больно и странно.

      прогулка в незнакомых местах казалась успокаивающей: никто не способен меня здесь найти. можно кричать, биться в конвульсиях, укорачивать себе жизнь и никто не заметит среди многоквартирных домов в высокие этажи с облезлой краской, чьи внутренние устройства загнивают. они пожирали и поглощали ни на что неспособных жителей, на чьих лицах никогда не проскакивает даже малейшая улыбка или намек на нее, чей мир утратил прежние слова счастья и любовные краски. в небо устремлялись серые облака, затягивали его своим существом. смотреть на еле передвигающиеся небесные кучи являлось интересным на сегодня занятием. дорогу рассекали какие-то автомобили с режущим уши, неприятным звуком, в один момент промчались большие служебные машины. они хуже прежнего прорезали мое мутное видение мира красно-синим блеском, хуже прежнего избили их сирены мои глухие уши. что-то намечалось, но я не мог этого понять. я глядел им вслед и из чистого любопытства решил пройти туда, куда они все заворачивали, все же не ожидая увидеть чего-то чрезвычайно удивительного. — быстрее! помогайте! — различные крики, просившие о помощи доносились с того двора.       огромная лестница надвигалась на последний этаж. тот дом тоже был невероятно большим, с выцветшей краской, потрескавшейся местами. некоторые деревья во дворе, что были посажены много-много лет назад, били своими ветвями в окна. ветер играл между ними и подстрекал на более отчаянные вещи, внезапно проскочила в небе молния, чуть позже прогремел в воздухе гром. люди толпились, плакали, напуганно кричали и о чем-то просили. дети, прежде весело шумевшие и бегавшие, затихли и смотрели ввысь. рабочие в форме, людские толпы вокруг, духота в атмосфере, вызванная скорой грозой, чей-то невыносимый плач. что-то надвигалось, какая-то катастрофа должна была произойти, неопределенное ее предзнаменование появилось, но узнать его, опознать, выявить и увидеть не удавалось. — где? — смотрите, тот парень! — боже, что с ним? он умер?       во мне не было особого любопытства, пока люди, испуганные и бушующие, не протолкнули меня к первым рядам. скорая помощь стояла не так уж и близко к пожарным, отчего им пришлось долго-долго нести мертвого человека, чтобы произвести вскрытие и узнать более подробные сведения о последних часах жизни его. асоциальные вещи никогда не пугали меня, а наоборот, забавляли и возбуждали мой интерес к миру — мне хотелось посмотреть на труп. — ханемия казутора… — вырвалось у меня с уст, как только слова подоспели сделать свой путь от сердца. на него сразу легла тяжелая ноша, причина которой необъяснима. она похожа на булыжник, привязанный к моим плечам или к вязкому кому, подкатившему к горлу.       я сразу узнал этого парня, хотя он и его внешность претерпели много изменений спустя столько лет с нашей последней встречи. та родинка под правым глазом неизменно чернела, его темные и чуток вьющиеся волосы поблескивали местами — таковой была его новая покраска — золотистым оттенком, на шее красовалась татуировка льва. я сразу узнал его неизменно бледное, анемичное лицо, худые руки и ноги, из-за чего в нем можно было увидеть необычайный рост. на этот раз его усталые круги под глазами казались до жути синими, а бледность лица раскрашивалась всеми фиолетовыми оттенками. казутора был одет в черные узкие джинсы и белую майку, поверх которой была накинута иссиня-чёрная рубашка. на майке расползлось кровавое месиво из органов бедного парня. пулевое отверстие. — мой друг… погиб…       обыкновенно я не плакал много, когда мне доводилось видеть гибель близких людей, поскольку какими бы сильными и отчаянными или жалкими и слезливыми не были мольбы дорожившего им человека, он никогда не вернётся — суждено двум любовникам или друзьям будет воссоединиться на небесах, однако в этот раз я удосужился затопить свою персону горячими слезами.       ханемия был хорош, даже ужасно хорош. мы общались с ним со времен младшей школы и были до самого конца, а прервали общение так глупо и так бессмысленно. красивый, умный, заботящийся о близких, внимательный, умелый во всяких сферах, эрудированный, очень влиятельный в определенных кругах, креативный и находчивый — это были его основные характеристики, которые отличили его среди других подростков в старшей школе. много различных девушек тянулось к нему как с просьбой вступить в отношения, так и с просьбой дружить. многим нравилась авторитетность его, чем и он, и я не могли не гордиться: он за себя, а я за компанию, потому что он мой друг.       дружба с ним была непередаваемо приятной, классной, притягательной, имела собственную атмосферу — он предлагал множество интересных и увлекательных вещей, некоторые из которых порой граничили с преступностью, учил странным и необыкновенным вещам, в нем всегда присутствовали радикальные черты: иногда казутора был слишком натянут, а иногда слишком эмоционален; каждый день у него наступает новая фаза, его часто бросало из крайности в другую крайность. в какие-то моменты его даже приходилось удерживать от бестактных, необдуманных, рисковых поступков. но таковую его сторону видел лишь я, потому что только меня считал он самым близким к себе, а для остальных он оставался будущей интеллигенцией японии. только мне он мог так сильно открываться, только при мне он мог быть собой и не думать ни о чем.       наверное, эти «только» и «самый» свели меня с ума. они и вправду действовали как наркотик: чем больше я слышал от ханемии то, что я «единственный», тем больше во мне росла скрытая симпатия к нему, перетекшая в полноценную любовь в старшей школе. мне сносило крышу от его внимания и я стал задумываться: почему так происходит? к осознанию того, что я бисексуал, раз объект моей первой тяжелой любви мужского пола, пришел относительно быстро. я только что употребил слово «тяжелый» в контексте любви потому, что она вызывала у меня более негативного беспокойства, нежели позитивного и романтичного — боязнь потерять друга из-за ориентации каждый раз выходила на новый уровень. страшно было подать намек и навести его на размышления с неблагоприятным исходом.       но время беспрестанно утекало, любовь усиливалась, а разговор не мог больше откладываться. я не мог спокойно продолжать проводить с ним свободное от учебы время, волнения брали верх. пришлось вступить в игру с намеками и взвесив все варианты, действовать.       мы были в компьютерном клубе. знойное лето, выходной день и то маленькое помещение было упоительным спасением для нас. я закончил свою партию раньше друга и попутно с ним разговаривая, встал и решил размяться, ибо каждая моя косточка успела разныться за столь короткое время. — да говори уже, — скучающе протянул он, опершись на один локоть и глядя в экран, где яркие цвета быстро сменяли друг друга, поняв, что в моей речи присутствует смущение, — я холоден и нейтрален ко всему, пока это не принимает неуважительные и радикальные формы по отношению ко мне… каким же ты должен быть? — прости… но ты мне нравишься…       думаю, что на этом рассказ можно прерывать, поскольку мне кошмарно стыдно за последующие события, но ради полноты картины необходимо не утаивать правды.       казутора моментально повернулся ко мне с достаточно странным, но явно не осуждающим видом: — ого! — восторженно воскликнул он, — я не ожидал такого!       у него на лице проскочила удивленная улыбка, а я стоял позади кресла и смущался. он пожирал меня пристальным взглядом, преисполненным радости: — баджи, я очень рад это знать — я не думал, что даже парни могут любить меня! — и ты не перестанешь со мной общаться после такого? — выскочило у меня. — нет, конечно, глупый! — ханемия расхохотался, — но, к твоему сожалению, встречаться с тобой не стану. я не заинтересован в парнях, мы останемся друзьями.       я молча отвернулся от него — из моих глаз брызнули слезы радости. пускай он не любит меня, пускай он отвергнет мое предложение, пускай мои чувства невзаимны — я просто рад его таковой реакции. он же, распереживавшись, окликнул меня: — баджи! ты что, обиделся на меня? ну, ну, не нуж… — да нет, казутора, что ты! — испугавшись того, что мой последний поступок тот принял на свой счет, я обернулся и перебил его, — все в порядке. я просто счастлив, что ты не собираешься…       я остановился, так как понял, что вот-вот хлынет слеза. — да все, все! хватит нежностей и благодарностей! пошли, сыграем еще! — нетерпеливо произнес он тогда.       прошло чудовищно много лет, а я до сих пор помню тот самый день, когда я признался ему. после мне было тяжело, поскольку постоянно казалось, будто перемена в поведении и отношении ко мне есть. но приходилось отбрасывать подобные мысли в сторону и быть веселым, наслаждаться жизнью, пусть это и вводило меня в апатию. в те годы я думал, что страдаю, но теперь могу полноправно заявить, что сейчас стало намного хуже. намного хуже, когда казутора оказался убит.       однако я упустил одну довольно важную деталь — воспоминание о том, как мы перестали быть близки.       я уже упоминал, что мой дорогой друг порой метался в радикальные стороны? ему довелось познакомиться с одной девушкой, — подробности знакомства, увы, мне не знакомы — с которой он быстро сблизился. произошло это на одной из его любимых встреч с некими знакомыми, в последний год старшей школы, никогда не видел ее и имени, кажется, не помню, а может и не знаю. оставалось несколько месяцев до окончания. он говорил, что она очень классная, интересная и похожа на него — и это главная причина его симпатии к ней. я подмечал его влюбленные глаза и немного завидовал, но старался подавлять в себе как и зависть, так и ревность. я, почему-то, чувствовал, что она несет в себе какую-то угрозу: ханемия говорил, что из-за нее он умудряется портить свою посещаемость. я хотел, чтобы утром он шел со мной, но он либо опаздывал, либо вовсе не приходил. может, моя персона уже не очень хорошо помнит те дни и что-то выдумывает… — ты выглядишь измученным. — неправда.

***

      на похоронах друга заметил его мать. ее и без того худое лицо осунулось от стресса, потемнело и словно покрылось новыми морщинами. глаза опухли от слез, но она искала кого-то. я же не знал, что мне делать, находился в полной растерянности. пустота и хочется плакать, но не можется более. склонив голову на колени, я задрожал, прикрыл свои глаза. — почему, казутора? ты убил себя или это кто-то сделал? почему? почему ты не сказал, что у тебя были проблемы? даже если ты меня бросил когда-то, я бы все равно тебе помог…       я охрип, ослеп, устал. теперь и моя жизнь кончена?       вокруг ни единого звука, хотя все рыдают и плачут, вокруг ни единого цвета, хотя небо ярко-голубое. не могу сказать ни слова, пускай язык на месте, а рот не обклеен скотчем. — кейске, это ты? — внезапно прозвучал надо мной знакомый голос.       сразу встав, я робко обнял его мать. она была похожей на казутору. — знаешь, кейске, казутора говорил о тебе. — да? а о чем он говорил? — он сказал, что давно хочет с тобой встретиться, — тут она устало вздохнула, — но никак не может найти твои новые контакты. он хотел, чтобы я напомнила ему поискать их, ведь из-за работы он забывает обо всем. это было где-то за две или три недели… до его гибели.       ее голос дрожал, очевидно, что ей трудно говорить. я ничего ей не говорил, потому что не знал, что следует сказать. слёзы вновь подступали к глазам. — я просто хотела узнать, встретились ли вы или нет. всё-таки, вы друзья детства, не можете же так…       нет, я не должен плакать как от ее слов, так и от своей глупости, нет… — простите… — я поклонился перед ней, как можно искреннее и почтительнее извиняясь. — что уж тут, кейске, извиняться, — из груди женщины вылетел очередной грузный вздох, — да ты и не виноват.       спустя некоторое время мы, еще раз встретив друг друга, присели и она начала рассказывать мне о расследовании. она сказала, что как только приехали законники, то сумели опечатать всю его квартиру, подвергли исследованию каждый миллиметр там. они нашли следы «порошка» в доме, сняли отпечатки пальцев и, помимо отпечатков казуторы, установили чьи-то чужие. они, сопоставив их с теми, что были зарегистрированы в базе данных, вышли на одного парня, что несколько раз задерживался ими: пару раз за кражи домов со взломом, один за попытку изнасилования собственной сестры, после за ношение оружия. полиция арестовала его через три дня, на границе двух городов, и привезла в ближайший участок. шёл длительный допрос, где преступник сознался в том, что убил человека в токио, а заимев проблемы от криминального босса за это, пустился в бега. проверили абсолютно все: выяснилось, что при мужчине были поддельные деньги и незарегистрированное оружие, а в крови присутствуют, опять же, наркотики. суд, приговор, тюрьма — да кажется, что она не исправит его. — мы ждали тело казуторы с экспертизы, чтобы достойно устроить похороны… а потом, когда потребовалось собрать его вещи и выставить квартиру на продажу, я нашла там это, — на этих словах она сделала паузу и вытащила из своей сумки прямоугольную серую коробку. — что это? — горестно любопытствуя спросил я. — его дневник. я думала, что оставлю его себе, но увидев на развороте надпись «посвящаю лучшему другу кейске баджи», решила, что лучше отдать его тебе. я боялась, что мы тебя не найдём и ты не придёшь, но вот, видишь…       я взял из ее рук эту коробку, снял крышку и увидел потрёпанный ежедневник с тигром на обложке. — о… — невольно охнул я, немного воодушевившись, — мы этот блокнот покупали зимой, перед новым годом. я ему его дарил, помню, заранее, поскольку уезжал с родителями в другой город, а вы оставались тут. — да? какая у тебя память…

***

      к вечеру мое сердце совсем разболелось и я, не терпя боли уже, потянулся за лекарством. слёзы, казалось, разъели мое лицо — иначе как объяснить то, что я не чувствовал своих щёк и были они деревянными? голова также раскалывалась и неистовствовала, уставшие ноги подкосились. нужно было пережить эти моменты. хорошо себя подготовив к последующему занятию, пуще прежнего разрыдался. я хотел прочесть дневник. «2004 год, 23 мая. <…> целый день был с баджи, ходили, гуляли по городу. планирую с ним на следующей неделе сходить куда-то еще. <…> коллеги родителей приходили на ужин, сыграл им на пианино несколько пьес. ушли в полном восторге»       видимо, казутора делал заметки не так часто. было что-то наподобие отчетов всего за неделю, две или месяц. оно и понятно: он весьма занятым был, для писательства время редко удавалось выудить. не стану показывать абсолютно все записи, а вставлю лишь те, что посчитаю нужными. все же мне хотелось узнать хоть капельку того, что могло бы пролить свет на годы его жизни. «2006 год, 18 июня. <…> сегодня слонялись по городу, после были в компьютерном клубе. баджи там совершил мне признание в любви. сам я не знаю, что к нему чувствовать. хотел бы, конечно, ответить ему взаимно, но… не знаю»       мое внимание зацепили последние строки: что бы они могли значить? но теперь, когда некогда любимый парень и друг мертв, это не имеет никакого смысла, значения. чтобы больше не вспоминать о чувствах, необходимо было заморозить их, а сейчас они опять оживились, пережив долгую зиму, открыли парадную дверь и подпалили буквально все в моем сердце. этот пожар утихнет явно нескоро.       как я уже смог разобраться, дневник состоял из коротких редких заметок. по этой причине, скорее всего, ханемия смог растянуть жалкую записную книжку на четыре сотни страниц на столько лет. «2007 год, 4 апреля. один достаточно неприятный человек намекает на мою проблематичность. не могу точно сказать, на что он желает намекнуть, однако идея в общих чертах понятна. через знакомых постараюсь узнать о чем он говорил тогда. баджи я ничего не рассказывал — он станет слишком волноваться, выйдет из себя и может натворить бед, если не так поймет суть дела или, еще хуже, примет на свой счет. неприятно, но правда. посмотрим на развитие событий и уже после будем действовать в нужном направлении. главное не переборщить с ложью и не рассказать подробностей больше, чем нужно»       его речь мне не совсем понятна, но кое о чем я смею делать мысленные догадки. быть может, это тот самый переломный момент в его жизни? думаю, стоит прочесть далее, поскольку я могу наткнуться на подробное объяснение. «2007 год, 10 июля. как и ожидал — все из-за него. мне надо было тогда думать головой. нынче пошли проблемы, а он все уклоняется от ответов. в течение следующего месяца постараюсь поймать его, а после дать испытательный срок. мы должны найти компромисс прежде, чем его переманят на другую сторону. это очень нежелательно. баджи говорю, что познакомился с девушкой. описал ее примитивно, надеюсь, что не забуду. он пока негодует»       о, так вот оно что? получается, что мы прервали контакт не из-за проявления его радикальной любви к некой новой спутнице, а из-за проблем. получается, что все это время казутора бежал от проблем, с которыми ему было дико стыдно делиться, а я, несмотря на всю внимательность, ничего ему не сказал. он прятал от меня, своего лучшего друга, эти вещи для того, чтобы я не заимел плохого либо не наделал его. далее казутора повествует: «2007 год, 19 сентября. даже на празднование моего дня рождения в их кругу не объявился. чувствую, что в японии его подавно нет, раз я не могу его найти уже второй месяц. что делать с тем парнем — неизвестно. возможно, он просто очень хорошо скрывается. я устал, сильно устал. денег нигде нет, приходится разрабатывать все новые и новые схемы, опускаться в месиво» «2007 год, 26 ноября. наконец-то я смог поймать его и расспросить обо всем. вины своей не признает, хотя по глазам вижу, что знает абсолютно все, о чем я тогда ему сказал. наши его пока удерживают» «2007 год, 29 ноября. этот тип сбежал. всему святому конец. боюсь представить, что будет, когда они воссоединятся»       ну что же, казутора? почему же ты притих? почему же ты умолк навеки? где твоя великолепная игра на пианино, на гитаре? почему я больше не услышу твоего пения? я больше не прочту ни одной твоей песни, ни одного твоего стиха, не услышу переливающегося голоса, не менее красивого смеха, не узнаю твои новые секреты. ты больше мне ничего не расскажешь, ничего не доверишь, не предложишь сделать что-то вместе, не заступишься за меня, а я больше никогда не заступлюсь за тебя. мы отныне никогда не встретимся вживую, не увижу лица твоего, не посмотрю в глаза твои светло-ореховые. я не скажу тебе «спасибо», не поругаюсь с тобой. мы не придем ко мне домой уставшими поздно вечером, потому что не будем кататься на роликовых коньках и велосипеде весь день, или гулять, побывав в каждой точке города. не будем еще сто лет обсуждать фильм, который мы посмотрели только что в кинотеатре, не включим у тебя на ночевке поганый ужастик. ты уже не посмеешься надо мной, когда я упаду или сделаю глупость. больше никогда.

***

«2010 год, 9 июля. никто не знает, потому что доселе об этом я никому не говорил, но уверен, что это вот-вот произойдет. поскольку у меня остались последние страницы дневника, хочу довести его до конца, чтобы было то, что называют наследием. обычно так именуют вещи позитивные, хорошие, вклады в творчество, науку, но мне гордиться нечем. я прожил свою короткую жизнь в два десятилетия очень жалко, неприемлемо и отвратно. не было ни дня, когда меня не мучали угрызения совести и не навещали суицидальные мысли с того момента, как я повстречал его. не хочу писать его имя здесь, так как не ведаю, каким образом покину я мир этот. хочу лишь, чтоб строки эти остались хоть в чьей-то памяти. 2 апреля 2007 года я был на званом ужине. приглашение пришло ко мне от одного очень известного человека, посему я и доверился той безделушке, а знай я, что все это шоу и розыгрыш, то ни за что бы в свете не решил убивать себя так медленно. приняв приглашение за неделю до собрания, меня предал мой же подчиненный, раскрыв все карты противнику. я это обнаружил только тогда, когда нашел у себя дома наркотики. все сошлось. они хотели подставить меня, подбросив их! прямо сейчас за мной ведут наблюдение из одиннадцати камер в одной комнате. мне очень страшно. моя жизнь похожа на бесконечный кошмар. совсем скоро я буду убит. к большому сожалению, я не могу говорить много информации. от этого зависит моя жизнь последнее чего бы я хотел в этой жизни так это встретиться с баджи я не могу так больше умоляю мне помочь прослушка слежка наблюдение я почти как в тюрьме»       к концу почерк стал отрывистым, неаккуратным, значение небольшого письма терялось, пунктуация перестала быть видной. к концу его жизни записи стали иметь все более депрессивное, усталое содержание. к концу его страдания усилились. жаль, что единственное, что мне остается — жить с чувством вины, ложащейся тяжестью под грудью. жаль, что я никогда не узнаю того, что точно происходило с ним в те дни. не знаю, что мне еще можно делать помимо простого существования. сжечь или выбросить дневник рука не поднималась, но каждый раз перечитывая его, я осознавал, что вина за его непонятную гибель лежит частично на мне. мое сердце ежедневно обливается грустью по тебе, тора.