненавижу оставлять вопрос без ответа.       Намджун, ещё какое-то время пронаблюдав за задумчивым выражением лица Чимина, который перемалывает всё услышанное, ухмыляется и отрывается от стола, чувствуя резкую боль в бедре.       — Вот, к примеру, если бы ты попросил у меня в долг денег, то я максимум дал бы тебе сто тысяч вон и попросил бы не возвращать их. Ты бы их не вернул.       — Вернул бы! — протестует Чимин и сжимает пальцы в кулаки. Он считает себя человеком честным и ответственным.       — Умоляю тебя.       — Нет, я вернул бы всё до последней монеты! Вам так просто кажется, потому что я ограничен, думаете, что я лодырь, что я не знаю вкус настоящей тяжёлой работы. Но поверьте, я знаю, что такое трудиться руками! И вообще, знаете, — в раздражении Чимин сдувает чёлку с лица. — Это Я у вас не попросил бы в долг.       — Потому что на подсознательном уровне знал бы, что я тебе откажу. Больше скажу тебе: таких людей охрана не подпустила бы ко мне.       — Но в итоге я работаю на вас, не находите в этом иронию?       Чимин устало вздыхает, а потом, смягчает выражение лица – на сердобольное и всепрощающее. Как будто у Матери Терезы. Намджун кривится. Притворная доброта.       — Это какая-то лекция вышла! Мне даже на мгновение показалось, что вы прямо как мой настоящий отец!       — О, пожалуйста, избавь меня от такого титула. Меньше всего я хочу иметь детей.       — Но разве дети – это не смысл жизни?..       — Нет, ты правда вынуждаешь меня хотеть ударить тебя! Прекрати думать так, немедленно! После нашей беседы у меня было приятное послевкусие, но сейчас будто головой в унитаз окунули! Дети – это лишний багаж. Это ошибки. Это... то, что мешает жить. Развиваться. Стремиться к лучшему.       — А я, если быть честным, планировал, что, если мне всё же удастся как-то встретить девушку и жениться на ней, у меня родятся мальчик и девочка.       — Чтобы в мире стало на двух слепых больше?       — Незрячих.       — Наплевать.       — Незрячие и у здоровых рождаются. И слепота у меня не врождённая.       — Женщина нужна только для удовлетворения мужских потребностей. На этом их функционал заканчивается.       — А любить кого?       Намджун смеётся, подавая корпус тела вперёд, и качает головой.       — Да, Чимин, над тобой придётся хорошенько поработать.       — Значит, мне будет о чём подумать ночью.       — Ночью спят, а не думают.       — Был бы рад, но, к сожалению, почти никогда не удаётся.       — У тебя много нерешённых проблем – это плохой признак. Взрослей уже быстрее. И ещё это верный признак бессонницы, а бессонница влияет на твой организм. Если твой организм будет чувствовать истощение или недостаток витаминов, то это скажется на твоём психологическом здоровье, если не уже. И это значит, что депрессия и невроз – настоящий враг прогрессирующего человечества.       — Спокойной ночи, Господин Намджун.       — Да, спокойной.       — Подождите, а можно вопрос?       — Какой?       — Почему вы вообще беседуете со мной?       — Мышление тесно связано с речью, — не задумываясь отвечает Намджун, — чем больше ты беседуешь – заметь, беседуешь, а не болтаешь попусту, – тем больше развивается твоё мышление. Всё просто. А ещё советую побольше читать, потому что без чтения твоя речь будет звучать нелепо. Стоит взяться за чтение – и ты заметишь прогресс. Мысли будет проще формулировать.       Чимин кивает головой. Ответ странный, но он им, в принципе, довольствуется.       — Погодите! А можно ещё один вопрос?       — Попробуй.       — А можно всё же хотя бы немного... — сглатывает. Еды? Намджун только что увидел в нём нечто особенное, неужели Чимин может позволить после всего пережитого вымаливать у него еду?       А Намджун молча смотрит на него, замечает дёрнувшийся кадык и всё понимает.       — Нет, ничего.       «И вправду всё схватывает налету,» — последняя ухмылка.       Намджун покидает комнату, по пути туго затягивая пояс халата. Уровень его самолюбия подскакивает. Мог ли он думать раньше, что однажды своими мыслями он повлияет на кого-то подобным образом? Ведь всё, что произнёс только что Намджун, – вещи элементарные и естественные, как он думал раньше. Чимин ещё слишком юн. Он ещё не в состоянии самостоятельно прийти к подобным умозаключениям. Но в нём присутствует стремление к саморазвитию. Точно, думает Намджун, это одна из деталей, которая отделяет Чимина от остальных людей из его категории. Чимин слушал его, пытался высказать своё мнение (даже если оно неправильное), хотел выйти на спор – и это хорошие признаки. Если трудиться над ним в течение нескольких лет, то Намджун получит идеального преемника или правую руку. Из него может выйти отличная личность. Или хотя бы подобие.