Курону больше нечего сказать

      Прошло полтора месяца с вживления Курону нового, современного модуля личности. Это изобретение было создано в Курограде, и позволяло клонам обрести свою личность, эмоции и мысли. Первым испытателем и стал Курон. Этот модуль открыл совершенно новые возможности. Голову перестали заполнять бесконечные цифры, он перестал действовать следовательно бессознательному алгоритму. Он ощутил настоящую радость. Будто то, что сломалось, не заработавши, ожило и функционирует лучше изначальной задумки. Каждый новый день был для Курона новым открытием, новым ощущением. Привычные вещи удивляли новыми эмоциями. Примерно на вторую неделю он неожиданно для себя обнаружил, что напевает незамысловатую песенку, во время готовки. Его это так потрясло, что завтрак пришлось оставить на обед, ибо из-за слез он абсолютно ничего не видел.       И так проходил весь первый месяц адаптации. Что не событие, то сразу в слезы, иначе он пока просто не умел выражать эмоции, которые били через край. Весь этот первый месяц Куромаку был рядом с ним, на случай, если что-то пойдет не так. Разрешал ему не работать в особо тяжелые моменты и всегда поддерживал любое проявление своей личности. Но после этого стал постепенно отдаляться. Курона это не особо волновало. По правде говоря, он даже не замечал этого со всем этим новым калейдоскопом событий, которые раньше он считал рутиной.       Десятый съезд правителей. А может и двенадцатый? Курон уже не считает. По крайней мере, не при каждой возможности. И его это безумно радует. Они идут вместе с Куромаку, у каждого стопка бумаг в руках. Курон что-то воодушевленно и очень по-детски рассказывает.       — И потом представляете, товарищ Куромаку, я увидел целый букет сирени! Представляете? Огромный букет! И каждый-каждый цветочек был уникальный, но такой красивый! Вот бы было больше модулей личности, чтобы мы могли раздать их каждому. Тогда мы были бы как этот прекрасный букет! А еще, — Тараторил он, не останавливаясь, о всякой ерунде. — Ой, — Во время активной жестикуляции из рук выпала пара бумаг, за которыми он наклонился, чтобы поднять.       — Курон, ты можешь, наконец, заткнуться?! Уши уже болят с твоей сиренью, — Неожиданно резко съязвил Куромаку. Курон опешил, осторожно выпрямляясь, но Куромаку лишь бросил раздражительный взгляд и возобновил шаг.       — Но у меня так много чего есть вам рассказать, со мной столько всего происходит интересного. Я хочу, чтобы вы тоже это почувствовали. Вот, например, сегодня утром, — не успел он договорить, как его перебили.       — Да у тебя всегда есть что сказать! Послушай, мне все равно на то, что было у тебя сегодня утром, и на то, что будет завтра в обед, и что было вчера вечером. За этот месяц, десять дней и двадцать часов у меня уже уши завяли от твоей вечной болтовни, — Каждая фраза резала без ножа. Все это время он был для Куромаку обузой? И тот проводил с ним время только потому, что так сказал врач? Только потому, что это было частью эксперимента?       Пазл в голове складывается. Точно. Куромаку никогда не проявлял к нему заботу до эксперимента, никогда не выделял его среди других. Он относился к нему точно так же как и к другим подданным. И только на время адаптации стал к нему ближе. Точнее не так. Проводил с ним больше времени. Куромаку наверняка не считает, что за этот период хоть на долю миллиметра сблизился с Куроном. Он просто сухо выполнял рекомендации врача, не более.       Курон затыкается и ускоряет шаг. Его эти слова сильно задели. Теперь он идёт слегка впереди Куромаку. Тот больше ни слова из него не вытянет, думает Курон. Он будет говорить только четко и по делу, отвечая сухими, заученными фразами. Он выключит свои эмоции, станет идеальной машиной, выдернет этот модуль к чертям собачьим. Конечно, кто он такой, чтобы разговаривать с Куромаку. Он всего лишь его клон, ничего больше.       Чего Курон хочет добиться этим? Он пока сам не знает, но хочет, чтобы Куромаку было хоть чуть-чуть стыдно за свои слова. Почему? Курон не хочет этого признавать, но он очень сблизился с товарищем Куромаку. Жаль это не взаимно. У Курона не было никого ближе своего короля. Он думает, что именно период адаптации так сильно повлиял на него и его привязанность. Именно с Куромаку он познавал новый опыт в общении с людьми. Именно с ним Курон переживал все яркие моменты и теперь, они запомнились ему в виде короля и при одном лишь взгляде на Куромаку вызывали сильные положительные эмоции. Но сейчас… Что-то поменялось. Во время собрания Курон не раз смотрел на товарища Куромаку, но не чувствовал больше ничего, хоть отдалённо напоминающее то тепло и позитив, что был раньше. Сейчас он мог поклясться, что мог видеть ледяную корку, медленно покрывающую все тело, образовывая ледяные иглы. До жути острые и холодные.       Сейчас к Куромаку он ощущал лишь отвращение, обиду, злость, ненависть… Что угодно только не то, что можно было бы назвать чем-то душевным и уютным. Всю дорогу Курон молчал, стараясь идти в стороне. Кажется, он открыл новый спектр эмоций, новую функцию модуля личности, к которой был совершенно не готов. Он так быстро построил лестницу наверх, что совершенно забыл про фундамент, и она обвалилась, а падать оказалось в тысячи раз больнее, чем он даже не ожидал.       Первые клоны, клоны создателя, они же карты, были осведомлены о повседневной жизни в реальном мире. О его строении, законах. Все это передалось им от самого создателя, и Куромаку отлично знал про все эмоции. Но вторые клоны, жители городов, унаследовали лишь малую часть знаний своих королей. Лишь ту часть, которую короли посчитали нужными. Куромаку не посчитал необходимым передать информацию об эмоциях. От этого Курон даже не знал, что существует другая сторона чувств.       Ровно через неделю Курон заходит в офис.       — Здравствуйте товарищ Куромаку, — Говорит он, не подавая признаков эмоций. Его действия отточены до идеала, словно у него это вшито в программу. А у него вшито, ведь он лишь клон Куромаку, у него это в крови. Тогда почему Курону так больно это осознавать? Почему ему так трудно делать то, что он хочет? Он ещё не осмелился выдернуть модуль, он был глубоко под кожей, поэтому Курон боялся боли. Боялся остаться совсем без чувств, как раньше, до этого чертового модуля. Он молча выслушивает поручения, кивает и уходит.       Так продолжается ещё две недели, Куромаку даже не замечает изменений, хотя, кажется, ему даже нравится новый Курон. Никогда не говорит лишнего, выполняет все поручения, не даёт волю эмоциям. А Курону больно. Больно и чертовски плохо. Он больше не может проявлять эмоции при посторонних. Поэтому всегда на всякий случай носит складной ножик. На его ляжках уже и живого места не осталось. Он перешёл на грудь и ребра. Каждый божий день обращается для него адом вечером, насколько счастлив он был с утра, настолько же убийственно больно ему будет ночью. Резать свое тело — единственный способ снять любые эмоции. Когда ты до безумия счастлив, это помогает почувствовать себя ничтожеством. Когда печален или зол, физическая боль переключает на себя все эмоции.       Две недели назад было проще. Он ненавидел Куромаку чистой ненавистью. Сейчас же он ненавидит себя. Те сильные эмоции и воспоминания начали возвращаться. Те чувства, которые сломались в нем так резко и неожиданно оказались вовсе не сломанными. Их просто оглушили новые. С разбегу, сковородкой. Им было настолько больно, что все тело свело судорогой, и они даже слова сказать не могли. Сейчас, хоть и ковыляя, но они снова возвращаются. Курону они уже не кажутся такими чистыми и добрыми. Он видит то, насколько они грязные. Измоченные в крови, лежавшие в грязи. Ему становится тошно от них. Ему тошно от себя и от того насколько он жалок.       Прошел уже месяц. Такая жизнь была невыносима. Хоть она и разрушала Курона, почему-то он не мог отказаться от эмоций. Он не мог отказаться от этой боли, и от того мимолётного счастья от приятных новостей, которое непременно обернутся парой свежих кровавых полосок. Ему невыносимо больно, но ещё больнее думать, что он может остаться совсем без ничего. Даже без тех мерзких отвратных положительных эмоций к Куромаку.       Он выпивает. Хоть и не много, но часто. Бутылку за бутылкой, каждую ночь. Особенно в те дни, когда все тело это одна заживающая рана. Тогда он берет перерыв на пару дней, ожидая пока старые раны затянутся.       Алкоголь помогает избавиться от мыслей. Помогает почувствовать эмоции как раньше, без призмы сломанного восприятия. Он знает, что утром будет больнее. Знает и все равно открывает новую бутылку. Он зависим. Он зависим от алкоголя, он зависим от новых порезов, он зависим от эмоций. Осознание этого становится последней каплей.       — На этом съезде мы обсудим удвоенную доставку сахара по старой цене. Это пойдет Курограду на пользу. Мы уменьшим время употребления пищи на двадцать пять процентов и повысим работоспособность на пятнадцать процентов, — Озвучивает план Куромаку, пока они с Куроном идут на ровно двадцать пятый съезд правителей. Куромаку определенно в хорошем настроении, чего не скажешь про Курона. Тот в свою очередь идет точно к цели, взгляд абсолютно пустой и не выражает ни капли интереса. — Сахар калорийный, а значит, у рабочих будет больше энергии для, — Куромаку прерывается на полуслове. — Хоть слово бы вставил, нет, нужно идти, будто воды в рот набрал. Ты слушаешь меня вообще, нет?! — Срывается на крик Куромаку, хватая Курона за плечи, когда тот, проигнорировав его речь, идет дальше, даже не обернувшись.       — Да, слушаю, — Сухо отвечает Курон, смотря стеклянными глазами куда-то вперед, но точно не в глаза королю. Куромаку дает ему пощечину, от чего Курон отшатывается назад.       — Легче?! — Раздражённо цедит Куромаку сквозь зубы, на что тот лишь пожимает плечами. Куромаку замахивается еще раз, но Курон начинает говорить.       — Простите, товарищ Куромаку, мне правда больше нечего сказать, — Напоминает он королю давнюю фразу, которая и послужила началом конца. Он говорит это с абсолютно серыми, стеклянными глазами, его голос не дрожит ни на секунду. Куромаку опешил, он удивлённо смотрит на Курона, не ступая ни шагу.       — Тебя это настолько задело? — Курон поворачивает голову и приподнимает прядь волос. На коже отчётливо видно уже затянувшийся шрам. Он ещё месяц назад с корнем выдрал этот модуль в очередном приступе истерики. Это было своеобразное самоубийство. Курон подумывал над этим уже несколько недель. Он больше не боялся боли, он больше не боялся ничего не чувствовать. Он хотел, нуждался в том, чтобы больше никогда ничего не чувствовать. Курон надавливает на еще не зажившую рану. И правда, больше ничего.       И он добился своей изначальной цели. Куромаку стыдно. Безумно стыдно за свои слова и он проклинает себя за них. Он ненавидит себя за то, что довел Курона до такого состояния. Ещё больше он себя ненавидит, когда Курону выставляют диагноз. Он больше никогда не сможет чувствовать эмоции, а инфекция, попавшая в рану, скоро распространиться по всему телу и сделает из Курона овоща. Странно, но Курона больше ничего не волнует. Он не рад тому, что добился цели. Ему не страшно, что через уже буквально восемь месяцев он умрет как личность. Кажется, он уже давно не жив. И он даже не счастлив этому. Он уже и не помнит, почему его не хотели отпускать эмоции. Он дает разрешение на эфтаназию уже спустя три месяца. К тому времени он не различает ни голосов, ни лиц. Подавно он уже и не помнит, кто такой Куромаку и почему это было такой важной частью его жизни каких-то полгода назад. Не всем подходят чувства.