rays of the sun

      Наступила долгожданная весна. На улице всё так же прохладно, что невольно обнимаешь себя в попытке согреть хрупкое тельце. И сколько бы ты ни надел на себя свитеров, ничего так сильно не согреет, как тепло человеческого тела рядом. Почки на деревьях распускаются так же, как появляется новая жизнь на этот свет. И как бы печально это ни звучало, но какая-то почка умерла, чтобы новая появилась на её месте, ведь так? Не значит ли, что с человеческой жизнью точно так же?       В больнице по-прежнему пахнет антисептиком и лекарствами, появились еле заметные нотки свежести и аромата цветов. Сегодня дышится тяжелее, но в то же время так легко. К чему это?..       Феликс просыпается из-за нехватки воздуха в лёгких. Тянется за своим ингалятором и дышать пытается. Одежда вся мокрая, неприятно липнет к телу, из-за чего прохлада чувствуется сильнее. Он всё чаще стал задыхаться, лёгкие совсем уже не справляются. А ведь ему ещё так и не нашли донора со здоровыми лёгкими. Он не может так быстро уйти. Не сейчас. Не завтра. Не сможет оставить его одного.       Где-то в другой палате в то же время пробуждается брюнет. Ему так же тяжело, как и Феликсу. Голова раскалывается, болит сильнее обычного, а тошнота стремительно подходит. Худая и трясущаяся рука тянется за тазиком под кроватью, и в следующую минуту бедного парня сильно рвёт. Благо его кровать опустили ниже. Внутри всё сжимается, сердце предательски бьётся о кости, по щекам текут горячие слёзы. Больно даже мычать. Больно плакать. Хёнджину было очень больно. На правом запястье — браслет из бисера с цветами и разноцветными камушками. Всё тело вспотело, волосы липли к лицу и шее. Как же было противно. Противно от каждого такого утра.       А ведь пару дней назад всё было прекрасно. Хёнджин рисовал красками какую-то улицу Парижа, на которой он однажды гулял и просто запомнил тот вид, пока Феликс старательно пытался сплести хотя бы один браслетик. Он хотел сделать для него и Хвана парные браслеты. Чтобы когда они умирали, они были всегда рядом.       Ли как котёнок. С того самого момента как Хвана перевели в ту же больницу, где прибывал Феликс, тот от брюнета ни на шаг не отходил. А Хёнджин был и не против. От этого веснушчатого комочка веяло теплом и уютом. Он как снотворное, наркотик, от которого тебе хочется заснуть сладким сном, позабыть обо всём плохом и уйти в свой уютный мирок. Феликс был маленькой тихой гаванью Хёнджина, где у него не болело сердце, головная боль пропадала, как улетевший шарик, а душа покидала тело, становясь мягким облачком.       Рядом с Феликсом Хван забывал о том, что болен. Ли не обращал внимания на то, что в лёгких его был океан, который заставлял захлёбываться. Всё это словно плохой сон, в который они были загнаны.       Сегодня в этот солнечный день они хотели сходить на прогулку. Хёнджину подарили новую камеру, а в саду как раз начали расцветать цветы. Был бы с ними ещё Джисон, его тёплая улыбка и поцелуи в щёчку, игра на гитаре и забавные шутки, его тёплые толстовки, на которых изредка была кошачья шерсть. У Хёнджина на неё аллергия.       Вот только ещё в январе Джисон превратился в сахарный январский снег, унося с собой всё своё тепло, улыбку и ещё один лучик солнца.       Он тоже больше не приходит, лишь изредка присылает открытки с прикреплёнными засушенными цветами. Он не вытерпел потери Джисона, не смог находится там, где были воспоминания о нём. Перед глазами всегда возникал его тёплый и нежный образ.       «От Ли Минхо».       Письмо всегда было одним и тем же. В таком же бежевом конверте с коричневой лентой и засушенными ромашками. «Ему» очень нравились ромашки.       Но утро так тяжело далось обоим. Самым страшным сейчас было получить запрет на прогулки. Такое вполне возможно, но маловероятно.       — Хёнджин. — Аккуратно заходит в палату доктор Бан, стараясь сильно не беспокоить парня своим визитом. В нос сразу ударяет неприятный запах из тазика. А ведь он почти не ел вчера. Разве что съел пудинг и выпил кружечку ромашкового чая. Сам он бледен, прямо как лист бумаги, лежит на спине и руку к шее подставляет, пытаясь нащупать пульс. Всё ещё живой. Точно так же делает и он. — Вижу, что тебе всё так же нехорошо.       Мужчина забирает тазик аккуратно и смывает всю эту гадость в уборной, после чего открывает окно, чтобы проветрить комнату. Ветра не было, да и не так холодно, поэтому парень не должен был заболеть. На белой стене всё так же висели рисунки разных размеров, палитр и тематики. В одном уголке — только что распустившиеся цветы, в другом — мрачные улицы, которые несли за собой печаль и одиночество, а где-то висели портреты. Вот тут изображена медсестра Йеджи, самая улыбчивая и дружелюбная девушка в больнице, которая часто приносила больным что-то вкусненькое. Тут был сам Чан, лечащий врач Хвана, он всегда поддерживал его и помогал, делал всё возможное ради парня и других пациентов. Обнимающаяся парочка Джисона и Минхо. Хан был одним из ярких лучиков света в этой наполненной смертью больнице. На глаза слёзы наворачиваются оттого, что его сердце не справилось. Его доброе сердце остановилось навсегда, заставляя хозяина покинуть этот мир. Оно пыталось, правда. Минхо был его медбратом. Они вдохнули друг в друга новую жизнь… Он уволился после его смерти… А Феликс будто излучал совсем другую ауру. Для Хвана блондин был особенным, его витаминкой «жизнь». Правду ведь говорят, что самые одинокие люди — самые добрые.       — Снотворное, — подаёт хриплый голос брюнет. В горле так сухо и противно, хочется пить. — Обезболивающее. Валерьянка… Ничего не помогает. Хён… — Взгляд свой печальный переводит на Бана, а тот в этих вымученных глазах видит дикую боль. — Мне больно. Я не могу заснуть.       Он знает. Знает, как ему больно и тяжело. Но на четвёртой стадии рака головного мозга уже никакие лекарства толком не помогают. Как бы он ни хотел ему помочь, он не может. Он лишь может каждый раз сидеть рядом с ним и гладить по голове, как заботливый старший брат. А тот всегда плачет, не боясь показывать Чану свои слёзы. И как бы он этого ни желал, слёзы сами скатывались по впалым щекам, принося с собой ещё большую головную боль.       — Мне правда жаль, Джинни, — мягко шепчет Чан, привычно гладя младшего по голове. — Я подвёл тебя. Прости, что не смог помочь…       — Я не виню тебя, Хён… Никого не виню. Я лишь… не хочу, чтобы Ликси узнал. Исполни моё последнее желание. Хён, не говори ему о моём состоянии. Прошу тебя, чтобы никто ему не говорил… — Рукой хватает руку Бана и слабо сжимает её, сил совсем нет.       — Джинни, ты же понимаешь, что так ему будет больнее? Ты хочешь скрывать от него всю правду?       — Хён… Я не хочу, чтобы он провёл последние дни со мной со слезами на глазах, понимаешь? — Он делает небольшую паузу, чтобы перевести дыхание. Ему становится чуть легче, но слабость в теле всё не проходит. Вновь взгляд свой грустный переводит и устало улыбается. — Хочу запомнить его улыбку. Не хочу видеть в его взгляде печаль… Я чувствую. Я потухаю, как потухают светлячки…       Чан видит. Видит, как в глазах его тускнеет тот огонёк жизни. Он как ароматическая свечка, которая излучает собственный манящий аромат, но огонёк которой стремительно тухнет. Только слегка дунь, он потухнет и превратится в дымку. И как бы он ни хотел этого, но не может не исполнить последнюю просьбу парня. Хотя бы это он обязан ему пообещать.       — Я обещаю, Джинни. Он ничего не узнает. — Тот улыбается чуть сильнее, но всё так же вымученно. Скоро все эти мучения закончатся. И ты обретёшь покой, Джинни. Обещаю.

~~~

      — Как сегодня? Стало лучше? — интересуется Чанбин у Ли, параллельно просматривая заметки прошлых дней. Эти пару дней состояние парня было не очень: слизи в лёгких было больше обычного, температура тела повышалась до 38°С. И всё это — последствия операции по замене трубки, которая вот уже несколько дней гноилась. Вся эта мокрота словно затвердевала и превращалась в камень, не давая парню свободно дышать. Наверно, так оно и есть.       — Лишь слегка. Этой ночью я смог нормально поспать, — отвечает блондин, чуть отодвинув маску от лица.       Сейчас у него была послеобеденная процедура — нужно было сделать ингаляцию. На завтраке он почти ничего не съел. Крошка в горло не лезла после столько тяжкого пробуждения. Но зато на обеде Ли смог хорошо и плотно поесть, что не могло не радовать. Смотреть на то, как его исхудавшие щёки становятся чуть больше, настоящее наслаждение. А после вкусного десерта он и вовсе светится, как солнышко. Приятно видеть его счастливым.       — Рад слышать и видеть, что у тебя пошли улучшения.       — Хён. Я могу выйти на улицу сегодня? В саду начали цвести цветы, — с надеждой в голосе интересуется Феликс у старшего. Из-за того, что сейчас он может легко простудиться, трудно куда-то выбраться за пределы больницы, даже окно открыть.       — Ликс.       — Прошу, Хён! Я несколько дней не выходил на улицу. Хочу посмотреть на цветы! — всё продолжал настаивать парень, смотря на медбрата уже почти со слезами на глазах. Ли, как вулкан, легко может прорвать, и польются горячие слёзы. Со хоть и знал это, и не раз на себе испытывал, но сердце у него слишком доброе, и доводить это маленькое чудо до слёз не хотелось. — Прошу, я очень тепло оденусь и буду крайне осторожен! — …Давай только недолго, хорошо? Можешь погулять, но только до вечера. Вечерами сейчас всё ещё прохладно, можешь снова простудиться.       В глазах напротив загорается яркий огонёк счастья и тепла. Феликс прямо сейчас обнял бы старшего, если бы не ингалятор и провода с капельницей. Ему так хотелось вновь прогуляться с Хваном. Говорить с ним обо всём на свете. Обсудить новые отношения между медперсоналом и пациентами. Подержать брюнета за руку, пытаясь так согреться. Ему вечно холодно, словно каждый день — суровая зима, когда с Хёнджином наступает вечное лето. Хочет вновь увидеть его старые и новые рисунки, нарисованные карандашами и масляными красками. Его футболки часто в пятнах от краски, лицо, руки, шея. Он такой неаккуратный, но такой очаровательный и притягательный.       Он скучает…

~~~

      Им не соврали. Цветы и впрямь начали расцветать. Возможно, именно в тот самый момент, когда появился первый бутон, на этот свет пришла новая душа, вставая на место умершей. И с каждым разом бутон рождается всё прекраснее и прекраснее.       На Феликсе был нетолстый свитер и тёплая толстовка, которую однажды ему отдал Хван, стараясь согреть младшего и спрятать от суровой зимы в декабре. Его запах уже давно испарился. Вещь впитала в себя нежный аромат солнца. На Хёнджине же были толстовка, джинсовка и тёплые спортивные штаны, что скрывали похудевшие длинные ноги, хотя Ли был почти в таких же. Даже солнце выглянуло, чтобы согреть две несчастные души.       Плёнка на камеру была словно постаревшей и пожелтевшей из-за времени. Но её это не портило, как раз наоборот. Она смогла запечатлеть столько счастливых моментов одного дня, создавая при этом тот самый уют, который чувствуешь в этот момент времени.       И не чувствует Хван, как голова его продолжает болеть. Не замечает того, что слабость в теле всё продолжает расти. Не видит того, что взгляд его плывёт. Не обращает на всё это внимание, потому что Феликс рядом. Он держится только из-за него. Продолжает трезво стоять на ногах, несмотря на то что они предательски трясутся. Пока Ли не видит, брюнета шатает. Координация нарушается. Он часто оговаривается, не может сказать того, что хочет. У него просто не получается. Он каждый божий день молится о том, чтобы память его не стёрлась. И каждый раз он готов заплакать от счастья, что этого не происходит. Он не сможет выдержать этого. Не может забыть его.       Он счастлив уже оттого, что может видеть счастливую улыбку на лице Ли. Наслаждаться его прикосновениями и нежными объятиями, слушать его волшебный голос и забываться. Просто любит находиться рядом. И он бы с удовольствием сейчас заснул. Правда.       Ему так сильно хочется спать.

~~~

      — ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ОН ЗАДЫХАЕТСЯ! — кричит изо всех сил Хван, привлекая к себе внимание персонала. Его трясёт, ему страшно. Страшно за его жизнь.       Всё было так хорошо. Они сидели в комнате Ли, перебирали свои драгоценные сокровища и фотографии, вспоминая счастливые моменты с ними, вновь и вновь перечитывали письма Минхо и думали о содержании ответного письма. В комнате было так спокойно, уютно. Ликс расположился на плече Хёнджина, пока тот гладил светлую макушку. От него пахло зефиром.       Всё было прекрасно. Пока брюнет не услышал хриплое дыхание рядом. Ему начало не хватать воздуха. А потом…       Что-то пошло не так. Почему?..       Он закашлял кровью.       Далее Хван всё видел расплывчато. Не помнит, как часто нажимал на красную кнопку срочного вызова и звал на помощь. Не помнит, как Феликса увозили в операционную. Не помнит того, как его окутала темнота, а тело стало тяжелее. Весь мир потемнел. Он потерял сознание. Его тело не смогло справиться.       Началась настоящая суматоха. В лёгких одного прорастали цветы, делая ему больно и не давая свободно дышать. Он плакал, звал на помощь, но голоса не было слышно. Он боялся. Он не хотел умирать.       «Я не готов сегодня умирать».

~~~

      Тело словно парализовало. Ощущения такие, как во время сонного паралича. В комнате стоит такой мрак — хоть глаз выколи. Хван знал, что это за комната, где он сейчас лежал. Но почему? Почему тут так холодно и страшно? Почему она наполнилась плохой энергетикой, а тени в углу такие склизкие, прямо как смола? Только дотронься, и она поглотит тебя, затянет в пучину мрака.       Он был в комнате Феликса. Это точно была его комната. На столе лежит джойстик и красная игровая приставка — он настоящий игроман. На стене напротив кровати висела доска воспоминаний, что была уже переполнена фотографиями и рисунками. Он даже вешал фенечки и брелки, которые ему подарили детишки с их отделения. Одно из писем Минхо. Фотографии Джисона, где он мирно спал в объятиях Минхо. Доктор Бан с медсестрой Йеджи, что о чём-то разговаривали и при этом звонко смеялись, — он слышал их, видел. Милый паренёк, что был так похож на лисёнка, когда улыбался. Его звали Чонин. Ночь забрала Яна незадолго до его дня рождения. Ему могло исполниться семнадцать. Горло сжигало так, словно там был настоящий лесной пожар. Был там тихий парень, что всегда сидел на одном и том же месте в холле и читал книжки. Это были книги разного жанра и авторов, ему это было не так важно. Он подписывал их своими инициалами: «К.С.» Место его не так давно опустело. Теперь оно было холодным, книги там больше не лежали, а запах кедра уже почти выветрился.       Не заметил Хван, как в тесном углу что-то шевельнулось. Возможно, это был теневой человек, может, чёрная кошка, что смогла пробраться в палату через окно. Феликс любил котов, но из-за Хвана постоянно чистил от шерсти свою одежду и в палату не заносил.       Снова движения. Тень человека становилась всё чётче и чётче, приближалась к кровати, где прямо сейчас лежал Хёнджин, и пошевелиться не мог. Глаза горят красным, как самые настоящие рубины. Только в них был один мрак и холод, они не несли ничего хорошего. Он боялся. Сильно боялся. Тёмные склизкие руки тянулись к его шее, пальцы обмотались вокруг, создавая что-то похожее на верёвку. Тень начала душить его, перекрывать доступ к кислороду. Хван хотел бы вцепиться в руки и убрать их от своей шеи, хотел бы зарыться в одеяло и спрятаться от ночных тварей, как это было в детстве. Хотел бы прямо сейчас заплакать, как младенец, и звать к себе маму. Что угодно, лишь бы не умирать от ночного чудовища.       — Джин… — Где-то вдалеке слышался знакомый мягкий тембр. Где он его раньше слышал? Не помнит. — Джинни. — Его зовут из реального мира. Так это не суровая реальность. То, где его душило чудище, было сном? Почему он казался таким реальным? — Джинни! — Уже чётче было слышно, как его зовёт парень. Мужчина.       — Хё…н… — Говорить тяжело, невероятно тяжело. Он вспомнил. Это Чан звал его, звал несколько раз. Почему он сразу не узнал его?.. — Хё…н…       Тело было парализовано точно так же, как и во сне. Он лежал в своей комнате, в своей родной кровати; подушка пахла солнышком. Но ему так несолнечно. Так… больно. Ему невыносимо больно. Почему голова настолько сильно болит, а каждая косточка готова сломаться, будто на неё скинули груду камней? Больно. Если бы тело его могло двигаться, он подошёл к стене и стал биться об неё головой. И неважно, что так он сделает ещё хуже. Он не хочет терпеть эту головную боль. Выцарапал бы всю свою кожу, заглушая так всю остальную боль, заглушая внутреннюю боль души.       Он мычит. В уголках глаз скопилась солёная жидкость, что так предательски скатывается по щеке вниз, задевая чуть посиневшие пухлые губы. Почему ему настолько сильно больно, что лучше уж умереть, чем терпеть всю эту боль.       — Хё…н… Мне… боль…но. Хён… — мычит Хван, утыкаясь лицом в подушку. Запах солнца не помогает. Ему всё так же невыносимо больно. — Больно… Хё…н. Помо…ги. Прошу… Хё-ённ, — голос становится чуть громче, а мольбы Хвана продолжаются. Он знает, что обезболивающие ему уже не помогают, но уже всё равно, что ему вколят. Его всё равно не спасти. Это конец. — Хё-ё-ён-н… Прошу. Помоги!       — Джинни. Я…       — Прошу!.. Дай в…сё, что уго…дно… Прошу. Дай! Мне всё ра…вно!..       — Джинни.       — ХЁН. МНЕ БОЛЬНО! БОЛЬНО! БОЛЬНО! ПРОШУ, ВКОЛИ ХОТЬ ЧТО-ТО! — брюнет кричит, мычит вымученно, горячие слёзы всё не прекращают свой поток, как водосточную трубу прорвало. Кажется, у него лихорадка… Он весь мокрый, одежда прилипла к телу, как и волосы липнут к лицу, забираясь в покрасневшие глаза. Всё плывёт. Это напоминает момент, когда ты открываешь глаза под водой. Резко в ушах раздаётся звон, из-за которого Хёнджин кричит громче: — ХЁ-ЁН!       Чан не может смотреть на его мучения. Не может. Он не заслужил их. Он не должен так сильно мучиться. По щеке стекает горькая слеза, что падает на белоснежный халат. Этот добрый мальчик ведь недолго был у них… Всего лишь год. А он до сих пор не прокатал его на машине, как обещал. Ему ведь только девятнадцать. Почему смерть забирает самых молодых и светлых людей?..       — Йеджи! — кричит в коридор Чан, привлекая внимание девушки, что стояла на посту и глазом боялась моргнуть. — Неси опиоиды! БЫСТРО! — Она так и подрывается с места, несясь в комнату с препаратами и ища подходящие. Она почти ничего не видит из-за слёз, что так предательски идут. Почему эти двое… Слишком рано. Они должны были пожить ещё немного. Хотя бы год.       — Успокойся. — На женские руки ложится мужская рука, что сжимает их и отводит в сторону. А её руки трясутся, сильно трясутся. Чанбин находит нужные опиоиды и направляется к выходу. — Тебе нужно отдохнуть, я заменю тебя. — И испаряется, слышно лишь его быстрые шаги. Он спешит к доктору Бану, чтобы тот вколол обезболивающее Хвану. Очень сильное.       Чан не хотел колоть его. Очень не хотел. Но ситуация безвыходная. Он видит. Хёнджину осталось совсем немного.       — Прости. — И колит Хвану сильный наркотик. Ему нужно отдохнуть.

~~~

      Утро следующего дня. Так хорошо и спокойно. Необычно тихо и слегка прохладно. Окно в комнате открыто, чувствуется весенний прохладный ветерок. Так приятно. Перед глазами всё ещё плывёт, но боли не чувствуется.       — Джинни. — Слышится всё тот же голос рядом. Он уставший, сонный, но такой родной, отцовский. Хван поворачивает голову медленно в сторону Чана, смотрит потускневшим взглядом на него, а у мужчины сердце колет. — Джинни, тебе не больно?       Не больно ли… Да. Ему не больно. Ему легко и хорошо. Ощущается настоящая эйфория. Почему, когда ему кололи что-то другое, такого эффекта не наблюдалось? А впрочем… Сейчас это не так важно, так ведь? Хёнджин слабо улыбается. Улыбка такая ленивая, но искренняя. Наполнена болью, страданиями.       — Да… Небольно.       — Джинни, я вколол тебе сильный наркотик. Я не хотел колоть тебе его, чтобы не возникло привыкания. Но до того момента у тебя не было таких болей… Боли не будет ещё пару часов, может, часа два. — Чан сказал бы ещё что-то, но видит, как брюнет хочет что-то сказать, слабо шевеля своими губами.       — Ликси… он… Что он?       — Мы смогли откачать его. Но это бы не помогло, его лёгкие уже не могли нормально функционировать. Он мог в любой момент начать задыхаться. — Он осторожен в своих словах, смотрит на реакцию Хвана. Он видит, что тот переживает, но взгляд его всё такой же потерянный. — Джинни. Ему привезли новые лёгкие.       — Лёгкие… Правда? — Он словно ожил после слов о новых лёгких для Ли. Он правда дорожит им больше, чем своей жизнью. — Он… в порядке?       — Да, Джинни. — Мужская рука гладит ласково тёмные волосы. Ему хочется позаботиться о парне, подарить ему всё тепло, что у него есть. Он такой драгоценный, такой хрупкий. Совсем не думает о себе. — Он полностью в порядке. Новые лёгкие прижились. Он сможет жить.       — Жить, — мечтательно и так легко повторяет брюнет. Если прислушаться, то можно услышать, как парень словно мурлычет. Ему так приятно от прикосновений старшего. Чувствует уют, что он дома. — Жить. Это хорошо.       Его солнце будет и дальше жить. Это ведь так прекрасно, правда? Одно печалит. Многие его друзья и знакомые давно ушли либо уйдут на тот свет, а он всё ещё будет жить. Это тяжело. Тяжело наблюдать за смертью близких. Сегодня он покинет его. Хёнджин уходит. Ему хочется спать… Очень хочется спать. Хочет увидеть его.       — Хён. Можно… к нему? Пожалуйста.       Он просит искренне, почти плача, потому что боится отказа. Если увидит его лицо, его ясные веснушки и тёплую улыбку, подержит его крохотную ладошку, дотронется до его щёк. Хочется увидеть его в последний раз. Всего раз…       Чан не в силах отказать ему в такой просьбе. Он не рассказал Ли о состоянии брюнета, никто не сказал. Он хочет помочь Хёнджину спокойно покинуть этот мир. Чтобы он не мучился. Чтобы не осталось при нём неисполненных желаний.       — Хорошо. Я отведу тебя.       Чан вместе с Чанбином взяли Хвана по обе стороны. Он не мог сам идти — слишком тяжело. Легче всего было посадить его в специальное кресло и отвести в нужную палату. Они шли не спеша. Ноги парня были укрыты тёплым пледом. Это был клетчатый плед Хана, он сам его отдал. На правой руке всё так же без изменений свисал браслет. На посту стояла Наён, к которой возвращается Чанбин. У них сегодня смена.       Спать хочется всё сильнее.       Они подъехали к той самой комнате, в которой прямо сейчас лежит его солнце. Лежит и не двигается, лишь дышит легко новыми лёгкими, видит чистые и яркие сны. Хёнджин так счастлив. Счастлив знать, что его солнце в порядке. Он жив и дышит.       В комнате тихо, слышно лишь пищание оборудования и еле различимое дыхание парня. Сегодня выглянуло солнце. Оно освещает палату тёплым светом, лучи падают на веснушчатое личико, пытаясь согреть бедное дитя. На его лице умиротворение.       — Я оставлю вас. Буду стоять за дверью и ждать. Позови меня, хорошо? — В ответ брюнет кивает.       — Спасибо. Хён… Спасибо за всё. — Выглядит так, словно он прощается с ним. Так оно и есть. — Передай Йеджи мой последний рисунок. Он ей… так понравился. Ты можешь забрать… что захочешь. Возьми что-нибудь. Хорошо? — Он хочет, чтобы родные ему люди забрали что-то из его вещей на память, чтобы они не забывали его.       — …Хорошо. Хорошо. — Чан быстро скрывается за дверью, вырисовывая образ Хёнджина у себя в памяти. Он не хочет забыть его. Никогда не забудет своего дорогого пациента, Джинни. Кажется… В этот раз он не сможет сдержать своих слёз. Он плачет. Тихо. Но так болезненно.       Они остались вдвоём. В тихой плате. Он всё ещё спит, но дышит глубоко. Как давно он так не дышал. Что он сейчас видит? Видит ли то пшеничное поле, на котором так мечтал побывать? Видит ли чистое голубое море, в котором любил мочить ноги и наблюдать уходящее солнце? А может, просто плывёт по небу, превратившись в мягкое облачко ваты.       Много всего хочется сказать и спросить, но сил так не хватает. Но так хочется.       — Ликси. Ты ведь… в порядке? Мне сейчас так хорошо, Ликси. Мне не больно… Я так рад. Ты сможешь жить. Ради меня — насладись этим временем. Насладись им сполна, хорошо? Продолжай плести браслетики. Фотографируй счастливые моменты… Как мы это делали с тобой. Прошу, не плачь. Улыбайся. Улыбайся и не грусти по пустякам, ладно? Но, Ликси… Никогда. Хорошо? Никогда не забывай меня. — Слёзы вновь предательски обжигают щёки. — Ликси. Всегда помни меня. Я не хочу исчезать… Не хочу. — Рука тянется к крохотной ладошке Ли и сжимает её. Тёплый. Такой тёплый. — Я так сильно люблю тебя, моё солнышко. Живи счастливо, Ликси. — Собирает последние крупицы своих сил, тянется ближе к парню и оставляет тёплый нежный поцелуй на веснушчатой щеке.       Сейчас он правда счастлив. Очень… счастлив.       — Джи…нни, — раздаётся тихий голос паренька. Кажется, проснулся. — Джинни…       — Тише, солнце. — Гладит по волосам нежно Хван и смотрит ласково в глаза светлые. — Всё хорошо. Засыпай… Я буду тут.       — Правда? — Блондину кажется, что это всё — лишь прекрасный сон.       — Правда, Ликси. Я буду тут.       — Правда… — всё не верится блондину. На крохотном лице появляется нежная улыбка, прямо как лучик солнца. — Правда… Джинни. Люблю. Джинни. Очень… люб…лю. — Медленно закрывает глаза и погружается в глубокий счастливый сон.       — Я тоже. — На их ладони упала последняя слеза. — Я тоже, солнце.       Голова Хвана аккуратно падает на кровать, чтобы не разбудить Феликса. Ему так хочется спать. Теперь он может заснуть. Может закрыть глаза и полностью расслабиться. Больше его ничего не держит. Его солнце рядом. Он услышал его голос, увидел его мягкую улыбку. Когда Хёнджин закрывал глаза, он видел Джисона. Он стоял рядышком. Гладил Хвана по голове. Тихо шептал ему на ушко: «Не бойся, Джинни. Я буду рядом… Засыпай». И он засыпает.       Засыпает вечным сном. Рядом со своим солнцем.       «Живи счастливо, Ликси».