Синдром Адели

«Все видят, но не все замечают.» – Артур Конан Дойл

***

Когда-то, в первую февральскую ночь, в доме с голубой черепицей, украшающей замысловатую крышу, и каменной кладкой у невысокого забора родилась дочь. Белокурая и луноликая, еле дышащая и холодная, как сама зима. Она не плакала при рождении — не было вопля агонии, характерного для младенцев. Впервые, когда её лёгкие втянули в себя струю воздуха, она лишь тихо похныкивала, ища материнскую грудь, тепло утробы, из которой её беспощадно вытянули в душную хозяйскую комнату, где проходили роды. Целительница, закреплённая за их семьёй, торопливо вырвала дитя из материнского тепла, своими костлявыми пальцами проводя все необходимые процедуры. А девочка постепенно теряла лиловый оттенок лица, становясь белой-белой, бледной, как простыня, с такими же бесцветными волосами. Совсем крошечная, меньше нормы, хоть и срок был немалый. Когда младенца вернули матери, та облизнула сухие губы и, прижавшись носом к светлому пушку на её голове, прошептала: — Я хочу назвать её в честь Луны, что встретила её сегодня ночью. Имя Селена определённо подходит ей лучше, чем Валерия. Хриплый голос прорезал образовавшуюся тишину. Мужчина, прежде застывший в дверях каменной статуей, вдруг очнулся, будто бы от сна, и, подлетев к жене, закивал. — Если ты считаешь это правильным… — он поцеловал жену в висок, всё ещё кивая, как болванчик. В ту ночь Луна была полна и налита серебром. 1 февраля, в понедельник 1925 года, родилась Селена Росмор.

***

Этот мир, тот, в котором родилась наша героиня, был необыкновенен для одних и совершенно обычен для других. И дело было вовсе не в мировоззрении или личном опыте того или иного человека — дело было в черте, что разделяла этот мир на две ровные половины. Для обычных людей, простаков — или маглов, если говорить на языке необычных, — этой черты как будто не существовало, равно как и другой стороны. Разумеется, были и особо осведомлённые субъекты (куда же без них в мире, полном тайн), которые знали и про эту самую границу, и про существ за ней. Однако им, даже с этим знанием, никогда не стать частью этого таинственного «другого мира». Оставалось только украдкой наблюдать за невероятным, с некой опаской и любопытством. С чувством, будто ты нарушитель, что по глупости нарвался на нечто чуждое его разуму. Словно случайно заглянул через забор нелюбимых соседей и увидел там ходячих садовых гномов, пикси и летающие лейки. Но не в этом суть. Суть в чувстве. В чувстве, будто ты обделён чем-то, будто глубоко и неизлечимо болен по страшной ошибке природы. Обыватель не может смириться с тем, что сказки, в которые он верил в детстве, способны ожить. И мало того — ожить! Ещё и поиметь наглость не впустить его в свой край волшебства, заклеймить «простаком» и отмахнуться, как от надоедливой мухи. Вот почему даже эти самые осведомлённые не желают лишний раз вспоминать про «других» и их странные штучки. А те и рады. Нечего всяким маглам заглядываться на их чудеса и обливаться жгучей зеленью зависти. Всё, что обычному люду непонятно и чуждо, должно быть сожжено на костре и обращено в пепел. Маги это запомнили. Может, даже с излишней злобой, но куда без этого? Период охоты на ведьм оставил глубокий шрам в истории Волшебного мира. С тех пор всегда будет грань между волшебником и маглом. Они называли себя волшебниками — высокомерно, горделиво задрав голову. Эти самые волшебники, каждый словно персонаж какой-то простенькой книжки про магию. Кто-то, особо старомодный и консервативный, носил остроконечные шляпы всех цветов и размеров. А кто-то отдавал предпочтение костюмам с мантиями — хоть и с примесью новизны, но не отходя слишком далеко от их исторического образа. Ведь никому не хотелось сойти за магла, или, если уж совсем далеко заходить, за грязнокровку. У каждого, даже самого нищего и убогого волшебника, имелась волшебная палочка, которую он прятал в рукавах или карманах своих одеяний. Некоторые засовывали палочки за уши, в причёски, бороды — но это уже изыск особо креативных индивидов. Нередко эти необычные представители необычного мира считали себя выше любых других разумных и неразумных существ. Веру простаков они высмеивали и беззастенчиво ненавидели по вполне очевидной причине. Магия для верующих — зло, порождение дьявола, а для магов вера — причина их преследований, пыток и казней. Глупость с какой стороны ни глянь. Для ведьм и волшебников существовала лишь магия — единственное, во что стоило верить и чему стоило поклоняться. Были алтари, церемонии, обряды. Всё, что могло бы засвидетельствовать преданность магии, существовало. В неё верила и Селена Росмор. Девочка, родившаяся в первый день февраля, любимая и единственная дочь Барри Росмора — сотрудника Министерства, а точнее Отдела Тайн, который вполне оправдывал своё название. Барри не был талантлив ни в волшебстве, ни в чём-либо другом. В мире простаков он занял бы место обычного офисного клерка, что проводит жизнь за лёгким деревянным столом со стопкой тонких отчётов. Он был бы ничем не примечательным гражданином своей страны, с двумя детьми-хорошистами и женой-домохозяйкой. Хотя, возможно, этот невзрачный Барри Росмор даже не заметил бы разницы. Его жена была астрологом и работала в «Ежедневном пророке». Все её предсказания печатались на последних страницах, которые обычно никто не читал, кроме суеверных школьников да старых ведьм. Каждую ночь, с полночи до восхода солнца, она наблюдала за звёздами, увлечённо записывая всё в толстый блокнот с торчащими закладками и постоянно выпадающими листами. Обложка его была обшита толстой кожей взрывопотама. Барри всегда морщился и сомневался в её подлинности, но Ерания, мать семейства, каждый раз обиженно фыркала, отворачивалась от мужа и, поглаживая драгоценную рукопись, причитала: — Меньше бы говорил и, наконец, купил бы мне с настоящей кожей! А то только и можешь, что бубнить! Брат Селены, Реджи, с юных лет искоса поглядывал то на мать, что причитала про плохую неделю для Стрельцов, то на отца. Для него оставалось загадкой, как эти двое вообще полюбили друг друга. Такой скромный, тихий, невзрачный Барри — и искрящаяся Ерания. Странный союз, но гармоничный. Селена никогда не считала себя романтичной натурой (хотя брат явно бы с этим поспорил), но было что-то в их родителях, что просто работало. Что-то, что оставляло их по-юношески влюблёнными. Как мать каждое утро бережно завязывала галстук отцу вручную, без магии, провожая его к камину и целуя в щёку. Как отец за завтраком всегда слушал её, отложив газету, наблюдая с такой сосредоточенностью, будто его жизнь зависела от каждого её слова. Всё это было до мерзкого мило. Сентиментально. Дорого. Такие мелочи и создают общую картинку. Это Селена поняла ещё с раннего детства, ей нравилось наблюдать за окружением и считывать неочевидное, то что написано между строк. Детям свойственно любопытство, особенно в возрасте Селены. Её увлекал массивный телескоп на чердаке, что занимал почти всё свободное пространство, украшенный переливающимися камешками, чем-то отдалённо напоминающими звёзды. Её мать с детства привила ей любовь к небу, к звездам, к всему тому, чем она сама горела. Ерания сажала малышку к себе на колени, осторожно придвигая окуляр к детскому глазику, попутно объясняя, где находится какое созвездие. Реджи не был столь же мечтателен как его мать и сестра, в нем была иная пылкость. Он был прилежен, покладист, но то как блестели его глаза в иной момент полностью отделяло его от более отстраненного отца. Реджи горел по своему, но в чем то так же как и Ерания. А в чем-то был до ужаса зануден, как и отец. Селену забавляло, что брат так часто говорил о противоречивости его родителей, даже не подозревая насколько он был на них похож. По меркам этого необычного мира, у Селены Росмор была самая обыкновенная семья. И, как полагается ребёнку в такой семье, она должна была получить своё заветное письмо. Ровно в восьмой час утра в окошко кухни застучала ворчливая сипуха. Ерания, от неожиданного стука уронившая одно сырое яйцо, лишь посмотрела, как оно с характерным звуком разбилось об лакированные половицы. Барри же довольно флегматично отложил свою недавно присланную газету и одним движением палочки впустил птицу внутрь. Вместе с ней в комнату влетели холодный порыв, что мгновенно лизнул голую кожу Селены, из за чего та покрылась колючими мурашками. Запах мокрой земли был свидетелем прошедшего дождя. Всю прошлую ночь Селена вслушивалась в настойчивую песнь капель, что врезались в твёрдую черепицу крыши, рассыпались на ней и стекали по крутому сгибу, повторно разбиваясь о землю. И Селена думала. Она много думала. Обо всём на свете. И всегда её мысли были несколько сумбурными — на скромный взгляд её брата. Как правило, её пристальный взгляд мог привлечь и обыкновенный жук, по ту сторону оконной рамы, чей окрас очаровывал и манил. Внимание легко переходило от окраса насекомого до размышлений — поел ли её братец сегодня или вновь пропустил обед. И так всегда: стоило чему-то наскучить, как её сознание погружалось в бесконечный поток мыслей. Подобно воронке, её тянуло в самый центр, всё дальше и дальше от изначальной темы и реального мира. Проваливаясь в свои мысли, Селена часто многое пропускала мимо ушей, а после очаровательно хлопала ресницами с видом полной невинности. Но никто вроде особо не жаловался на подобные моменты отрешённости. Говорили что издержки возраста, дети сейчас совсем странные пошли, мол повзрослеет и всё придёт на круги своя. Её достопочтенная тётушка Анита, да сохранит магия её длинный, лезущий во все нос, говорила что бы мать ограничила доступ Селены к сладкому. Якобы именно из-за этого у детей развивается рассеянность. Ну не глупость ли? Впрочем всё что можно было услышать от тётушки было полной ересью. Ладно уж, что-то мы далеко отошли от темы. Сипуха со злостью, с той, которую могут выражать только эти необыкновенные птицы, выронила аккуратный конверт с знакомой кроваво-красной печатью. Тот было чуть не упал в миску с овсянкой, но Барри быстро, хоть и неуклюже, среагировал, подхватив заветное письмо в воздухе. —Вот и первый подарок пожаловал.— его взгляд проследил за птицей, что пикировало и села на один из кухонных шкафчиков, с вниманием хищника дожидаясь, пока конверт вскроют и прочтут. — С днем рождения, милая. Одиннадцатый день рождения это тот период когда начинается новый пери… Но Ерания выхватила конверт из рук мужа и с нетерпением передала его дочери. Кажется, она даже не заметила, как прервала очередные занудные наставления Барри. Её голубые глаза искрились детским волнением, делая лицо гораздо моложе своих лет. Даже седина, пробивающаяся сквозь золотые локоны, не умаляла её миловидности. У матери были мягкие черты лица, большие глаза и овальный овал без выраженных скул. Всё это в совокупности скрывало годы её жизни лучше любого омолаживающего зелья или гламура. Мистер Росмор, напротив, имел ярко выраженные черты — такие острые, что, казалось, ими можно было порезаться. Угловатый в скулах, с острым подбородком и длинным носом, он выглядел почти комично. Его тёмно-карие глаза были окружены сетью морщин, словно паутинкой, а пушистые брови тяжело нависали над глазами, делая взгляд хмурым. В отличие от Ерании, он выглядел старше своих лет. Он объяснял это работой, но Селена была уверена, что тут скорее виновата генетика. Она часто задумывалась, будет ли Реджи в зрелости таким же, как отец? А она — как мать? Лицо Селены было пухлым и щекастым, но тут явно сыграла роль не удивительная работа природы, а тонна сладкого, которое она потребляла. Барри закатил глаза на поведение жены, но добродушно улыбнулся и спрятался за газетой, словно отгородившись от сцены перед ним. В глазах Ерании плясали огоньки, а её выкрашенные в лиловый губы растянулись в широкой улыбке. Казалось, это она, а не Селена, была одиннадцатилетней девочкой, наконец получившей письмо из Хогвартса. — Не тяни, дорогая. Открывай скорее. Будь Реджи сейчас не в Хогвартсе, в шумном Большом зале среди сдержанных слизеринцев, он бы усмехнулся такой радости. Селена почти слышала его насмешливый голос. Он бы сказал, мол, это было ожидаемо, все видели её детскую магию, да и письма — одинаковые, под копирку. Замени в его собственном письме имя на Селенино — и ничего бы не изменилось. Она это понимала, но всё же подыгрывала энтузиазму родителей, с лёгкой улыбкой вскрывая конверт. Печать легко отошла от пергамента с тихим хлопком. Захватив двумя пальцами толстый шершавый лист, Селена осторожно развернула его, словно долгожданный подарок. На желтоватой поверхности синеватыми чернилами вырисовывались слова, которые она, не задумываясь, прочла вслух. Почерк был чудаковатым, с множеством завитков и загогулин, словно бы вышедший со страниц старинных мемуаров. С излишней драматичностью автор письма закидывал перо каждый раз, когда нужно было вырисовать петлю, делая её нелепо большой. Селена отметила себе в голове, что у заместителя директора отвратительный почерк. — Мы рады проинформировать вас, что вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства Хогвартс. Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов. Занятия начинаются первого сентября. Ждём вашу сову не позднее тридцать первого июля. Без запинки, на одном дыхании, чуть выше шёпота выдала Селена, в завершение закрыв глаза и выдохнув. Ещё раз пробежав взглядом по тексту и проверив заднюю сторону, не таится ли там что-то интересное, она протянула письмо радостной матери. На список Селена даже не взглянула, изначально не имея к нему никакого интереса. Какая разница? Она и так знала наизусть, что нужно было принести на первый год. У неё, как-никак, был старший брат и ещё три старших кузена. Пожав плечами, Селена продолжила есть свою глазунью. Но мать не унималась — радостно вскрикнув, она поцеловала дочь в румяную щёчку. — Наша маленькая ведьмочка скоро пойдёт в школу! О, Мерлин, не думала, что этот день так скоро настанет… — слезливо поделилась своими чувствами Ерания, аккуратно прижимая письмо к груди. — Моргнуть не успеем, а ты уже будешь на выпускном курсе, сдавать ЖАБА… Вы так быстро растёте, скоро и у самих семьи будут. Ерания окончательно отдалилась от реальности, плывя по безудержным фантазиям о блестящем будущем, которое ждало маленькую Селену и всё ещё маленького, в её глазах, Реджи. По бледным щекам матери расползся яркий румянец, украшая высокие скулы женщины. Её тёмные глаза блестели, как сапфиры на свету. Отец же с гордым выражением вздёрнул подбородок к потолку, двумя пальцами наматывая кончики своих усов. У Барри была странная привычка — когда он был доволен чем-либо, то ещё сильнее закручивал свои «английские» усы или перетирал их кончики между пальцами. Реджи говорил, что это передалось ему от деда. Селене оставалось лишь верить брату на слово. Она не застала деда — тот скончался незадолго до её рождения, точнее, за две недели. Вышло так, что появление Селены на свет было встречено лишь в кругу отца, матери и брата. Но разве это было плохо? Её это не особо заботило — она не могла скорбеть по человеку, которого никогда не видела вживую. Пока родители предавались воспоминаниям, Селена предпочла позаботиться о настоящем. Сипуха, словно один из тех полисменов-маглов, недовольно зыркала на воркующую пару, попутно отодвигая лапой пустую тарелку, на дне которой осталась лишь розовая водичка. Её огромные глаза, точно два мячика для гольфа, с отчаянием уставились на маленькую Селену — ни одна простецкая птица не могла бы выразить такие эмоции. Поняв немую мольбу посыльного, девочка размашистым шагом направилась к высокому окну и, взобравшись на уже пустующий отцовский стул, широко распахнула его. Пару раз предупредительно ухнув, сипуха молнией вылетела навстречу влажному, холодному зимнему воздуху. Селена глубоко вдохнула полной грудью свежий воздух и, глядя на серое небо с сердитыми тучами, начала думать о будущем. В ту ночь ей впервые приснилось печальное будущее.

***

Дом Азалии Росмор, бабушки Селены и Реджи, был хорошо обустроен, красив, и от него исходила некая изысканность. Так как покойный мистер Росмор был зажиточным и негулящим мужчиной, семья никогда не нуждалась в деньгах. Оттого и дом выглядел богаче, чем у других жителей этого района. Весь фасад был покрыт виноградной лозой и цветущими кустами. Селена помнила, как в ещё более юном возрасте часто пряталась за розовыми кустами, играя в прятки. Бабушка всегда любила цветы — она лелеяла их, как своих детей, бережно поливала и ворковала с ними. А те в свою очередь цвели и благоухали даже самой холодной зимой, переживая и ливни и лучи палящего солнца. Селена не раз видела, как зимой алые розы проглядывали из-под белого снежного одеяла, а живая изгородь покрывалась инеем. Это место было будто прямиком из сказки, уединённым оазисом спокойствия. Многие воспоминания из раннего детства были связаны именно с этим садом. Она любила его душистый аромат — он стал для неё ключом в прошлое. Именно бабушка и её цветы привили Селене любовь к травологии и садоводству Но внутри дома что-то было не так. Стены будто грозили вот-вот обрушиться, половицы скрипели при малейшем движении. Весь дом стонал, изнемогал, насыщенный несчастьем, что сочилось из его стен. В воздухе витал запах пыли и чего-то ещё — тяжёлого, затхлого, почти плесневелого. Картины, некогда наполненные живыми образами предков, теперь были пусты, оставляя лишь мёртвые пейзажи. Не было улыбчивых, болтливых портретов, только призрачные следы ушедших. Это пугало. Настолько, что Селена застыла на месте, не в силах пошевелиться. Её дыхание стало поверхностным, каждый вздох содрогал плевру, а что-то с силой давило на диафрагму, причиняя нестерпимую боль. «Нужно двигаться.» Эта мысль заполнила её сознание, заглушив шёпот страха. С тяжестью Атланта, что носил на плечах небосвод, она начала идти по коридору. Каждый шаг отдавался тяжёлым звуком, сравнимым лишь гулкими ударами о пустую бочку. Селена не знала, куда направляется. Хотя бабушкин дом она посещала бесчисленное количество раз, сейчас всё казалось чужим, незнакомым. Ноги сами несли её вперёд, и она старалась не оглядываться, чувствуя за спиной холодок — что-то тёмное, дышащее ей в шею, шедшее по пятам. Ей не нужно было оглядываться, что бы знать это, какая-то звериная часть её мозга дрожала и просто знала. Когда Селена остановилась перед дверью в хозяйскую спальню, цель визита наконец прояснилась. Она редко бывала в Бабушкиной спальне, это была единственная комната во всём доме, куда детям нельзя было проходить. Селена даже не может чётко вспомнить как выглядела эта спальня. Лишь мимолетный образ мятно-зелёных обоев в белый цветочек. И оттого и нервы её были более накалены чем раньше. Почему именно эта комната? Почему именно этот дом? Осторожно повернув ручку влево, юная Росмор заглянула внутрь. Перед ней открылась кровать. И снова несоответствие. Кровать бабушки была меньше, значительно меньше, и стояла она не напротив двери, а справа от неё, у стены. Сглотнув скопившуюся слюну, движимая неведомыми силами, Селена приблизилась к укрытой одеялом фигуре. Её постель была с длинным изголовьем, повторяющим длину самого каркаса, который, к слову, тоже был дюйм к дюйму под маленькое тело женщины. Всё это было так странно, что что-то в её теменной доле навязчиво зудело. Чем ближе она подходила, тем яснее становилось: перед ней действительно была её бабушка. Но в тоже время и нет. Селене никогда не доводилось видеть её… вот такой. Азалия, утратившая всю свою старческую статность, напоминала иссохший скелет, туго завёрнутый в синеющую кожу. Скулы выпирали, а на лице проступила сеть тёмно-синих вен. Кожа лица дрябло висела на черепе, создавая очень неприятный образ. Больше не было той строгой, чопорной, но родной Азалии Росмор. Старая дама выглядела так, будто её тело часами ранее покинула жизнь. От неё даже веяло холодом. Такой пронизывающий, колючий, звенящий, от которого сводит зубы и сжимается сердце. Пребывая в шоке, Селена упала на колени около самого изголовья и взялась за сморщенную руку. Надеясь ощутить тепло живого тела, она была встречена лишь ледяной плотью. Пустые, белые глаза встретились со слезливой голубизной глаз Селены, и труп одними губами прошептал: — Проклятье… это твоё проклятье. Неси его, как клеймо крови, искупи грехи предков и жди — всех нас настигнет кара. Подскочив с колен с невиданной ранее скоростью, девочка вырвала свою руку и, спотыкаясь, побежала к выходу. В нос ударил всё тот же зловонный смрад. Он захватывал все чувства Селены, переставая быть просто запахом, превратившись в ощущение. Цепкое, отвратительное ощущение, передать словами которое было невозможно. Движимая лишь желанием избежать его, Росмор попыталась покинуть комнату. Но ручка упрямо отказывалась поддаваться, возвращаясь в своё исходное положение и не позволяя открыть дверь. А Селена затылком чувствовала жадные взгляды, впивающиеся в кожу головы острыми кинжалами. Ледяной ужас лизнул каждый её позвонок. В тщетных попытках открыть треклятую дверь она даже не заметила, как что-то почти вплотную встало за её спиной, величаво возвышаясь, смотря сверху вниз. И только когда костяные руки легли на плечи Селены, она замерла, как испуганный зверь, совершенно не соображая, что делать. Ноги подкосились, и единственное, что удерживало её от падения – это шершавая поверхность двери. Она всем телом вжалась в дверь, будто надеясь просочиться через неё, избежать того, что явно не желало ей добра. Обезьяний инстинкт в её миндалевидном теле говорил ей: беги, беги, беги. А некуда. С натужным скрипом, ручка сама собой повернулась, и под тяжестью тела Росмор дверь открылась. Селена кубарем покатилась по душистой траве. Неуклюже вскочив, чувствуя фантомную боль в коленях и в ладошках, она оглянулась, проверяя, не вышел ли неведомый человек за ней, но встретилась с пустотой. Дверь пропала, как будто её там никогда и не было. Успокаивая своё дыхание, Селена решила оглянуться. На небе весело светило солнце, а босые ноги приятно щекотала трава. Ни намёка на зиму. Где-то вдали щебетали птицы, а за пределами лесного царства возвышался Хогвартс. Он был огромен, настолько, что по сравнению с ним Селена выглядела как мушка. Его высокие башни пропадали в синеве неба – она просто не могла их увидеть. Это пугало. Поэтому Росмор предпочла отвести взгляд, сосредоточившись на растущих у корней нарциссах. А вот ещё там. И ещё. Цветы росли так, что образовали некий проводник. Их жёлтый цвет будто кричал: «СЛЕДУЙ ЗА НАМИ». Селена так и поступила, внутренне понимая, как это было глупо и беспечно. Хотя она была приятно удивлена, встретив не какое-то жуткое или отвратительное зрелище, а что-то действительно очаровательное. Под пышными кустами хризантем лежал маленький оленёнок. Он нежился под падающими лучами солнца, иногда лениво переворачиваясь на спину. Пухлые бутоны красного, жёлтого и белого цвета покачивались от движений животного, а сам он иногда любопытно поглядывал на них. Желая лучше разглядеть столь милую картину, Селена шагнула вперёд, хрустя опавшими ветками. Оленёнок резко перестал выглядеть столь беззаботно, оглядываясь на неё своими большими шоколадными глазами. А потом что-то с шокирующей болью впилось в её шею. Собственный крик прошелся по всему её телу, пронзая его, растягивая как свинину на вертеле. Она будто вынырнула из-под толщи воды. Спина Селены изогнулась под болезненным углом, сама она широко раскрытыми глазами смотрела на белизну потолка невидящим взглядом. Рот широко раскрылся, вдыхая воздух, так что становилось больно, так что бы отрезвить накаленные рецепторы. Всё в её теле кричало. И в первый раз за свою по-настоящему короткую жизнь, Селена почувствовала что такое смерть.

***

«Дорогой братец, пишу тебе чтобы сообщить что ужасно на тебя обижена. Ты так и не поздравил меня с днём рождения. Я уверена что наша благочестивая матушка отправила парочку громовещателей, так что своё ты получил и мне нет смысла сокрушаться по поводу отсутствия у тебя манер и братской заботы. Пусть стыд и совесть будут тяжко висеть на тебе! Как учёба? Как там дела с мисс Д? Продолжает притворяться что ты часть интерьера? Жду не дождусь рождественских каникул. Ну и почему время не может идти быстрее?  Кстати, помнишь Друсильду Харш? Мы с ней вместе сходим в Косой переулок на следующей неделе. Может смогу уговорить маму купить парочку пирожных из пекарни мадам Цукри. Не терпится взять в руки свою собственную палочку, а то надоело пользоваться маминой. Папа всегда отчитывает меня за это. Но разве это плохо — желать поскорее опробовать свою магию? Да-да, опасно использовать чужую палочку. Ну а кто из нас не без греха? Надеюсь тайком позаниматься со своей собственной палочкой. И что, что это тоже запрещено? Возвращаемся к прошлой цитате. Впрочем день рождения прошел как и всегда, мама и папа подарили мне мой собственный телескоп и пожалуй на этом всё. Надеюсь и у тебя есть для меня подарок-извинение Реджинальд! Иначе я буду обижаться ещё долго. А ты знаешь какой я могу быть когда в обиде. Целую, твоя единственная и любимая сестра— Селена. P.s: Удачи на матче, ты лучше всех.»