Потерянная дружба

Конец августа 1939 года

Кёнигсберг недовольно смотрит на огромные часы, что висят на стене здания вокзала, и нетерпеливо оглядывается по сторонам в поисках хоть какого-нибудь поезда, ибо тот, на котором должен был приехать Волжский, уехал уже пару часов назад, а сам Сталинград так и не вышел. —И в какую передрягу он опять вляпался?—на чистом русском пробурчал Твангсте и со злобой пнул лежащий у ног камушек, что стремительно полетел с перрона и со звоном ударился о железный рельс, откуда и упал дальше.—Вечно он так, а потом стоит и глупо улыбается, мол, я не виноват...—словно передразнивая самого Гришу, продолжил бубнеть Вильгельм, нервно расхаживая по самому краю площадки, стараясь не обращать внимания на советских граждан, что с интересом смотрели за интересным поведением молодого человека.—А кто виноват? Я что-ли?—переходя на шёпот, буркнул парень и замолчал, ибо корил себя за то, что ничего не предпринял и не попросил проводницу сходить позвать его друга.—Наконец-то...—с еле слышимым облегчением выдохнул немец, услышав приближающийся поезд, и, как только он сравнялся с ним, принялся до боли в глазах всматриваться в окна вагонов в поисках знакомой физиономии.—Да где же... —Вильгельм!—перебивая свист тормоза, громко выкрикнул Сталинград, который, не дожидаясь полной остановки поезда, уже высунулся на ступеньки вагона, размахивая свободной рукой в знак приветствия и задорно улыбаясь. Немец тут же поворачивается на звук, в поисках его долгожданного источника и, наконец обнаружив Волжского, тяжело вздыхает, недовольно смотря на всё также улыбающегося парня, «а-ля ты совсем дурак?», однако задерживаться не стал, ибо времени и так осталось очень мало, и пошёл навстречу другу. —И где ты был? Ты же написал, что на другом поезде приедешь. На том, что уехал отсюда часа два назад.—сложив руки на груди, тут же пошёл в атаку Кёнигсберг и удивлённо вскинул брови, ибо Сталинград ещё и посмел игнорировать его. —Спасибо большое. Точно не возьмете денег?—с благодарностью смотря на проводницу, спросил Гриша, протягивая ей несколько смятых купюр. —Что вы, не за что.—отмахнулась женщина, отталкивая мужскую руку от себя в знак протеста.—Просто постарайтесь в следующий раз не оставаться не на своей станции.—хмыкает она, отчего Гриша неловко улыбается и обводит всё пространство вокруг себя, в поисках подходящей благодарности. И находит. —Погодите, девушка.—торопливо кидает он и запускает руку под своё неизменное пальто, выуживая оттуда коробку с конфетами, которую он всё это время прижимал к себе.—Это вам. В знак благодарности. —Ох, придумали тоже...—вновь отмахивается проводница и понимает, что поезд начинает двигаться.—Ладно, черт с вами, спасибо!—практически на ходу забирая подаренные ей сладости, выкрикнула она и, быстро передав кому-то коробку, помахала Волжскому. —Не за что!—под стук колёс в ответ кричит Гриша, счастливо улыбаясь, и заливисто засмеялся, смотря уходящим вагонам вслед. —Это была самарская помадка*, да?—жалобно спросил Вильгельм, также жалобно смотря на уходящий поезд, и почувствовал удивлённый взгляд Сталинграда на себе.—Которую я так люблю?—шмыгнув носом, слезливо добавил он и, хитро усмехнувшись, перевёл взгляд на слегка расстерянного друга. —Я подумал, что ты правда обиделся...—с облегчением отозвался Гриша, заметив игривые нотки в глазах Твангсте.—Ладно, в следующий раз возьму две коробки, так уж и быть. В качестве извинений.—улыбнулся он, несильно пихнув немца в бок. —Я не обиделся, не дождёшься. Спасибо той женщине, что вообще довезла тебя до Москвы, а то так бы и не увиделись.—хмыкнул Вильгельм и направился в сторону вокзала, кивком позвав советского за собой.—Хотя от двух коробок я бы не отказался... —Раз не обиделся, то забудь.—тут же спарировал Сталинград и, дождавшись, пока Твангсте отвернётся, что-то быстро достал из под пальто, спрятав это самое за спиной. —Чего случилось-то? —притворно-обиженным тоном спросил Кёнигсберг и остановился, дожидаясь, пока собеседник нагонит его.—Почему ты приехал не на том поезде? —Ты меня убьёшь, если я расскажу...—пытаясь сдерживать смех, отмахнулся Волжский и замолчал, ожидая ответа друга. —Я тебя и так убью. Я несколько часов ждал тебя на перроне, как дурак. На меня уже люди начали косо смотреть.—проговорил Вильгельм и кинул взгляд на Гришу, мол не смей даже шутить про это, что тот, в принципе, и сделал, скрепя зубами, но сделал.—Так что колись. —Я тебе ромашек нарвал... До ближайшего парка они бежали. Точнее бежал Волжский, а Твангсте лишь грозно материл его то на немецком, то на русском, лишь иногда срываясь на бег.

***

—Всё, больше не могу.—тяжело выдохнул Вильгельм и упал на первую попавшуюся скамейку, часто дыша от своеобразных догонялок. —Забери, а то я что зря что-ли свой поезд упустил?—весело усмехнувшись, проговорил Гриша, стоя за спиной немца, и через плечо протянул ему небольшой букет из уже слегка завявших и немного потрепанных ромашек.—Ладно хоть конфеты забрал. И поблагодарить бы нечем было.—пожал плечами Волжский и, обойдя скамейку вокруг, сел рядом с Кёнигсбергом, что задумчиво рассматривал букет.—Нравится? —Я ведь могу и не то подумать...—хитро сверкнув глазами, тихо пробормотал Твангсте, крутя цветы в руках, и перевёл взгляд на советского. —Не, это чисто по дружбе. Прикольнуться.—отмахнувшись, кинул Сталинград и тут же отсел на другой конец скамьи, скорчив недовольную мордашку.—Фу, Вильгельм, где ваши манеры? Какого вы мнения обо мне? —Ладно я, черт с этим. Но вот заметят нас с тобой наши спецслужбы, и всё. Меня в концлагерь, а тебя к стенке.—хмыкнул немец и, аккуратно положив букет на колени, запрокинул голову назад, медленно выдохнув. —Да кому мы с тобой нужны.—легко и непринуждённо бросил Волжский и раскинул руки, словно пытаясь обнять всю спинку скамьи.—Но как по мне, шутка удалась... —Ты из-за этой шутки чуть не пропустил нашу встречу. Мы и так редко видимся. Как вообще можно было додуматься до такого?—закатив глаза, пробурчал Кёнигсберг, вновь сложив руки на груди и посмотрев на вальяжно устроившегося Гришу, что прикрыл глаза и подставил лицо лучам солнца. —Да ладно тебе, зануда.—улыбнулся Сталинград, смешно морщась от лучиков.—Сейчас Москва с Берлином подпишут свои бумажки и будем настраивать советско-германские отношения, там и наверстаем упущенное. Так что не переживай.—подбадривающе похлопав немца по плечу, проговорил Волжский, однако улыбка с его лица пропала, когда он вспомнил одну неприятную мелочь.—Но да, соглашусь. Жаль, что из-за моей недальновидности, мы упустили весь день. Извини.—довольно грустно добавил он, опустив голову. —Я договорился с Берлином, что уеду немного позже.—улыбнулся Твангсте, наконец дождавшись того, чего от Гриши обычно не дождёшься: признания собственной вины. —Ах ты ж, немчура хитрая.—весело бросает Волжский и, сделав рывок, достигает чужой шеи, зажимая парня, после чего лохматит причёску Кёнигсберга одним ловким движением руки, параллельно выслушивая новую порцию ругательств.

***

—Вызывал?—хмуро спросил Кёнигсберг, заглянув в кабинет Берлина, который пожелал его видеть сразу по прибытии из Советского Союза, и послушно остановился в дверях, ожидая слова главного. —Да, проходи.—спокойно отозвался Берхард, кинув на пришедшего короткий взгляд, и медленно, словно не хотя, отошёл от окна, направившись к своему столу. —Чего хотел? У меня вообще-то тоже дела есть.—полностью зайдя в комнату, недовольно проговорил Твангсте и, не дожидаясь приглашения, уселся на стул, что стоял напротив места германской столицы, ибо ноги ужасно гудели после такого большого путешествия. —Были бы важные дела, ты бы не шлялся со своим русским дружком по всей Москве.—осадил его Шпрее и тоже сел, внимательно смотря на своего собеседника, наблюдая за в момент сменившимися эмоциями.—Который, кстати, на тебя плохо влияет.—выразительно посмотрев на него, добавил он. —Не отчитывай меня, как маленького.—фыркнул Вильгельм, сложив руки на груди, и отвернувшись от Берлина.—Ты ненамного старше меня. Нечего меня учить... —Я буду тебя отчитывать и учить, ведь ты несёшь опасность для нашей Великой Германии.—холодно произнёс Берлин, с нотками злости глядя на Кёнигсберг.—Ты сам должен понимать, что этот договор о ненападении, так называемый мир, ненадолго. Или мы их, или они нас. Так что я и правительство советуем тебе прекратить общение этим советским городом. Докажи свою верность своему народу, а не своему так называемому другу.—более, чем понятно разъяснил Шпрее и замолчал, ожидая слова Твангсте, который, лишь молча насупившись, обдумывал слова столицы. —А письма-то писать можно?—после долгого молчания с некой надеждой спросил Вильгельм, быстро глянув на Берхарда, который тут же презрительно усмехнулся. —Не советуется, но так уж и быть.—положительно кивнул он, и этого было более чем предостаточно, поэтому Твангсте поспешил поскорее смыться со столь неприятного места.

***

—Миш? Вызывал?—заглянув в кабинет, тихо спросил Волжский, которого подняли посреди ночи с вызовом в Москву, почему, собственно, он теперь и здесь. —Да, проходи.—оглянувшись на источник звука и обнаружив ожидаемого им Сталинграда, кивнул Московский и медленно отошёл от окна, за которым всё ещё царствовала ночь.—Не буду ходить вокруг да около, поэтому скажу сразу. Прекращай эти свои посиделки.—холодно проговорил Михаил и подошёл к своему месту, взглядом приглашая друга сесть напротив, дабы продолжить беседу. —О чем это ты?—тут же нахмурился Волжский, хотя прекрасно понял о ком завёл речь столица, и опустился на стул, сложив руки на столе в замок. —О Кёнигсберге.—бросил Москва и подцепил какой-то документ, что лежал у него на столе на самом верху стопки.—Прекращай с ним общаться. Это становится слишком опасно... —Да нет ничего в Вильгельме опасного, и я говорю это не в первый раз. Тем более тебе. И я более чем уверен, что он обязательно скажет про готовящуюся войну. Он не предатель и хороший друг, мы не в первый год с ним дружим.—недовольно проговорил Гриша, понимая к чему клонит первопрестольный, и откинулся на спинку стула, раздражённо смотря куда-то в угол комнаты. —Он также, как и ты, гражданин своей страны и будет работать именно на её благо. Запомни это.—осадил его Московский, стараясь не срываться на крик, ибо уже поднадоело слушать эту басню раз за разом, когда разговор заходил о немецком городе.—Или ты пойдёшь и расскажешь всё Берлину? Про все наши базы, оружие, заводы, склады, только чтобы Твангсте не предавать, так что-ли? Пойми наконец, что этот мир продержится недолго.—поставив вопрос ребром, с долей ехидства спросил Михаил, внимательно наблюдая за Сталинградом, который лишь молчал, обдумывая слова столицы. —Письма-то хоть можно писать?—после долгого молчания спросил Волжский, искоса глянув на Москву, который лишь удовлетворённо улыбнулся проделанной работе. —Можно. Но я лично буду их проверять...

***

Июнь 1941 года

—Вы хотите нарушить пакт и напасть на СССР? Это же неправильно. Вам всей Европы мало? Так ещё Британия не завоёванная, киньте все свои силы туда.—гневно рявкнул Кёнигсберг, практически ворвавшись в кабинет Берлина, который лишь встретил его равнодушным взглядом, и бросил на стол столицы переданный ему план «Барбаросса», который внимательно прочитал от корки до корки, и пребывал, если честно в ужасе. Он вообще был против всей этой войны. Тем более с Союзом. —Во-первых, я уже говорил, либо они нас, либо мы их.—холодно отозвался Берхард, стоя у карты, на которой было начерчено огромное количество стрелок и линий разных цветов.—Мы выбрали второе, ведь именно это лучшее для нашей страны. Во-вторых, не лезь туда, где ты не нужен и ничего не понимаешь, делай свою работу. А в-третьих... Услышу ещё раз похожие слова, объявлю врагом народа и прикажу стереть тебя с лица земли, ясно?—процедил Шпрее, не сводя глаз с Твангсте, который лишь с силой сжал челюсть, ибо в этом положении был ни над чем не властен. —Позволь хотя бы последний раз встретиться с Гришей... Пожалуйста.—сморщившись из-за того, что пришлось так низко пасть перед столицей, еле выдавил из себя Кёнигсберг, исподлобья смотря на старшего. —Нечего там делать, лучше займись подготовкой к приближающейся войне.—кинул Берлин и вернулся к карте, не удостоив своего собеседника даже взглядом.—И да... Твои письма теперь будут проверять. Попробуй только что-нибудь написать про нападение, я и Сталинград прикажу полностью уничтожить. Так что в твоих интересах молчать.—холодно проговорил он и аккуратно обвёл точку Сталинграда на карте, «захватывая» его в круг.—И тогда он точно тебя возненавидит. —Он и так это сделает.—тихо прошипел Вильгельм и, тяжело вздохнув от безысходности, вышел из кабинета, напряжённо думая о дальнейшем расположении дел.

***

—Да пойми же, Московский, Берлин уже не сегодня-завтра нападёт. Пора объявлять всеобщую мобилизацию. Потом может быть поздно.—уже практически сорвав голос от попыток наконец вдолбить в голову Москвы истину, которую тот никак не хотел принимать, в который раз повторил Минск, однако брат не хотел его даже слушать. —Да не может он сейчас напасть. Он слишком занят на западе, ещё есть время.—упрямо отмахнулся Михаил, задумчиво буравя взглядом лист бумаги перед собой. —Да скажите ему кто-нибудь наконец, раз он меня не слушает...—устало пробормотал Николай и тяжело опустился на стул, прикрыв глаза и обхватив пальцами переносицу.—Потом будет поздно... —А твой друг что пишет?—специально выделив обращение к немцу, обратился Миша к Сталинграду, который за последнее время очень изменился в лице и стал более задумчивым, серьёзным.—Волжский, я тебя спрашиваю.—вновь окликнул его столица, когда тот, мягко говоря, проигнорировал его вопрос, смотря пустым взглядом сквозь поверхность стола. —Он ничего не пишет...—сглотнув, наконец ответил Гриша, немного поежившись от многочисленных взглядов на свою особу, и тяжело, с обидой вздохнул.—Даже на последнее письмо не ответил... Волжский довольно долго думал, что мог не так написать, много раз перебирал уже заученное письмо в голове в поисках проблемы, однако утро 22 июня 1941 года всё довольно ясно и доходчиво разъяснило.

Что ж, война, так война, мой дорогой предатель...

***

—Что опять тебе надо? Теперь-то я точно занят. У нас полным ходом война идёт, и ты, сам понимая всю обстановку на фронте, отвлекаешь меня.—раздражённо проговорил Кёнигсберг, без стука войдя в кабинет немецкой столицы и уселся на стул, прямиком напротив самого Берлина, который выглядел довольно потрёпанно после неудавшегося блицкрига. —Дело есть. Очень важное.—проговорил он, стараясь не обращать внимания на неподобающий тон собеседника, и исподлобья посмотрел на Вильгельма.—Помнится ты хотел навестить своего дружка. Так вот, я хочу дать тебе на это шанс... —Что?—ошарашенно переспросил Твангсте, поняв наконец смысл сказанной фразой.—И чем я тебе успел насолить, раз ты так скоро отправляешь меня на верную смерть?—нахмурившись, спросил он, внимательно смотря на Шпрее, который лишь тихо ухмыльнулся.—Вряд ли меня там с распростёртыми объятиями встретят. —Ничего с тобой не станет.—хрипло посмеявшись, уже холодно добавил Берхард, поправляя воротник своего кителя.—Съездишь, встретишься со своим Сталинградом, поговоришь с ним и... Попытаешься убедить его сдаться...

***

—Зачем ты пришёл?—озадаченно спросил Московский, заходя в свой кабинет, где его уже с полчаса ожидал Сталинград. —Я хочу, чтобы ты подписал указ, по которому я смогу перейти в войска, что будут брать Кёнигсберг.—хмуро отозвался Волжский, буравя стол столицы пустым взглядом.—Сможешь устроить? —Ты уверен, что вы должны встретиться... так? Может подождешь? Ещё месяц-полтора и наши возьмут Берлин.—слегка обеспокоенно спросил у него Михаил, прекрасно понимая, что одним только разговором у старых друзей дело точно не обойдётся. —Я тебя единственный раз за всю свою жизнь попросил об услуге. Выполнить её так трудно что-ли?!—срываясь на гневный крик, бросил Сталинград и соскочил со своего места, чуть ли не нависая над Мишей.—Московский! Прошу тебя! Пожалуйста. —Ты не в себе, Гриш, единственное, что я сейчас могу сделать, это позвать охрану.—вполне спокойно проговорил Москва, чуть отодвинувшись от разъяренного друга.—И ты знаешь, что я это сделаю, если не успокоишься... —Аргх, ладно, спасибо за помощь.—раздражённо бросил Гриша и, встав со стула, быстрыми шагами направился к выходу, мысленно уже обдумывая способ самому попасть на тот фронт. —Ребят, остановите его...—холодно, но с неохотой приказал Михаил, и Волжский сразу почувствовал боль в плечах, ибо его руки тут же заломали за спину.

***

—Что ещё за фокусы, Московский?! Выпусти меня!—не успели Гришу даже завести в какую-то комнату, он тут же развернулся и кинулся к закрывающейся двери, попутно ударяя её кулаком, однако никакого ответа не последовало, и ему осталось лишь ещё раз сильно ударить несчастную дверь и остаться ни с чем.—Как же так мог, Вильгельм...—тихо, с ярко выраженной обидой, прошептал Сталинград, лбом оперевшись о деревянную поверхность и тяжело прикрыв глаза.—Как же ты так мог...—вновь повторил он и придался смутным воспоминаниям.

***

Январь 1943 года

Кёнигсберг стоял недалеко от немецких дивизий, которые в спешке готовились как очередной атаке на советские укрепления, и всматривался вдаль. Где-то в паре десятков метрах от них к бою готовилась и советская армия, однако сколько бы немец не вглядывался в толпу красноармейцев, тот, которого Вильгельм так хотел увидеть, так и не мелькнул. Твангсте сглотнул. Верить в то, что с Гришей что-то случилось не хотелось, однако, не смотря на это, в груди неприятно защемило. —И в какую передрягу он опять вляпался?—тяжело вздохнув, по-русски прошептал он, заложив руки за спину, и краем глаза заметил нескольких солдат, что удивлённо смотрели на него после услышанного. Кинув на них грозный взгляд, мол, работайте, чего рты раскрыли, Кёнигсберг направился вперёд, скрываясь в развалинах практически стёртого с лица земли здания. Цель проста—найти Волжского и в первую очередь не словить от него по морде. Что ж... Первая часть не так уж и сложна. За спиной послышались выстрелы и взрывы, и Твангсте уже смело пошагал по разрушенной улице, ибо вряд ли кто обратит на него внимание в столь напряженной обстановке. —Далеко собрался, фашист?—от хриплого голоса, что неожиданно раздался за спиной, Кёнигсберг дёрнулся, однако оборачиваться не спешил, лишь молча поднял руки вверх, показывая, что он безоружен.—Зачем явился, предатель?—хмуро добавил Волжский, опустив руку, в которой держал оружие. —Гриша, это правда ты?—глупый вопрос, Твангсте узнает его голос из тысячи, но волнения же всё же сказывается на способности мыслить более логично. —Я. Кто, если не я, съездит кулаком по твоему смазливому личику.—убрав оружие в кобуру, холодно проговорил Гриша и продолжил буравить чужую спину тяжёлым взглядом. —Мне жаль, что так вышло...—тихо проговорил немец, всё ещё не опуская рук и не поворачиваясь лицом к советскому.—/Поверь, я... —Мне тоже, Вильгельм, мне тоже...—перебил его Волжский и негромко простонал, еле удержавшись на ногах: где-то разрушили ещё одно здание, что отразилось вполне ощутимой болью. Твангсте обеспокоенно оглядывается, дабы убедиться, что с другом всё в порядке, и с ужасом осознаёт, что начавшаяся схватка немецких и советских войск уже дошла и до этого места и что бомбы взрывались уже совсем близко. —Так больно...—крепко держась за плечо, с безумной улыбкой неожиданно даже для самого себя прошептал Волжский и вновь пошатнулся, когда недалеко от них повалился жилой дом. Таких слов от него не слышал даже Московский за всë время войны, но Гриша прекрасно знал, Вильгельму говорить можно. В душе всё ещё теплилась обида, которая с каждым днём лишь росла, но Гриша знал—Вильгельму можно... Додумать свою мысль до конца он не успевает: острая боль, пронзившая тело, заставила тёмную пелену подняться перед глазами и окончательно свалиться на холодный снег. Краем глаза он успел заметить, что немца тоже задело ударной волной, отчего тот тоже совсем скоро полетел на землю, однако дальше он уже не видел. Слишком больно. Всë, что происходило дальше, Гриша помнит очень смутно. Очень и очень смутно. Темнота перед глазами. Чьё-то обеспокоенное бормотание перед ухом. Куда-то взвалили и потащили. И запах... Больничный запах госпиталя. Кстати, как он там очутился, Волжский тоже не помнит. Лишь потом болтушки-медсестры всё ему растрезвонили. Что его на себе припёр какой-то парень и скорее всего кто-то из немцев, что не побоялся придти сюда. Однако схватить «героя» не успели: его и след простыл, пока они замешкались.

***

Прижавшись спиной к надёжно запертой двери, Волжский медленно сполз по ней и сёл подле неё, зарывшись носом в собственные колени. Шрам, от того самого осколка, что ранил его в тот день, неприятно заныл, вовремя напомнив о себе. Громко выдохнув, Гриша приподнял голову, однако позу не поменял. Он корил себя. Корил за то, что обвинял Вильгельма. Он прекрасно понимал, что тот ни в чем не виноват. «Он также, как и ты, гражданин своей страны и будет работать именно на её благо...» Как же вовремя всплывали в памяти слова Московского, отрезвляя Сталинград от пьянящего чувства обиды. Гриша всё понимал и корил себя... Но обида была сильнее... Её-то Волжский и не мог прогнать... Именно там, в запертой комнате Кремля Волжский решил, что никогда больше не свяжется с Кёнигсбергом. Боялся. Боялся, что обидит своими обвинениями.

***

Июль 1946 года

Гриша поменялся. Очень поменялся. Слишком поменялся. Того весёлого парня, что бесконечно шутил и заразительно смеялся, больше не было. Был лишь грозный Сталинград с красными, как свежая кровь, глазами, которого теперь боялись не только зарубежные города, но и свои, и который пережил самую масштабную битву Второй мировой, одержав в ней победу. Да что там во Второй мировой... Самой большой битвой в истории человечества. Но какой ценой? Из очередного транса, в которые теперь частенько впадал Сталинград, смотря в одну точку пустым взглядом, порой не двигаясь пару часов, его вывел неожиданный звонок в дверь.

***

Гриша поменялся. Очень поменялся. Слишком поменялся. Да, Вильгельму уже в красках расписали всё, что было связано с Волжским. С послевоенным Волжским. Но Твангсте не верил. И не хотел верить. На родине... Кхм, в Германии его теперь кличут предателем, ибо он с нескрываемой радостью подписывал бумаги, согласно которым переходил под власть Советов. Да, покидать родную страну было больно, но и его теперь там не сильно жаловали, ибо от Берлина многие узнали, что Вильгельм и не пытался убедить Сталинград сдаться, да ещё и посмел помочь ему... Ведь именно победа Красной Армии в Сталинградской битве стала переломным моментом всей войны, что и решило дальнейшую судьбу Третьего Рейха и всей истории в целом. Да ещё и сдался за три дня, встретив, так сказать, Красную Армию с распростёртыми объятиями. Рука немца в нерешительности остановилась в паре сантиметрах от кнопки звонка. И что Вильгельм ему скажет, когда Гриша выйдет. Извинится? А толку? За такое трудно вымолить прощение, да и Волжский теперь считает его предателем. Да он бы и сам себя не простил. Может и не стоило приезжать... Пока Кёнигсберг судорожно раздумывает над уже совсем скорой встречей, рука невольно слабеет и, словно на зло всему, кратко касается кнопки, оглушая советскую квартиру звоном. Негромко выругавшись, Твангсте отмахивается: теперь бежать точно некуда. Несколько минут ожидания, которые немцу показались вечностью, и вот заветная дверь открывается. Сталинград совсем чуть-чуть удивлённо вскидывает брови, безразлично смотря на своего гостя. Твангсте ежится под этим холодным, чужим взглядом. Гриша поменялся. Волжский старается держать себя в руках, обуздав порыв, как можно сильнее врезать фашисту. Отвернувшись от Вильгельма, он молчит, внимательно разглядывая косяк двери. Немец тоже довольно сильно пострадал за те дни Кёнигсбергской операции и теперь гордо носил бинты, что местами выглядывали из под одежды. —Кёнигсберг?—выждав очень долгую, мучительную для обоих паузу, наконец хрипло произносит Сталинград не смотря на своего... собеседника. Твангсте морщится: Гриша его так никогда не звал. —Калининград.—коротко кидает Вильгельм, словно это и не о нём вовсе, и краем глаза видит, как ошарашенный Волжский переводит на него ничего непонимающий взгляд.—Я теперь Калининград. Гриша корит себя. За то, что никак не может принять, что простил. Давно простил. А сейчас просто гордость не даёт раскрыть рта. —Извини. Я никогда не хотел, чтобы всё это произошло... Гриша корит себя ещё сильнее, чувствует себя моральным уродом, ибо понимает, что немец не виноват во всëм этом. —Перестань.—наконец останавливает его Сталинград и с облегчением выдыхает: как же хорошо, что весь этот ужас кончился.—Ты не виноват. И никогда не был виноват. Это ты прости меня, я...—договорить Волжский не успевает, ибо его сильно-сильно обняли, заставляя замолчать. —Я не ответил тогда на последнее письмо...—тихо бормочет Калининград, не выпуская друга из объятий. Письмо. Вот именно оно встало занозой в душе Волжского. —Не ответил... —Я хотел, и ответить, и рассказать про всё, но Берлин сказал, что прикажет... —Ты не должен был и думать об этом. Это была твоя страна, и ты воевал за неё.—осадил его Волжский, несильно похлопав друга по плечу. Хах, забавно... А ещё пару минут назад Гриша считал, что это самое нелепое оправдание. Волжский отпрянул от Калининграда и пропал в квартире, ничего не сказав. Дверь тихо захлопывается за ним, и Твангсте лишь тяжело вздыхает: это конец. Конец дружбе, которой Вильгельм так дорожил. Он кидает последний взгляд на дверь и медленно бредёт к лестнице, что вела в низ. Больше здесь делать нечего. —Помнится я так и не привёз тебе тех конфет. Может на чай зайдешь, раз ты теперь свой.—раздаётся за спиной у немца и он удивлённо оборачивается на голос: в дверях стоит Гриша с коробкой самарской помадки и улыбается. Также, как и раньше: тепло и задорно, словно готовясь пошутить или вновь придумывая нелепую отмазку. Вильгельм, помешкав, улыбается в ответ: как же он скучал по такому Сталинграду.

Что ж, им много чего надо обсудить...