Тебя выдают глаза

"Но я не хочу так жить, среди обмана и лжи Я хочу умереть, убить меня прикажи!"

      Уже вечер. Ты ведь не забыл? Его выдирают из снов, как сорняк из земли, – резко и с корнями. С корней ещё не успела осыпаться земля, а ему что-то торопливо говорят, толкают в спину, пихают в руки, снова говорят. Конец света или начало войны?!       — Г$%п6#52643237! ==9@67472435.       — Ч… что? — переспрашивает Чимин, хватаясь за голову, и пытается понять, что происходит и где он находится. Он нащупывает часы. На предплечье бинты.       Ах, точно.       Он был здесь.       И я сделал большую ошибку, когда открылся ему.       — Господин Чимин, говорю, скоро выезжаем.       — Куда? Что это? — спрашивает Чимин, узнавая голос Седжина, который принес ему одежду.       — И постарайтесь собраться как можно быстрее, пожалуйста, не задерживайте Господина Намджуна.       В руках костюм, который Чимин даже не представляет как надеть.       — Но…       Седжин, по привычке поправляя галстук, покидает комнату, спускается с лестницы, параллельно отдавая приказы. Чимин в прострации пытается разобраться с одеждой, нащупывает швы, определяет отверстия. Выдыхая, он присаживается на край кровати, пятки касаются ледяного пола, пальцами он сминает костюм, сжимает в кулаках, потому что       ВСПОМИНАЕТ       то, что ВСПОМИНАТЬ хочется меньше всего.       Он вспоминает отрывок до того, как уснул. Проклятый Намджун, который вытягивает из него энергию, как шприц кровь из вены, и этот прокол – от непрофессиональной руки – пульсирует. Господи. Зачем он это сказал? Зачем он признался? А затем обнял его? А зачем плакал на нём? Какой стыд. Немыслимый стыд. Он совершил огромную ошибку. Он не может доверять Намджуну, потому что Комната Кары всё доказала. Как можно так сильно не уважать себя и унижаться перед кем-то вроде Намджуна. Стыд. Стыд. Стыд. Стыд. Чимин, схватившись за голову, качается из стороны в сторону. Стыд. Стыд. Стыд. Стыд отмеряет ему ритм, как метроном, и он хочет вернуться назад во времени. Чтобы к тому моменту, когда Намджун прижал его к стене. Он ударил бы его кулаком в лицо (даже если никогда не дрался), толкнул бы на пол и, сидя сверху, избил бы до лопнувших костяшек. Вместо правды он хотел бы принести боль, чтобы Намджун смог ощутить себя на его месте. Чимин упустил такой шанс, чтобы обречь себя на муки невыносимого зацикленного стыда. Он ведь обещал себе никогда и ни при каких обстоятельствах не признаваться Намджуну в своих сокровенных мыслях. Стыд. Стыд. Стыд. Стыд. Стыд. Стрелка метронома неисправно дёргается.       Через четверть часа возвращается Седжин и находит Чимина в прежней безвольной позе, раздражённо, но сдержанно выдыхает, помогает разобраться с одеждой, отводит в ванную, чтобы помочь умыться и причесать. На самом деле, ему нравится заботиться о Чимине. И благодарность от него – напоминание о том, что человечество не безнадёжно. Руки у него вялые и безжизненные, спина с опущенными плечами, проявившиеся линии носогубных складок, печальный разрез рта. Чимин не задаёт больше никаких вопросов и на всё соглашается. Внутренний нерешённый вопрос и мечта о возвращении времени вспять волнуют его больше, чем отрывающаяся пуговица на воротнике рубашки. Её ведь можно отрезать, думает Чимин, но не произносит – сил нет. Нет? Костюм безумно дорогой? Да что вы говорите… А можно ведь пришить, Чимин умеет, но не признаётся – он эмоционально вымотан даже для иголки с ниткой. А ведь можно поменять рубашку, Чимин согласен, но…       Как он теперь может спокойно находиться рядом с Намджуном?       — А я красивый? — сухой голос, без красок, без динамики. Седжин заканчивает расчёсывать ему волосы и оглядывает его с ног до головы.       — Очень красивый, Господин Чимин, когда мы с вами выбирались в город, я заметил, что на вас многие девушки оглядывались.       — Правда? Я ведь был в очках. Интересно, а стали бы они так же смотреть на меня, если бы узнали, что я незрячий? Слепой.       — Уверен, Господин Чимин, стали бы. Вы красивый, но душа ваша ещё прекраснее.       — Да от неё скоро… ничего не останется.       Седжин тяжко вздыхает. Жертва. Во имя благополучия Намджуна. Если он не прекратит, то погубит последнего человека в этом мире, который смог выслушать его, понять и простить. Как можно прощать после пистолета у затылка? Как можно прощать после эмоционального взрыва? Как можно прощать человека, который почти не меняется и не видит в этом смысла? Как можно прощать того, кто унижает и ломает? Седжин с мягкой улыбкой на лице отводит Чимина.       Какой смысл ему здесь быть вообще? Он здесь не более чем предмет интерьера, чуть важней совка, но незначительней прикроватной тумбочки.       Когда Чимин выходит, он вспоминает первый приезд сюда и свою прежнюю жизнь с Чонгуком. Было лето, стояла невыносимая жара, вакуумный салон автомобиля, треск цикад. Сейчас его встречает морозный воздух и колючий ветер. Чимина пробирает на эмоции, в голове возникает шум, он испытывает приступ удушья от пресыщения воспоминаниями, и тогда его подхватывают под локоть и отводят к автомобилю; в салоне его уже дожидается Намджун: сидит с невозмутимым лицом, листает газету, быстро поглощает информацию со страниц, мозг мгновенно усваивает её и раскладывает по ячейкам. Но по делу о загадочном политике больше ничего выцепить так и не удалось. С уродом Намджун больше не связывался после недавнего инцидента, но кто-то пустил слухи о неважном здоровье Господина Кима, и Намджун им не верит, потому что такие, как урод доживают до глубокой старости. Интересно, как сильно эта новость подкосила урода? Намджун уже совсем скоро сможет действовать. Всё как по нотам. И его больше никто не сможет задавить в этой стране. Как только на задние сидения усаживается Чимин, Намджун отрывается от газеты и мыслей о мести и здоровается. Но тут же вспоминает о произошедшем. Ворота открываются, и автомобиль трогается с места. После его добровольного признания Намджун теряется, но вида не подаёт. И Чимин тут же отворачивается, чтобы не позволить повиснуть неловкой паузе, прижимается лбом к стеклу, втягивает воздух то ртом, то носом, хаотично двигает пальцами по стеклу. Будто пытается зацепиться подушечками пальцев. Как паук. Машина подскакивает на кочке.       — Там зима... — неожиданно выдаёт Чимин, Намджун косо смотрит на него: с ума сошёл?       Он забыл, как пахнет зима.       — Зима... уже зима...       Сознание сжимают, как кусок ткани в кулаке, а затем выжимают эмоциональный шквал. Чимин сжимается и пытается осознать зиму. У него украли полгода жизни, а он даже не заметил. Полгода без Чонгука, которые возродили мысли о своей смерти. Чимин ведь и вправду не хотел. Давно оставил в склепе, составил некролог о самом себе из прошлого, и всё это восстало. Проклятый Намджун. Зачем доказывать ему преданность, если он в неё всё равно не поверит? И Чимин ему теперь тоже не доверяет. В обмен на полгода ему ничего не выдали. Отдал полгода, будто в ломбард заложил. Его молодость, свобода и время не стоят никаких денег. Взамен ничего не получил, его только наказали за добрые намерения. Никому его добро и не нужно. И ради чего тогда ему существовать? Чтобы отдать всё светлое в себе и наполниться догмами Намджуна о предательстве и лжи? Почему раньше не осознал? Почему позволил всё это? Какой смысл? Когда тебя перестают ценить, теряешь нужду в самом себе.       — Можешь не говорить очевидное по несколько раз. Я всё прекрасно вижу, в отличие от тебя.       — Зима... — вторит Чимин. Повторяет снова и снова. Больше для себя. Эта мысль что-то повредила в нём, вырвала рычаг, ему тяжело жить так, как прежде. Только Чонгук сможет подлатать его, только взаимная доброта, только семейная любовь. Он так нуждается во всём этом. Никто не заменит Чонгука. Он ненавидит и себя, и мир, и Намджуна.       Намджун поворачивается к окну и, упираясь локтем в подлокотник, пытается выцепить воспоминания из своего прошлого. Помнит, как навсегда лишился доверия к уроду, помнит, как окончательно разочаровался в нём, когда урод оклеветал его в своём интервью, а позже всё же вычеркнул из завещания. Затем потянулась вереница проблем и катастроф: проверки, как по списку, с вынесением крупных штрафов (компания молодая, но никто не делал скидок), сокращение штата наполовину, продажа инсайдерской информации о дальнейшем стратегическом развитии на семь лет вперёд, вытеснение с рынка, неудачное медикаментозное лечение, распространение слухов о психиатрии. Почему-то все трагедии в его жизни начинались в конце осени – в начале зимы. Он пытался, пытался, пытался. Унижался. Раздавал обещания и клялся, что отплатит на добро в двойном размере, но в него никто так и не поверил. Намджун выучил: верить надо только в самого себя. Надежда – это самообман. Он погряз в долгах, упал в чужих глазах, раз за разом пытался развернуть новую компанию, пытался найти удачу в казино, едва не пустил пулю между глаз, но неожиданная победа – встреча с ведущим экспертом в области инвестирования. И это помогло ему встать на ноги. Он вернулся в игру, потеряв абсолютно всё своё окружение, никто из прошлой жизни о себе больше не напоминал, кроме как упоминаний в статьях, никто не выходил на контакт. Сам того не замечая, Намджун хмурится и стучит ногой. Он ненавидит зиму, потому что, когда она наступает, она всегда приносит с собой что-то отвратительное. Что его поджидает на этот раз? Он косится на Чимина. Может быть, стоит ожидать что-то с его стороны? Стоп. Хватит. Мы ведь это уже выяснили сегодня.       Водитель смотрит на дорогу и даже не пытается через зеркало заднего вида взглянуть на происходящее. Заснеженная дорога, белоснежный коридор, ни одного автомобиля на пути, усыпляющий свет фар, тихое гудение мотора.       — Я...       — Что «Я»? — выплывая на берег сознания, жёстким голосом спрашивает Намджун, втягивая щёки. Не успевает избавиться от горького привкуса на языке.       — Я домой хочу.       — Ты только что выехал из него, Чимин. Я же сказал, что тебе надо больше быть на свежем воздухе. Мы уже обсуждали этот вопрос сотни раз, и снова эту тему поднимать я не хочу. Так что замолкни.       — Нет, я к себе домой хочу. В свой настоящий, единственный дом. Я снова хочу увидеться с Чонгуком. Хотя бы… поговорить с ним пять минут. Он смог бы помочь мне. Только он, никто больше. Знаете, как там было хорошо проводить время? Там так красиво. Я мало что помню из детства, но Пусан зимой… это настоящая сказка. Я хочу пройтись по заснеженному лесу, поскрипеть по дорогам, покричать посреди поля. Хочу упасть в снег, сделать ангела, тряхнуть дерево, так хоч…       Секунда – и Намджун не выдерживает. У него дёргается глаз от негодования, и он ударяет Чимина по щеке, тот тут же замолкает, роняет слова под ноги. Как же это… Пощёчина затыкает, но боль приходит не сразу. Сначала попытка поверить, затем осознание, принятие неизбежного. Он так устаёт, он так хочет домой. Он хочет закончить свою жизнь там, где она началась. И этот момент вечно маячил на горизонте, раздражал, выводил. Его, как всегда, никто не спрашивал, его вытащили в этот мир, обрекли на страдания, и он ничего взамен не получает. Только боль, боль, боль, боль. Он верит – и его губят, он делится собой – и его сплёвывает на землю, он прощает – и ему причиняют боль, он избавляется от страхов – и его заталкивают в ад. Чимин испуганно замирает, сжимается на сиденье и только потом ощущает пятно жжения на левой щеке. У Намджуна крепкий удар. Но удар был наполнен не презрением, а какой-то обидой. Скрипит кожаное сидение – это Намджун закидывает ногу на ногу, сцепляя пальцы замком на колене, и, безразлично разглядывая улицу за окном, только шепчет: «Заткнись».       А ведь и вправду.       Наступила зима.       Намджун даже не заметил. Глядел в окно, думал о прошедшем или будущем дне и не осознавал наступления. Намджун рассуждает: «Чимин был прав. У меня действительно очерствело сердце».       Чимин, прижатый к стеклу, больше не шевелится, он – муха, прибитая газетой. Продолжает дышать, втягивает зиму. Звучит она насыщенно. Интересно. Ослепительные улицы, переливающиеся сугробы под солнцем, клубы пара изо рта, голые ладони, проколотые снегом. Его воспоминания о зиме связаны только с положительными моментами. Ведь ослеп он летом. Чимин помнит, как зимней ночью, валяясь в сугробах, пытался сосчитать все звёзды. Это последняя картинка перед глазами. Но каждый раз, когда Чимин вспоминает о том дне, она становится более мутной. Как с пересказом истории из жизни – каждый раз, когда рассказываешь о ней кому-то вслух, она меняется и постепенно отдаляется от истины. И Чимин сомневается: было ли небо тёмно-синим, были ли на нём звёзды, а не алмазы, была ли это зима, а не весна, было ли ему тогда семь лет, а не пятнадцать, лежал ли он тогда в сугробах, а не на дне океана. Может, это были и не звёзды, а косяк рыб. Проплывающие сардины с переливающейся чешуёй. Он постепенно забывает мир таким, каким видел до слепоты. Чонгук напоминал. Всегда напоминал. У него память отличная. Не то что у Чимина. Морозный воздух смешивается с одеколоном Намджуна.       — От тебя ничего особенного не потребуется, — успокаивает Намджун Чимина, когда, покидая автомобиль, замечает его встревоженное состояние. — Делай вид, будто ты заинтересован в беседе со мной, смейся, не позволяй людям заводить со мной разговоры, перехватывай на себя инициативу. Придумывай что-нибудь. Или просто веди себя заносчиво.       — Как вы?       Намджун щурится, глядя на него.       — Вообще ни на кого не направляй глаза. Чужие взгляды всегда их привлекают. Для них это как вызов. Они всегда ищут того, с кем можно посоревноваться. Спросят о твоём состоянии, о твоей сфере деятельности – молчи. Ясно? Ничего не отвечай.       — Чем меньше информации, тем активнее слухи.       — Ты всё верно уловил. Побудешь в моей шкуре. Поймёшь что к чему. Для тебя это как… курсы. Обучение. Бесплатное, заметь. Просто веди себя так, будто никто там и мизинца твоего не стоит. — И это действительно так. — Я понятно объясняю?       — Достаточно понятно. У меня пример для подражания перед глазами.       Что за каламбур с его стороны?       За всю жизнь Чимин ни разу не посещал оркестровые концерты. С Чонгуком они редко посещали культурные мероприятия, если не считать фестивалей и несколько музыкальных мероприятий (Чимин помнит, как однажды Чонгук провёл их двоих без билетов на площадку). Но на самом деле Чимин питает любовь к орга́ну, величественному и могущественному, он сотрясает соты души тысячью трубами. На занятиях в музыкальном училище Чимин любил слушать кассеты с произведением «Токката и фуга ре минор». Ничего с собой не может поделать: как только слышит, сразу впадает в паралич. Чимин интересуется у Намджуна программой, и тот отвечает, что даже не знаком с ней, а потом добавляет, что Баха в списке нет.       Раскрываются первые двери, тяжёлые, Чимин слышит голоса людей, которые тут же обращаются к нему и помогают снять шарф и пальто. Они раскручивают Чимина, он запинается, смеётся из-за собственной неловкости, и его ловят.       — Вы как дюймовочка! — женский голос. Чимин рдеет, поджав губы, принюхивается, чует цветочный аромат. Какое же наслаждение дышать чем-то помимо одеколона Намджуна. У Чимина на него аллергия.       — Я не очень подвижный… — Чимин аккуратно передаёт пальто. Он должен дождаться, когда к нему вернётся Намджун или Седжин, их ненадолго разделяет толпа. Проклятье. Как жаль, что на нём нет очков. Куда прокрутить глаза? И он опускает голову. Она ведь не заметила? — Спасибо, — благодарит, и его задевают плечом. — Ой.       — Будьте аккуратнее. Вас не сильно ушибли?       Чимин выгибает брови. О, Боже. Как сильно он отвык от человеческого отношения. Когда о нём заботится и переживает кто-то посторонний, а не из нужды «не повредить сосуд голоса». Он чувствует женскую ладонь на плече, тонкие пальцы, короткие ногти. Он не видит её улыбку, но представляет. Она приветствует зашедших людей, принимает у них одежду, передаёт её и указывает рукой на вход в концертный зал.       — Я могу быть вам чем-то полезной? — и как от неё пахнет! Как пахнет!       — У вас бальзам для губ со смородиной? — догадывается Чимин.       — Какой у вас хороший нюх!       — От вас очень приятно пахнет. — Чимин хаотично перебирает мысли в голове. Он забывает, где находится, и окружающие люди для него перестают существовать. — Если не возражаете, я подожду здесь одного человека… он куда-то отошёл.       Он ждёт на том месте не больше пяти минут; когда Намджун подходит к нему с Седжином, они заканчивают свой диалог, и Чимин даже не успевает уловить суть, только слышит слово «журналисты». Обо всём остальном тут же можно догадаться.       — Ты что тут встал? — с недоумением на лице спрашивает Намджун и выгибает бровь. Он упирается руками в бока, Седжин отходит за его спину и оглядывается, шёпотом сообщает что-то по рации. Чимин не видит, что один из сотрудников охраны Намджуна преграждает путь мужчине, обвешанному футлярами для объективов.       — Вас ждал, — Чимин складывает руки впереди, девушка всё ещё рядом с ним, и она, замолкнув, косится на Намджуна. Она его помнит. Знает из газет. И тут же опускает взгляд. Чимин, опомнившись, обращается к ней: — Рад был находиться в вашей компании.       — Хватит болтать попусту, — Намджун оглядывает девушку с ног до головы. Кто такая? Что делала рядом с Чимином? Что выясняла? Он её запомнит. И, когда они заходят в зал для приёма гостей, отдаёт Седжину приказ: — Проследи за той. Она мне не нравится.       Царящая атмосфера окутывает с головой, композиция из голосов, смеха, стука каблуков и звона бокалов оглушают в первую секунду, и Чимин, взяв себя в руки, прислушивается, чтобы выловить каждый звук по отдельности. Он слышит натуженный хохот, похлопывание по плечу, вспышку фотоаппарата, удар пряжки. Он слышит чужие имена, слышит цифры, слышит флирт. Чимин, заинтересованный, начинает расспрашивать Намджуна об интерьере, аккуратно взяв его за локоть, чтобы их не отделила толпа.       — А-а-а, — расстроенно протягивает Чимин. — Так здесь нет этих огромных люстр? Я себе другое немного представлял…       — Как во дворце у Дракулы? — ухмыляется Намджун.       — А кто такой Дракула?       — Это… — начинает Намджун, а затем раздражённо цокает. — Чёрт возьми, опять этот попугай идёт ко мне. Давай, быстро рассмейся! Так, отвернёмся в другую сторону. Проклятье, он ускоряется. Да не стой же ты на месте, как чучело посреди кукурузного поля!       — Кто? Кто идёт?       — Намджун, старина, я так и знал, что со дня на день ты наконец-то объявишься! У меня отменная интуиция.       К Намджуну подлетает парень, приветливо кивает головой, подаёт фужер и выдаёт ухмылку, а затем, заметив в его компании Чимина, оглядывается, цепляет с подноса официанта ещё один фужер с шампанским и предлагает Чимину. Намджун грубо отталкивает руку.       — Он не пьёт.       — Как? За здоровый образ?       — Но я пью, — удивлённо возражает Чимин, и ему в руки суют фужер.       Намджун с презрением смотрит на макушку парня и понимает, что тот с рождения ходит с этим пробором набок. Идеально ровный, как по линейке. Всегда на одну сторону.       — А что, без меня вам здесь и обсуждать некого?       Чимин, пригубив шампанское, с интересом слушает их диалог. Пузырьки щекочут нос, и он поджимает губы.       — Почему ты об этих чудесных людях такого негативного мнения? Они ведь просто переживают о тебе, — парень ловко отсекает себя от толпы. — Волнуются о тебе. В последний раз ты был… немного резким. Согласись? Мы всегда рады видеть тебя.       — Не притворяйся, Юнги, — с нескрываемым презрением начинает Намджун. — Ты отлично знаешь, что именно это я ненавижу. Я знаю, что ты всё ещё распускаешь слухи обо мне, как пять лет назад. Не строй из себя святого. И я не верю ни одному твоему слову.       Юнги замолкает, отпивая шампанское, и, переводя взгляд на Чимина, продолжает:       — Ты слишком высокого мнения о себе. А это кто? Представишь меня?       — Познакомься, эта змея – заноза в заднице мировой экономики.       Чимин, смеясь, прикрывает улыбку ладонью.       — Вы очень точно подметили натуру Господина Намджуна, Господин Юнги. Резкий, — не скрывая радости, признаётся Чимин. Его слепые глаза уставляются на Юнги.       — И я более чем уверен, что через минуту ты забудешь это имя. И правильно сделаешь: эта Иуда принесёт тебе сплошные проблемы.       — Очень запоминающееся имя…       — Мин Юнги, к вашим услугам, — Юнги кланяется в реверансе. — Чимин твоя новая пассия? Слышал, та особа...       — Заткнись, сукин сын. — И смотрит на Юнги из-подо лба. Он залпом выпивает шампанское и пихает пустой фужер проходящему мимо официанту, а тот запинается от неожиданности, роняет поднос под звон хрусталя и возмущённые женские крики. Чимин тут же подбегает к официанту и пытается помочь. Со стороны это выглядит комично – то, как слепой пытается нащупать плечи или руки, – и Намджун встаёт перед Юнги, заграждая ему обзор.       — Как же её звали? Она рассказывала, как ты месяц назад дважды затащил её в постель. Дважды! Это как такое вообще могло произойти, она чем-то особенным привлекла тебя? — и толкается языком в левую щёку. — А теперь дрожит от одного только твоего имени. Преподашь ей урок за такие сплетни? — кривая ухмылка. — Ну, как ты и всегда это делаешь? Интересно, сколько у тебя уже могло бы быть внебрачных детей? Ты точно попадёшь в ад.       — Там и увидимся.       Намджун только и успевает подумать: «Кто эта сука, что посмела раскрыть свой поганый рот?! Вычислю – сотру с лица земли».       Чимин возвращается со строгим выражением лица, он слегка хмурится, и Юнги успевает подметить заметную разницу в их росте, в их манере держаться на публике, в выражении оттенков эмоций. Они слишком полярные, чтобы иметь точки соприкосновения. Возвышенный и одухотворённый – мнительный и ненавистный. Юнги оглядывает Чимина, когда он перешёптывается с Намджуном, и понимает, что тот явно ничего не смыслит ни в бизнесе, ни в политике, ни во власти, ни в управлении. Лицо и тело, не тронутое страстью к деньгам. Искренняя любезность, непритворная вежливость. И тут же возникает вопрос: как же он, такой отдалённый и безмятежный, попал сюда? Как удалось приблизиться к Намджуну? Он ведь больше никого к себе не подпускает. Намджун не гей (Юнги не верит ни одной газете), но это всё очень подозрительно.       — Я... — начинает Чимин, чтобы продолжить знакомство, но Намджун тут же пихает его локтем в бок.       — Не слушай его, он – настоящее воплощение цитадели слухов. И ему, в свою очередь, даже не стоит запоминать ни твоего имени, ни твоего лица. Это лишняя информация. Так ведь, Юнги? — и глаза Намджуна, округлённые от злобы, уставляются на Юнги. Раскрошить бы ему череп, вымазать бы ему лицо его кишками.       — Это ведь невежливо, Намджун. Ты что, не знаком с базовыми правилами этикета?       — Я Пак Чимин, — и он боязливо выставляет ладонь вперёд, и в этот момент Юнги начинает что-то подозревать. Его глаза кажутся неживыми. — Я редко когда могу довериться мнению Господина Намджуна, и мне кажется, вы хороший человек.       Намджун косится на него.       Был.       Или никогда им и не был.       — Мне нравится музыка! Но в таком месте я оказываюсь впервые, поэтому надеюсь в полной мере насладиться всем этим великолепием.       — Достаточно разговоров. Я пришёл сюда за музыкой, а не за твоим присутствием, — и Намджун уводит за собой Чимина.       — Было приятно познакомиться с вами, Господин Юнги! Давайте встретимся с вами ещё раз! — оборачиваясь, Чимин прощается и машет ладонью, но из-за смятения крутится не в ту сторону – Юнги совершенно в противоположной.       А как же твоё отличное чутьё до человеческих душ, Пак Чимин?       Где оно?       Юнги, допивая капли алкоголя, причмокивает губами, что-то соединяет в голове, и его брови тут же ползут вверх. Возбуждённый разгадкой, он поспешно возвращается к своей компании и подзывает всех остальных.       — Тот парень, Пак Чимин, он слепой. Говорю вам.       — Кто он?       — Пак Чимин? Это разве не внебрачный сын Ким Сынёна? Того убитого политика.       — Он же бесплоден.       — Почему Намджун связался с инвалидом? Он гей?       — Слышала, это адвокат со стороны его отца. Помните тот ужасный случай с девушкой из семьи Чон? Мне кажется, его специально закрепили за этим тираном, чтобы он больше не буйствовал.       — Бедняжка.       — Она теперь ни за что не сможет быть такой, как прежде.       Их голоса доносятся до первых рядов. И как сильно Намджун не пытается проигнорировать тот факт, что всё идёт не по его плану, оставаться спокойным он не может. Нервно отбивает ритм пальцем по подлокотнику, раздражённо стучит ногой, пальцы второй свободной руки сжимает в кулак и разжимает. Ему говорили, что если совершать активные действия руками, то тревогу можно подавить. Чимина сплетни не волнуют, потому что получает от них удовольствие – если о нём говорят, значит, заинтересованы. А если заинтересованы, значит, он выделился. А если чем-то выделился, значит, имеет что-то особенное. Таинственное.       — Неужели у них настолько скучная жизнь? — интересуется он у Намджуна за несколько минут до начала концерта.       — М?       — Я слышу всё, о чём они говорят. Они только нас и обсуждают. А сплетни люди обычно пускают от скучной жизни. Они все так же богаты, как и вы?       — Конечно нет. Ты оскорбляешь меня. Где я, и где они. — Намджун надменно выдыхает через нос, закатывая глаза. — Тут есть люди, — он оборачивается и разглядывает толпу, чтобы убедиться в собственных догадках. А вот и подтверждение теории. — У которых ежемесячный доход составляет одну десятую моего. Часто здесь появляются дешёвки, которые через постель хотят добиться каких-то высот. Знаем таких. Они прямо сейчас здесь есть. Поэтому очередной совет: просто не общайся здесь с женщинами. Они видят в тебе только кошелёк, а не личность. — Девушка, сидящая на десять рядов дальше от Намджуна, заметив его оценивающий взгляд, улыбается. Намджун, втягивая щёки, ухмыляется. Она отворачивается и делает вид, что возвращается к беседе с сидящей рядом с ней другой девушкой, а сама не перестаёт незаметно подсматривать. — Но вот та змеюга Юнги, — Намджун разворачивается к Чимину, удобнее усаживается, расстёгивает пиджак, раздвигает ноги и роняет голову на спинку. Нужно будет выловить её и хорошенько отдохнуть. — Нас разделяют несколько миллиардов. Но в нём столько желчи, ты даже представить себе не можешь. Смотри, не заплачь, если он укусит тебя.       — Я не такая плакса! — обиженно возмущается Чимин. — Он был довольно приветливым и милым. Зря вы на него ругаетесь.       — Господи, Чимин, ты действительно так мало знаешь об этой жизни, это просто какой-то ужас. Я иногда поражаюсь, как тебе удалось дожить до совершеннолетия. Таких людей, как ты, обычно находят на квартире у маньяков или закопанными на заднем дворе дома педофила. Здесь вообще не стоит ни с кем разговаривать. Это факт. Такими людьми только пользуются в своих целях. Тут каждый так поступает. Это закон. Как закон тяготения, как закон Менделя, закон сохранения энергии – все эти законы мироздания. Ты никак не сможешь прервать этот цикл взаимоиспользования. А если попытаешься, то спустишь впустую очень много ресурсов. И эти твари вмешаются в твою жизнь, полезут копаться в твоём нижнем белье, а потом попытаются задушить. Тебе будет больно, Чимин. Очень больно. Ты даже не представляешь, с чем тебе придётся столкнуться в этом случае.       — Но откуда вы...       — Ты плохо справился со своей задачей. Этот Юнги...       Намджун снова оглядывается через плечо, разглядывает ряды позади себя и находит Юнги, который с экспрессивным выражением лица ведёт диалог с мужчиной. Ненадолго их взгляды пересекаются, Юнги замолкает, щурится, и тогда Намджун продолжает, не прерывая зрительный контакт:       — Он сделает тебе очень больно. И предаст в тот момент, когда ты только позволишь себе раскрыться. Друзья – это иллюзия.       Концерт приводит Чимина в непередаваемый восторг. Он, завороженный игрой оркестра, не перестаёт улыбаться, одёргивает Намджуна, чтобы вставить свой комментарий или поделиться музыкальными знаниями, тихо вскрикивает от громких аккордов и приятно волнуется. От глаз Намджуна не скрывается блаженное выражение лица Чимина, тот иногда, как воробей, вздрагивает в кульминационные моменты. Ещё никогда Намджун не видел, чтобы оркестровый концерт мог так сильно повлиять на чью-то душевную конструкцию. И смычок управляет Чимином: дёрнется – затрепещет его душа. Намджун прячет неловкую улыбку ладонью, ему становится приятно, что что-то, что он может купить, приносит подобное наслаждение. Он уже давно подобному не радуется, но заряжается чужой энергией. Готов потратить на это десятки миллионов.       Раздаётся последний взмах дирижёрской палочки, замолкает оркестр. Всеохватывающая тишина. Как только окружающие начинают аплодировать, Чимин вскакивает со своего места, утирая влагу со щёк, громко благодарит музыкантов.       — Просто чудесно! Я часто слушал концерты, но только на кассетах или дисках. А тут совершенно новые эмоции! У них есть повторное выступление? Я бы очень хотел сходить сюда! Это дорого? Я хочу заплатить!       Улыбка вызывает у Намджуна ответную реакцию. Если бы у него была возможность продлить выступление, он не пожалел бы никаких денег. И он понимает: как только они вернутся домой, Чимин впадёт в своё привычное состояние, станет страдать от бессонницы и ненависти к себе. Может, увезти его куда подальше? На Кубу, к примеру, или в Новую Зеландию. Почти перед самым выходом их вылавливает Юнги, ухмыляется, обнажая дёсны.       — Неужели вы уже уходите? Так быстро? Останься, Намджун, нам есть ещё о чём поговорить.       Вспышка репортёра ослепляет, Намджун щурится, направляя гневный взгляд в камеру. Где Седжин? Он же приказал!       — Думаю, твоему другу это пойдёт на пользу.       Вспышка.       — Даже и не подумаю ни о чём подобном. Я тебе уже давно всё высказал. А теперь дай мне уйти. — Вспышка. — Я не хочу... — вспышка, — ... создавать скандал.       — Ты же держишь всё под контролем, а? Я читал ту статью с BNews. К тому же, какие скандалы могут быть со мной, а? — не слова, а нож. — Теряешь хватку. А Чимин?       Тройная вспышка. Намджун, ослеплённый, теряет журналиста из виду.       Чимин отзывается на своё имя, поворачивая к Юнги голову.       — А? Я?       — Ты хотел бы ненадолго задержаться здесь? Ты ведь тут впервые, я прав? А Намджун просто хочет лишить тебя удовольствия находиться в элитном обществе. Не чувствуешь себя ущемлённым в собственных правах? Мы ведь в Корее!       — Закрой свою пасть.       — А кто он? — Юнги слабо обхватывает локоть Чимина, тянет на себя. — Ты только скажи мне, что он забыл здесь, и я отстану от тебя... на какое-то время. Его здесь никто не знает, а мы склонны подозревать всех новых лиц. Мало ли они попытаются воспользоваться нашей доверчивостью?       — Певец он! Всё, успокоился? — Намджун грубо пихает Юнги в сторону, снова раздаётся вспышка. Он жестом руки приказывает подошедшей охране разобраться с журналистом.       — Певец?! Но этого недостаточно! Неужели ты пожадничаешь? Не дашь узнать нам, что за птица попала в наши круги? Чимин, пташка, обрадуешь нас своей компанией? — и Юнги окончательно отрывает Чимина от Намджуна, ведёт его в сторону поджидающей толпы под хлопки вспышек.       — Сплошные проблемы! Одни сплошные проблемы! — ругается Намджун. За его спиной раздаётся треск фотоаппарата, раскрошившегося об пол.       — Споёшь для нас?       Чимин, сконфуженный, выдыхает через раз, когда его локоть выпускают, и он впервые за долгое время сталкивается с давлением внимательной публики. Не видит их, но чувствует изучающие взгляды, полные нетерпения. Они разглядывают его, как под микроскопом. С холодным профессионализмом препарируют поднаготную. Вынюхивают его потаённые страхи. Ворошат комплексы. Но он не имеет право подвести Намджуна во второй раз, не имеет право запятнать его честь. Но что же делать? И Намджун тут же приходит на помощь, крича через весь зал замешкавшимся на сцене музыкантам:       — Эй, вы! Да, да, вы! Сможете саккомпанировать ему?!       — А что у них за инструменты? — тихо шепчет ему Чимин.       — Эй, что у вас за бренчалки?       — Да у нас, в принципе, всё есть...       — А вы знаете что-нибудь из Стинга? — кричит им Чимин.       Двое мужчин переглядываются и улыбаются.       — Конечно!       Первое появление на публике далось с огромным трудом, Чимин ненавидит вспоминать тот день, но почему-то именно он отчётливо отложился в памяти. И если бы не Чонгук, то Чимин не выдержал бы и пяти минут. Перерыв в полгода – причина потных ладоней и дрожи в теле. Он постепенно отходит назад, слышит Намджуна в нескольких метрах от себя. «Роза Пустыни» – первая песня, с которой они выступали вместе с Чонгуком, тогда это была сырое выступление, непрофессиональное, они едва ли смогли собрать двадцать тысяч вон за тот день. Но они сделали запись своего выступления, а потом, пересматривая и переслушивая, работали над ошибками, они смогли довести до совершенства. Чимин вспоминает все уроки с Чонгуком, поёт, отдаляется от толпы и мысленно возвращается в первый день на Хондэ – начало чего-то великого. От воспоминаний глаза начинают слезиться, но он берёт себя в руки: Намджун не любит слёзы. Чимин не может подвести его.       Намджун стоит в стороне и, сложив руки на груди, довольно смотрит то на толпу, то на Чимина. Им можно гордиться хотя бы за это. На противоположной стороне гостевого зала он замечает знакомую фигуру в кремовом мини-платье с пайетками. Она стоит, опираясь рукой о стену, и, заглядывая себе за спину, натягивает лямку на туфлях со шпилькой. Поправляет волосы, закидывая их назад. Намджун всё понимает. Ждёт его. Он не сразу замечает, когда Чимин перестаёт петь, и, опомнившись, подаёт голос:       — Всё? Насладились?       Он хватает Чимина за руку. Мужчины за инструментами одобрительно хлопают.       — А теперь обсуждайте кого-нибудь другого, а не нас двоих, — он с презрением оглядывает небольшую толпу, – вон, — указывает пальцем на высокого мужчину с красным лицом и рассеянным видом. — Ты, Пак Чихон! Он любит нюхать мужские трусы и возбуждается, когда на него мочатся! А ты, Чхве Сюльмин, спишь со своим пасынком! Ты, Пак… как там тебя?! — щёлкает пальцами, но не вспоминает. — Любишь одеваться в женскую одежду и ходишь по гей-клубам! Если закончатся темы – обращайтесь, я много здесь про кого что знаю!       Намджун, подтолкнув Чимина к Седжину и сказав выводить его на улицу, разворачивается в сторону девушки, зовя за собой двух охранников, и быстро доходит до неё. У него мало времени. Она улыбается своей удаче, строя смущённый вид, опускает взгляд в пол, трогательно улыбается, но, как только Намджун отворачивается, ухмыляется.       — Через пять минут выходишь через выход B, — Намджун ещё раз оценивает её с близкого расстояния. В его вкусе. Смотрит на вырез. Его размер. — Поворачиваешь налево, возле фонтана будет дверь, это вход для сотрудников. И чтобы без фокусов. Приходишь одна. Без телефона, без фотоаппарата, без диктофона. Ясно? Всё.       В ближайшее время он не сможет выкроить себе день или даже хотя бы час на то, чтобы найти себе подходящую женщину и затащить её в постель. Чаще, чтобы продать себя подороже, они держатся обособленно – для вида, – строят из себя роковых женщин, разыгрывают сцены и только потом ломаются. Намджун не хочет заново проходить эти этапы. Устал. Нет настроения. И если прямо сейчас она предлагает себя ему, то кто он такой, чтобы отказываться от комфорта прямо здесь и сейчас? Встретившая его охрана доводит до помещения.       — Обыскали? — они кивают. — Ничего при ней постороннего не нашли? — кивают. — Правила все объяснили? — кивают. — Значит так, стоите здесь, — Намджун останавливается в двух метрах от двери и, расстёгивая верхние пуговицы рубашки, напоминает: — и сторожите. Посторонних не пускаете, разворачиваете без всяких слов, если эта вдруг сбежит или выйдет первая, ловите и крутите. Выход из этой комнаты один. Сначала выхожу я, потом она. Только в таком порядке. Потом вы выводите её по другому коридору, — и показывает пальцем, они кивают. — Кто-то из вас двоих потом обчищает комнату, чтобы никаких устройств там не было. Всё.       Мало времени. Мало времени. Намджун торопливо раздевает её, трясёт платье для подстраховки, его не волнует, что Чимин сидит в машине уже полчаса. Пусть ждёт дальше. Двигаясь в ней, он вспоминает пение Чимина, его триумф, его победу над плебеями. Он грамотно и ловко отомстил за Намджуна. Отомстил так, что никто не примется искать в нём изъяны. Слишком слаженно. Она двигается ему навстречу, осыпая поцелуями шею, царапает ногтями грудь, оставляет след от губ на ключицах. Поднимает глаза, смотрит, надеется, верит в свой золотой билет. Не догадывается о своём будущем – это её последний визит. Больше сюда её никто не пустит. Не знает. Намджун часто дышит через открытый рот, грубо сминает пальцами бока, мало времени; опуская голову, он вспоминает его голое плечо, запах его тела в ладони, руки, которые ударили в солнечное сплетение, бледную кожу с кровавыми разводами. Он начинает двигаться быстрее в предчувствии оргазма, кожа бархатная, быстрее, быстрее, быстрее, голос занебесный, быстрее, быстрее, быстрее, торжественная улыбка, быстрее, быстрее, быстрее. Намджун спускает в презерватив, а перед глазами...       у Намджуна проблемы.       Он пальцами доводит девушку до оргазма. Пока она натягивает на себя платье, Намджун выбрасывает презерватив, поправляет рубашку, приводит себя в порядок перед зеркалом и, не глядя на неё, говорит:       — Чтобы я тебя больше здесь не видел.       — Но…       — Такая плата. Ничего личного. Увижу тебя здесь ещё хоть раз – можешь попрощаться со своей спокойной жизнью, — для убедительности Намджун обращает на неё тяжёлый взгляд. Осматривает рукава и замечает отсутствие рубиновой запонки. Куда пропала? Он, удивлённый, оглядывается. На полу ничего не видит. В комнате только шкафы с книгами, туалетный столик, комод, мусорный бак, щиток, корзина со сложенной тканью. Ещё раз он заглядывает в мусорку, но видит только презерватив на самом дне. — Не понял.       Она, всё ещё не пришедшая в себя после его слов, прижимается к стене, сидя на комоде.       — Где запонка?       — Какая… запонка?       — Дуру строишь? — У Намджуна мало времени. Он закатывает глаза. Как они ему надоели. Мало, мало времени. Нервов ещё меньше. Сколько его уже ждёт Чимин? Что ему наплёл Седжин? Наверняка ведь ему уже передали всё по рации. А если Чимин находился рядом с ним и всё слышал? Седжин не мог совершить такую оплошность. Намджун резко открывает двери комнаты, в молчании жестом руки просит у охраны пистолет из кобуры, снимает с предохранителя, направляет на девушку. — Ещё раз повторяю: где запонка?       — Вот, вот она! — вскрикнув, девушка отодвигает самый верхний ящик комода, наугад шарит рукой и вытягивает перед собой руку с красным камнем в пыли.       — Какая ты мелочная.       Последнее, что она видит перед его уходом, – очередную презрительную мину. Скоро она станет его визитной карточкой.       — Видел бы ты только их лица!       Намджун запрыгивает в автомобиль, стряхивает снег с обуви. Чимин, вздрогнув, просыпается, отрывается от дверцы и вытирает запястьем скопившуюся в уголке рта слюну. Господи, какой сейчас год?       — Видит Бог – ты их уделал! — торжественно заявляет Намджун. Делает вид, будто не он пропал на полтора часа. — Ну а я просто красиво завершил твоё выступление. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Мы вовремя ушли, а я вовремя нашёл подходящие слова. Уверяю тебя, если бы мы задержались, они нашли бы к чему прикопаться. Даже если перед ними поставить стакан родниковой воды, они назовут её мутной. Понимаешь? А твой голос идеален, чтобы подвергать его критике. Возмутительно! Меня не волнует их мнение, но я ненавижу, когда необоснованно критикуют то, что нравится мне. И это могло повредить тебе бы, да? Ты же такой у нас нежный. — Намджун по-доброму хлопает Чимина по бедру – заслужил. — Ты отлично справился со своей задачей! Им ко мне больше ни за что не подобраться! Я давно думал, как бы изящно заткнуть им рты, но тебе, пробке, удалось сделать это с первой попытки. Браво! Отпразднуем это. Ты, как я понял сегодня, алкоголь пьёшь.       Выслушивая от Намджуна такую громкую и неподдельную похвалу впервые за всё время сотрудничества с ним, Чимин тут же расцветает в улыбке, смущённо отмахивается, шёпотом благодарит. Но как же это приятно. Это стоит своих усилий. Но мысли о триумфе перебивают женские духи. Не такие, какие он почувствовал при входе, дорогие, роковые. И он знает, что это означает. Становится неприятно. Наверное. Почему он продолжает пользоваться ими? И почему именно сейчас? Его поступок выбивает Чимина из колеи. Он мог полноценно насладиться своей победой, но фантомное присутствие женщины и запах секса тут же пришпоривает. Чимин пытается представить, как вообще выглядел этот процесс, с кем и где, и ему тут же становится противно от себя. И Чимин знает, чем закончится её история. У всех один конец. Как это низко. Он пользуется людьми и избавляется от них. И однажды он избавится и от Чимина. Получит своё удовольствие и вычеркнет из жизни. Чимина не так сильно удручает этот факт, как факт того, что Намджун точно так же может перекрыть ему пути к полноценной, счастливой жизни.       Намджун, глядя на очаровательную реакцию Чимина на его комплименты, приходит к выводу: ему не хватало одобрения, внимания и признания, не хватало заботы. И Намджун делает для себя отметку, запоминает. Чимин меняет вектор его мышления. Влияет на мировоззрение. Заставляет вспомнить себя прошлого. Рукой он скользит по бедру выше, Намджун старается сделать это как можно менее заметным, ему нравится сжимать его мышцы. С ума сойти. Наверное, стоило задержать её и прогнать по кругу ещё два раза.       — Я рад, ч-что вам понравилось.       Несмотря на трепетные касания, Чимин чётко ощущает горячие пальцы и поглаживания на внутренней стороне бедра. Паника. Паника. Паника. До разбитых в автомобиле окон. Пальцы в опасной близости от паха. Что это? Это намёк? Им хотят воспользоваться?!       Ладонь, растирая и согревая ногу под тканью, опускается к колену и поднимается обратно. Кожа горит. Чимин задыхается паникой, скрипит сидением, пытается отодвинуться. Боится пресечь. Хочет верить, что действия Намджуна – плод разыгравшейся фантазии. Всему виной эмоциональное потрясение, приправленное неожиданным признанием Намджуна. Но он хочет быть честным – его слова возродили в нём гордость за самого себя. Страшно. Этими руками он оглаживал женщину, от них пахнет, Чимин, отворачивая голову, молит о том, чтобы в их машину внезапно кто-то врезался или чтобы на них с неба упало что-то тяжелое. Неожиданный метеорит. Господи, пусть это всё прекратится. Мерзко.       Но на большее Намджун не решается, почему – сам не знает. Он вспоминает недавний секс и анализирует неудержимый поток мыслей. Он ведь так точно почувствовал этот запах лаванды.       Чимин шумно выдыхает, ёрзает на месте, желая избавиться от чужой руки, но она только сильнее сжимается. И так на протяжении всего пути. Он снова ненавидит себя, Намджуна и мир. Хочется утонуть или разбиться.       Как только автомобиль останавливается, а Седжин, раскрывая двери, объявляет о прибытии, срабатывает, как спусковой крючок, инстинкт самосохранения, и Чимин вылетает из салона. Бежит наугад, успевает проскочить через медленно закрывающиеся ворота. Он боялся, что, если задержался в машине хотя бы на секунду, его ожидала бы та же участь, что и участь женщины, с которой переспал Намджун. От него избавились бы. И, как говорил Намджун, у него не было бы от этого ни одной проблемы, даже с совестью.       Чимин спотыкается о ноги, падает, руки роняет в сугробы – колет. Запах зимы бетонирует тело, он глубоко дышит через рот, глотая свободу, раздвигает пальцы на руках, слышит, как за спиной закрываются ворота. Боль в коленях и ладонях. Но Чимин слишком увлекается воспоминаниями о солнце. Как оно выглядит? Какой у него цвет? Какой запах? Чимин только чувствует тепло от солнца и ожоги на бедре. Огромный красный шарф на шее распутывается.       Чимин ведь помнит, что снег – белоснежно-белый, колючий, сияющий, алмазный, хрустящий. Чимин отрывает ладони от земли. От проекции снега. Он хочет увидеть, как прогибаются под тяжестью снега ветки. Хочет увидеть белую корку. Хочет завалиться с Чонгуком в сугробы и хохотать. Хочет зубами разгрызть сосульку. Хочет, чтобы аквамариновое небо упало ему в глазницы. Ему становится дурно. Невыносимо. До самоубийства. Он сжимает ладони в кулаки, сжимает снег и начинает запихивать себе в рот.       Он ведь помнит.       Как.       Выглядит.       Снег.       Помнит?!       Пусть он захлебнётся снегом, это будет подходящая смерть. Они вскроют его тело в морге на столе, а из разрезанных желудка и лёгких протолкнутся подснежники. Он станет для них мёртвой мясной клумбой.       Вопросы провоцируют поток сознания. А может быть, снег не белоснежный, а персиковый или зелёный? Фиолетовый или оранжевый? Или несуществующего цвета? Может быть, он ярко-ярко-красный? Но как выглядит красный?!       Чимин, шатаясь, встаёт, выдыхает, ощущая морозное покалывание на щеках, а кожа на ладонях горит и плавится, стекает по сугробам. Проходит несколько секунд, и Чимина уносит в другую сторону, он срывается с места, услышав позади приближающиеся шаги под изумлённые возгласы, и бежит наугад – подальше от голоса Намджуна. Подальше от него. От его теории «взаимоиспользования». От его безнравственности. Подальше от жизни.       — Твою мать, Седжин, быстрее передвигай своими культяпками! — кричит Намджун, указывая на быстро удаляющегося от них Чимина, изо рта клубами валит пар. — Он же сейчас сломает себе что-нибудь!       Или сбежит от меня.       Оставит одного.       А Чимин, погружённый в цвет снега, больше ни на что внимания не обращает. В голове только снег, снег, снег, снег. Снег порошит, заметает мысли. И Чимину начинает казаться, что белые точки сверкают на чёрном полотне под веками. Может быть, он прозрел?! Ноги подкашиваются, Чимин снова падает и, вскрикнув, скатывается по небольшому склону, откусывает от сугроба, встаёт и несётся вперёд. Лёгкие скрипят, стенки горла судорожно сжимаются, под боком колет. Пальто, покрытое снегом, по зигзагу двигается тёмным пятном на белоснежном поле.       — Да стой же ты! Стой, Чимин! Не беги туда! Слышишь?! Там вода! ВОДА! ЧИМИН, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ БЕГИ!       Голос звучит где-то над головой – как пролетающая над полем птица.       — ЧИМИ-И-И-ИН! — истошно кричит Намджун и разгоняется из последних сил – только бы успеть, только бы Чимин под лёд не провалился. — СЕДЖИН, ПРОКЛЯТЬЕ! — он оглядывается назад, Седжин отстаёт от него. Может быть…       Может быть, сделать предупредительный выстрел?       Или прострелить ему ногу, чтобы не добежал и не сбежал?       Чимин постепенно слабеет и, сломленный, падает на землю, нащупывает пальто, резко дёргает ряд пуговиц, руками расцарапывает грудную клетку через свитер. Разодрать рёбра, выпотрошить лёгкие, прогрызть ногтями стенки, проглотить рваными ранами снег и захлебнуться оттенком, которого он совсем не помнит.       Так как выглядит белый?       Он трётся щекой о снег, громко и жалобно стонет, слёзы не идут, он устаёт плакать, а глаза начинают болеть. Он не хочет возвращаться обратно. Он ненавидит Намджуна и всё, что с ним связано. Пожалуйста, пусть вернётся Чонгук и расскажет ему, как выглядит снег. Раздаётся скрип, Чимин, узнавший по запаху Намджуна, совершает слабые попытки подняться и снова убежать. Упирается руками в снег, колени сводит, поясница трещит, лёгкие пульсируют внутри. Он встаёт на ноги, тянется вперёд. Намджун громко хрипит, хватаясь за бок.       Чонгук, вернись, пожалуйста, мой единственный друг, мой брат, моё спасение. Вернись и забери меня от Намджуна. Пожалуйста, без тебя я умру, загнусь, задохнусь, пожалуйста, без тебя я никто. Я умру. Правда. Пожалуйста. Чонгук.       Седжин остаётся издалека наблюдать за происходящим, он уже не в том возрасте.       — Не ешь снег – заболеешь ведь.       Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук, Чонгук.       Плечо Чимина обхватывают, его разворачивают, а он, ватный, клонит тело в сторону.       — Давно я так не носился за кем-то. Что сейчас произошло?       А в ответ ни вздоха, ни слова, ни стона, ни слёз. Он молчит – тоскует.       — Ты из-за концерта расстроился? Да ладно тебе, я могу заказать их выступление в особняк. Хочешь? Чего не отвечаешь? Или из-за того, что тебе пришлось петь перед ними? Но знай: ты вызываешь уважение.       — Да сдалось оно мне... это ваше уважение, — едко проговаривает Чимин.       И Намджун делает вид, что не замечает затаённой обиды в голосе и гордого плеча, скидывающего его руку.       Его глаза, направленные на Чимина, сверкают. И то ли от солнца, то ли от снега, то ли...       Румяные щёки, покрасневший кончик носа, потрёпанный вид.       Низкая температура пробирает до костей. Намджун укладывает ладонь на талию Чимина, прижимает его ближе к себе, но ощущает отторжение.       Чимин чувствует эту руку, хочет сломаться, рассыпаться, провалиться костями под снег, чтобы не достаться Намджуну. Я просто хочу умереть, и чтобы обо мне никто не вспоминал. Хочет послать этот импульс отчаянного желания по приобнимающей руке, чтобы Намджун понял, отпустил и застрелил. Намджун ведь никого просто так от себя не отпускает. Чимин не против.       Лёгкой рукой, освобождённой от кожаной зимней перчатки, Намджун стряхивает белоснежную крошку с пышных растрёпанных волос и в этот момент чувствует объём желания Чимина сбежать от него прямо в эту секунду. Никогда ещё подобного не испытывал. Пальцами чувствует, что его хотят бросить. Но Чимина он теперь ни за что не отпустит. Больше никто не посмеет оставить его одного.       Нет, Чимин, ты не умрёшь. Ты выживешь. Пожалуйста.