Мое Наследие

Вильгельм был злым и очень усталым. Злым на Берлин, за то что тот его сдал за три дня врагам, заверяя до этого, что не бросит. Злым на то, что воспринимал Берлин, как своего брата и учил его всему в прошлом. Злым за то, что даже своим оказался не нужным, и был отдан самым большим врагам, у которых было больше всего поводов для мести. За то, что его наследие и то кто он есть переворачивали на изнанку, меняли, разрушали и переделывали на новый лад. Начиная с его населения, которому дали сутки выехать из города с тем, что у них было. Вильгельм устал уже повторять себе, что он Калининград теперь. Что это его новое имя, на чужом языке, который должен стать своим. Кенигсберга, столицы некогда великой Пруссии больше нет. И самой Пруссии тоже нет.  Калининград закрыл глаза и облокотился на стену, он ждал, когда его позовут в кабинет к Москве. Надо было закончить какие-то дела. Да и у него были вопросы насчет своего будущего. Как же он устал, в голове путались новые русские слова. Города СССР его ненавидели, свои бросили, братьев забрали. Если многие города, которые меньше пострадали от войны или были в тылу, просто смотрели на него, как на прокаженного. Сторонились, а то и не знали кто он вообще, например, города Сибири. То те, кто пострадал от войны, часто пинали его, избивая и глумясь. Как будто его город сам не лежит в руинах. Хоть и Вильгельм знал лично много русских городов и имел общую историю, но все равно он был чужим. Как он должен был теперь уживаться с советскими людьми? Скорее всего в ближайшие пару десятилетий никак.  Он не знал сколько простоял в коридоре, но слышал сначала ругань из кабинета и даже крики. Вильгельм аккуратно приоткрыл дверь. Москва что-то активно жестикулировал руками. На полу было разбитое стекло, явно кто-то бросил кружку. Перед Москвой стоял Ленинград. Парень все еще был очень худым и бледным. Он стоял и смотрел в пол. От того мальчика не осталось и следа… Вильгельм не видел выражение его лица, но явно Алекс не смеялся. Затем Москва глубоко вздохнул и притянул Ленинград к себе. А Алекс дрожащими руками обнял его обратно через пару секунд. Где-то в Вильгельме проснулся забытый философ, и он подумал, что Алекс всегда простит Михаэля, что бы не случилось, как бы много кружек тот не разбил, и как бы сильно не кричал. Потому что любит. Потому что зависит от этого чувства и зависел, наверное, всю свою жизнь. Может ли сам Вильгельм вернуть эту любовь или хотя бы какие-то чувства опять? Он не знал, внутри было слишком пусто. Калининград закрыл дверь и решил пойти сесть в углу коридора, потому что не знал сколько еще они будут там выяснять отношения.  Прошло пятнадцать-двадцать минут, когда Вильгельма выдернуло из дремы короткое, “добрый день.” - и Алекс быстро направился к выходу. Калининград проводил его взглядом, а затем встал и направился в кабинет Москвы.  “И что ты от меня хочешь сейчас?” - Москва уставился на Калининград.  “Хочу знать, что будет со мной и моим городом?” - сказал, как можно спокойнее, Вильгельм. “А что с ним будет?” - Москва раздраженно начал крутить ручку в руках.  “Что будет с моим наследием, собором, замком, всем остальным.” - Вильгельм ответил. “Что будет? А ничего. Нам не надо немцев тут. А уж тем более лютеранские соборы и прусские замки. Запомни, ты теперь советский город. Вот и будешь выглядеть, как все.” - ответил Москва.  “Но это же история, моя история…” - начал Вильгельм.  “Послушай сюда, мне глубоко насрать на твою историю и наследие. В данный момент для меня первостепенно восстановление Российских и остальных Советских городов. А ты далеко не на первом месте. Скажи спасибо, что вообще кто-то о тебе думает, начиная небольшие работы. Но запомни, вся эта ‘немецкость’ будет уничтожена. Она нам только мешает.” - Москва строго сказал, ударив кулаком по столу в конце. “Хорошо, я все понял.” - Вильгельм опустил голову, “все понял.”  “Ну вот и отлично. Надеюсь я больше не услышу от тебя этого нытья. А теперь бери эти документы с собой. Чтобы заполнил все до конца недели и прислал срочной почтой мне.” - Москва сунул ему стопку документов. Разговор был окончен.  Что Вильгельм знал, так это то, что он в первую очередь воин. А воины должны сражаться до конца. 

* * *

Калининград честно пытался хоть как-то общаться с другими городами. Например, с Выборгом у них была очень похожая история. Но парень был слишком нелюдимым и не любил общаться ни с кем, разве только с городами Ленобласти и Петрозаводском. Так что Вильгельм в основном общался только с городами своей области. Хоть кто-то с ним остался.  В феврале 1953 года Королевский замок Кенигсберга, символ, сердце города был взорван. Вильгельм тогда только громко вскрикнул, и, как будто задыхаясь, свалился на пол. Боль была невообразимая, все тело жгло и ломало. Словно его пытались вывернуть наизнанку. А дальше он отключился и забылся в темноте.  Гриша вышел за дверь конференц-зала и вздохнул. Ох, как он не любил все эти политические дебаты и заботы. У него хорошо получалось, например в военном деле, но не в заковыристых политических вопросах. А именно такие назрели в данный момент, что не требовали отлагательств больших городов и общего сбора. Тут то он заметил немца, скорчившегося от боли на полу.  «Эй, ты че там?» - Гриша подбежал и повертел голову парня из стороны в сторону. Немец лишь простонал.  «Ты подыхаешь там?» - Гриша потряс его. Ну не был он самым деликатным человеком.  Парень приоткрыл свои яркие, рыже желтые глаза и прошептал, «все разрушено, пропало.»  ‘Тоже необыкновенный цвет глаз…’ - подумал Сталинград в тот момент, но сказал, «что пропало?» Но парень уже совсем отключился.  Честно говоря, Григорий не знал, что делать с парнем. В чужом городе поздно вечером он не знал, где искать врача. Но и немца не мог оставить валяться и помирать в коридоре. Он вздохнул и поднял с пола парня. Такой легкий. Сталинград решил отнести его в комнату к себе в отеле, лучше все равно сейчас он не мог предложить.  В номере была только одна кровать, а диван совсем был детским. Гриша вздохнул и уложил помирающего под одеяло. Он всю дорогу вздрагивал и постанывал от боли. Сильно его ударило. Гриша опять вздохнул, придётся спать на одной кровати. Но ладно, он в окопах почти год спал. Уж от спанья с одним совсем плохоньким недо немцем, он переживет. 

* * * 

Мальчик десяти-двенадцати лет бежал по хрустящему снегу через густой, замерзший лес. На поясе болтался тяжелый, стальной меч в предвкушении крови. Он крепость Кенигсберга, на службе у рыцарей Бога. Он великий Иерусалим в центре Европы, несущий веру и мощь ордена. Другого имени у него не было.  У него было много врагов, с которыми приходилось воевать. От местных племён и литовцев, до злобной и дикой татарки с востока. Женщины вообще не должны были воевать! Но в этих местах жили его постоянные враги, Новгород и Псков. Они были сильными воинами.  Звук удара стали о сталь. И два воина скрестили свои мечи.  «Нахальный мальчишка. Опять пришёл в мои земли?!» - прорычал Новгород.  Мальчик его не понимал, его язык был чужим, но от этого поединок был более будоражащим. Потому что так можно было читать только движения врага. Мальчик наблюдал за вторым воином, Псковом, он стоял в стороне и наблюдал. Если два воина сражаются, то третий не мог вмешиваться в их бой. Это было дело чести.  Вот их мечи скрестились в очередной раз, и каждый начал стараться пересилить другого. Мальчика ранили в щеку, и он слизал выступившую кровь. Он отпрыгнул запыхавшись. Бой был окончен.  Псков громко похлопал, «стареешь, Святогор. Паренек то не промах.»  «Не язви, Степа. Мальчик действительно сильный.» - ответил Новгород.  Мальчик их не понимал, но они явно обсуждали его. Он ткнул пальцем в Новгород и произнёс на своём языке, «великий воин.» Мальчику надо было отправляться назад, чтобы рассказать рыцарям ордена о силе Новгорода и земель Руси.  Мальчику дали имя Вильгельм, а на месте образовалось Прусское герцогство, которое разрасталось, объединяясь с другими немецкими землями. А один город выделялся особенно, Берлин, куда перенесли столицу. Вильгельм, наверное, не испытывал ни к кому таких чувств гордости и братской любви.  Ему и правда удалось вырасти сильным воином, объединяя и создавая.  Весь город сегодня гудел. А как же, великий император Российской Империи, Петр 1, сегодня должен был посетить Кенигсберг. Слуги бегали и суетились. Шли массовые приготовления. А король был рад встретить старого знакомого. Вильгельм, вместе с королем, встречал делегацию. За императором был маленький мальчик, он наблюдал за всем с таким неподдельным интересом. Как будто его только выпусти первый раз на улицу. Видно было, что мальчик хотел задать миллион разных вопросов. Но старался себя сдерживать. Во время обеда, Вильгельм узнал, что мальчик является Санкт-Петербургом. Великим творением Петра, который воздвиг новую столицу Империи. Петр все говорил и говорил о мальчике с таким трепетом. Тогда еще Вильгельм подумал, что опасно баловать ребенка так. Потому что гордыня опасное чувство, оно порабощает и разрушает разум.  Вильгельм медленно прогуливался по коридорам дворца. Король больше не нуждался в его присутствии. В одном из коридоров он заметил Санкт-Петербург. Мальчик сидел у окна и что-то рисовал. Он даже не заметил, когда Вильгельм подошел к нему. Ребенок сидел и рисовал усердно очень знакомое лицо бывшей столицы России, Москвы. Вильгельм прокашлялся для вежливости, чтобы привлечь внимание.  “Ой!” - мальчик вздрогнул и прижал альбом к себе.  “Французский?” - Вильгельм спросил спокойно.  “Да, да я говорю на французском!” - ответил мальчик.  “Вильгельм Твангсте.” - сказал Кенигсберг.  “Александр Романов.” - мальчик сказал, смущенно улыбаясь.  “Вы рисуете Москву?” - Вильгельм спросил. “Да, да. Вы его знаете?” - Саша так радостно спросил, когда речь зашла о Москве он весь засиял прям.  “Очень опасный и хитрый человек. Никого нет страшнее, чем человека, закаленного адом и смертью. Поднявшегося и собравшего столько земель.” - ответил Вильгельм. Саша нахмурился, ему не нравилось, как этот город говорит о Михаиле Юрьевиче. Вильгельм поднял подбородок, в некой горделивой насмешке. Было забавно наблюдать, как детский разум, еще не познавший жизнь и боль, видел Москву только в своем идеальном мире. “Но Михаил Юрьевич…” - начал Санкт-Петербург.  “Вы еще слишком малы, чтобы понять Москву. Но могу лишь сказать одно то, что он считает своим никогда не отпустит. Даже если прольется много крови. Посягательство на его владения, равносильно личному вызову.” - сказал Вильгельм.  “Мне не очень нравится, что вы говорите о Москве.” - мальчик еще сильнее нахмурился.  “Тогда вы должны уметь заставить вашего врага заплатить за свои слова.” - ответил Кенигсберг. Саша опустил глаза. Такая еще невинная душа. Но, когда-нибудь эта невинность сломается о войны, боль, и смерть.  Саша ничего не говорил какое-то время, только разглядывая Вильгельма. Но видимо детская любопытность взяла верх, “Но вы мне не враг и ваши глаза такие поразительные, почему они такого цвета?”  “Невежливо спрашивать посторонних людей о чем-то личном.” - ответил Вильгельм. А затем продолжил свой путь. Ему было очень интересно узнать, что вырастет из этого мальчика. А его глаза, как отражение души, всегда будут напоминать, что он не человек…  Император и Санкт-Петербург дальше направлялись в Амстердам. Хороший бизнес партнер, ужасный человек. Все крутил свои светлые усы и надменно смотрел на остальных, куря трубку. Вильгельм не любил гордыню на пустом месте.  Дисциплина, строгость и идеал, Прусская армия считалась лучшей. Сам Вильгельм любил звуки марша, запах пороха и громкий голос, отдающий команды. Все-таки он был рожден воином, как крепость, и сейчас таким и остается. Он всегда любил хорошую битву, но не эту.  “Зачем ты это делаешь? Кто потом ответит за все последствия, которые даже еще невозможно вообразить?!” - громко спросил Кенигсберг Берлина.  “Ты сомневаешься в моих решениях? Или в величии нашей крови перед всеми остальными?” - говорят, что глаза зеркало души. И душа сейчас у Берлина была залита кровью.  “Нет, не смею сомневаться.” - тихо ответил Вильгельм.  “Так значит молча смотри в наше великое будущее.” - ответил ему тогда Берлин.

* * *

Вильгельма как будто выдернуло из-под воды. Он глубоко вздохнул и резко открыл глаза, подскакивая на кровати. Он огляделся по сторонам, это была комната отеля. Но не его. Где он? Что произошло? Тело все ныло и болело. Ах да…  «А я думал тебя тащить в больницу, если ты не проснёшься в ближайшем времени.» - сказал басистый голос.  Вильгельм вздрогнул и обернулся. На него смотрели пара алых глаз. ‘Нет, не кровь,’ - подумал Вильгельм, ‘а алый закат над морем. И бесконечная воля сражаться.’ Это был Сталинград.  Калининград так бы и продолжил пялиться, если бы Гриша не помотал перед его лицом рукой и сказал, «ты точно отбитый какой-то. Живой? Что случилось?»  «Они уничтожили мое наследие.» - тихо ответил Вильгельм.  “Что? Ты о чем?” - Гриша не знал, о чем тот вообще говорил.  “Нет.” - Вильгельм помотал головой, “уже ни о чем.” - он чувствовал себя, как не в своем теле. Как будто его душу выдернули и запихали в другого человека. Голова кружилась, а конечности не слушались. Он попытался встать, но упал бы, если бы Гриша не успел схватить.  “Ну ты даешь, точно больной.” - Гриша уложил его. “Куда побежал?”  “Зачем я буду тебе и дальше докучать?" - Вильгельм тяжело вздохнул. "Ну блин, я же не могу тебя бросить. Меня совесть замучает.” - ответил Гриша. Странный парень этот Калининград.  “Почему?” - опять повторил Вильгельм. У Сталинграда было какое-то странное выражение лица, он откровенно не понимал, почему Калининград спрашивает его, почему он помог ему? Потому что он свой, такой же город Союза.  Вильгельм вздохнул и сказал, “хорошо, давай я тебя отблагодарю.” - он провел рукой по щеке Гриши, а потом снова впал в темноту.  Во второй раз Вильгельм пришел в себя уже в более адекватном состоянии. За окном было темно, а в комнате никого не было. Живот сильно болел от голода. Последнее, что он помнил, так это алый закат. Нет не закат, а глаза. Ему помог Сталинград, принес в свою комнату. Вильгельм попробовал встать, но получилось неуверенно. Не хотелось навязывать свое присутствие Сталинграду. Он и так слишком тут задержался.  Дверь отельного номера открылась и на пороге стоял Григорий, “о ты очнулся. Уже думал, что до завтра будешь лежать.”  “Да, да. Извините. Я уйду.” - Вильгельм вежливо склонил голову.  “Куда? Чтобы помереть опять где-то в коридоре? Ты голодный? Пошли я попросил оставить внизу в столовой тебе что-нибудь.” - Гриша решил просто игнорировать этого странного немца. А то он чушь несет постоянно.  “Но, я…” - Вильгельм начал.  “Но ты ничего. Идем.” - сказал Гриша.  Вильгельм был ужасно голодным, но старался есть медленнее и вежливее. Все-таки его учили манерам. В столовой свет горел частично и никого не было. А то и понятно, была уже почти ночь.  “Так что у тебя случилось?” - спросил Гриша, когда Вильгельм закончил с первым.  “Взорвали.” - сказал Вильгельм. “Что взорвали?” - Гриша уже понял, что надо по слову вытягивать из парня.  “Мое наследие, Королевский замок, мое сердце взорвали. А кафедральный собор сожжен.” - ответил Вильгельм. “Все, больше нет с чего началось мое существование. И с этим, как будто умерла частичка меня.”  Гриша ничего не ответил. А что он может? Прости? И чем это поможет? “Ты спрашивал почему я тебе вчера помог.” - сказал вместо Гриша, “посмотри на карту. Даже не Союза, а нашей Россиюшки. На ней ты увидишь город Калининград.”  Вильгельм сжал руку в кулак под столом. Что это? Что это за чувство?!  “Ну да ладно. Ешь, давай.” - сказал Гриша.  Калининграду не хотелось спать, и так выспался. А вот Гриша улегся сразу на боковую. Вильгельм решил пойти к себе в комнату уже завтра. Ему было очень комфортно вместе со Сталинградом. О чем бы он в жизни не подумал бы до их знакомства. У Гриши было такое типично русское лицо, обычного русского мужика. Он был хорошо сложен, очень даже хорошо. А еще эти глаза, они как будто гипнотизировали. Вильгельм лег на подушку рядом. Он аккуратно убрал волосы челки с лица Гриши. Он ему нравился. Очень.    

* * *

Гриша не знал, как вести себя рядом с Вильгельмом. А Вильгельм не хотел лишний раз навязываться Грише, но старался, как можно чаще встречаться с ним. Калининград часто заводил философские разговоры. Но Гриша всегда в такие моменты отмораживается. Как будто впадал в транс.  “Эм, ну это потому что монотонные разговоры, вообще что-либо монотонное, мне напоминает звуки бесконечных сирен и обстрелов…” - ответил Гриша один раз.  Но как-то раз, Вильгельм завел разговор о военной стратегии, Пруссии и рыцарях ордена, когда Гриша решил спросить больше о нем самом. И Гриша радостно начал обсуждать с ним все нюансы военной тактики, разное оружие и у кого армия лучше.  “В войне нет ничего хорошего. Но для меня это, как игра в шахматы. Надо переиграть соперника, но на поле боя. Люблю продумывать разные стратегии. Ну как детская игра морской бой. Заставляет мозг шевелиться.” - сказал Гриша.  “Вы безусловно правы, нет ничего важнее, как продумывать вначале каждый свой удар, и предсказать поведение противника. Я этому еще научился у рыцарей, покорявших святые земли Палестины.” - Вильгельм ответил.  “Меня создали, как крепость для защиты новых земель, Астрахани и Казани. Наверное, желание защищать у меня в крови.” - сказал Гриша уже тише.  Вильгельм был рад, что ему удалось разговорить Гришу. Он столько узнал о человеке перед ним. “Я тоже был крепостью… Как вырастающий из воды Иерусалим на Балтийском море.”  “Я… то, что уничтожили все твое наследие - ужасно.” - сказал Гриша. В тот момент Вильгельм взял руку Гриши в свою и сжал, “у меня обязательно появится новое.”  Гриша, как-то сказал, “если так подумать, ты один из старейших городов у нас тут.”  Блин, Вильгельм, что выглядел старым?! И как будто читая его мысли Гриша добавил, “ты не подумай. Просто вон Ленинград молодой, а уже кряхтит, как старик иногда, хватаясь за спину. А ты молодой и полон сил.” - у него немного покраснели кончики ушей.  “Ох, ты об этом… Посмотри мне в глаза.” - Вильгельм сказал. И Гриша посмотрел, своими алыми, которые так полюбил Вильгельм. “Видишь, глаза, как зеркало души. Они у меня старые, и морщины под глазами. Совсем не выглядят на мой возраст, так ведь?”  Гриша постоял так, вглядываясь, “действительно. Да. Теперь вижу.”  Вильгельм не дал ему отстраниться, он притянул Гришу к себе и поцеловал, обнимая за шею, “а я устал просто смотреть так на тебя. Смотреть и не дотрагиваться.”  Гриша охнул, “я не думал. Не знал…” - он начал запинаться в словах. “Все, хватит!” - Вильгельм сказал, “лучше поцелуй уже меня нормально.”

* * *

Даже не думая, Вильгельм сел на самолет, и как в трансе отправился в Волгоград. Он не мог поверить. Он был в состояние шока.  Когда он приехал, в Волгограде была ночь. Калининград даже не думая, начал названивать в дверь квартиры Гриши, как сумасшедший.  “Ну кто там, блять?!” - послышался знакомый, сонный голос из-за двери. И дверь открыл достаточно раздраженный Гриша. Он был только в пижамных шортах, “Виль?” - у мужчины на лице было недоумение.  Вильгельм только зашел в квартиру. Он сжимал листок бумаги в руках.  “Ну ты чего? Что случилось?” - Гриша уже очень начал волноваться о парне перед ним.  “Восстановят! Мой Кафедральный собор восстановят!” - Вильгельм чуть ли не прыгая громко рассмеялся. Он терпел все дорогу, чтобы это сделать.  “Собор?” - переспросил Гриша.  “Да! Да! Восстановят в центре города. Мне сегодня пришло распоряжение о восстановлении Кафедрального Собора. Я…” - Вильгельм даже не мог ничего сказать.  Гриша его просто обнял крепко, крепко. Вкладывая все чувства и эмоции в это действие. “И это только начало, Виль, только начало.”  Они лежали в кровати и медленно целовались. Настроения не было ни для чего большего. Вот просто так лежать и наслаждаться друг другом. Вильгельм все не мог перестать улыбаться, как самый настоящий счастливый дурак. А Гриша старался обнимать его, как можно крепче. Чтобы тот знал, что он не один, что он любим и дорог. 

* * *

Калининград проснулся достаточно рано, пока Волгоград еще спал. Он потянулся за своим телефоном, но на своей тумбочке не нашел. Он был на тумбочке со стороны Гриши. Вильгельм дотянулся через Гришу за телефоном, и потом лег на его спину. В общем групповом чате было уж слишком много сообщений.  Москва: Представляете, что эта сука Варшава сегодня заявила?! Что хочет, мол, забрать НАШ Калининград! Я так охуел.  Казань: Она всегда была сукой. Пусть лучше следит за своим языком, делая такие заявления об одном из нас. Москва: А я про что? Я эту суку выебу, как ебал в прошлом много раз.  Грозный: Если надо будет выебать кого-то, я готов ебать до Лиссабона! Отдайте только приказ, Михаил Юрьевич.  Тюмень: О Боже… Подумаете об экономических последствиях, особенно в нефтегазовой отрасли.  Екатеринбург: Бога нет.  Красноярск: Засланного европейского шпиона спасать?!  Смоленск: Единственный тут засланец европы это Петербург.    Санкт-Петербург: Михаил Юрьевич, когда вы занимались неприличными вещами с Варшавой?!  Москва: Выебу в бою… совсем как в прошлом)  Санкт-Петербург: Михаил Юрьевич, ответьте на личное сообщение!  Москва: :Р  Санкт-Петербург: Михаил Юрьевич, прочитайте личное сообщение сию же секунду! А то можете отменять билеты на самолет на этих выходных.  Курган: Михаил Юрьевич, ответьте на сообщение.  Челябинск: Михаил Юрьевич, ответьте на сообщение Сашки Какашки.  Тула: Михаил Юрьевич, как вы можете? Ответьте же на сообщение!  Хабаровск: Москва, я всегда знал, что ты сволочь. Но не настолько же?! Не отвечаете на сообщения даже!  Казань: А ты меня обвинял, лет так пятьсот назад, что я ревнивая. Эх, Мишка, ответь ты на сообщение.  Уфа: Сеструха дело говорит. А вы, Михаил Юрьевич, ответьте на сообщение.    Екатеринбург: Михаил Юрьевич, так невежливо. Бедного Александра заставлять ждать…   Москва: Ой все. Не могу с вами больше.  Вильгельм рассмеялся от души. Ох, как же они все ему стали очень дороги.  “М, что ты там смеешься?” - спросил Гриша сонно.  “Ничего, просто очень замечательное утро сегодня выдалось.” - Вильгельм ответил, целуя Гришу в макушку. Гриша перевернулся с живота и лег на спину. Калининград быстро написал в чат: А на сообщение ответили? И лег в объятия к Грише. Как же он был счастлив, и с Гришей, и в этой одной большой, сумасшедшей семье. А все остальное обязательно вернется к нему.