Настоящий Феликс

Стрэй Кидс привыкли к Феликсу. Феликс очень тактильный. При любой возможности парень будет хвататься за тебя, если знает, что ты его не оттолкнёшь. И все к этому привыкли. Феликс очень жизнерадостный. Улыбается широко так, ярко. Слишком мило. И все к этому привыкли. Феликс очень энергичный. Постоянно в движении, без дела не сидит. Чуть что предлагает помощь и варианты проведения хорошего вечера. И все к этому привыкли. Феликс очень разговорчивый. Болтливый на столько, что Хёнджин научился его не слушать в определённые моменты. Любит говорить и делиться впечатлениями. И все к этому привыкли. Но почему же сейчас он сидит на диване в наушниках, смотрит в пустоту не моргая уже минуту, и игнорирует всё что происходит? Почему сейчас он целыми днями сидит в комнате и не общается с мемберами? Почему сейчас он не улыбается, не смеётся, не подходит и не тянет твоё имя, обнимая со спины? Почему не прикасается? Почему Феликс перестал быть тем Феликсом, к которому все привыкли? Все заметили что-то не ладное. Все не понимали что происходит. Все думали подождать, не мешать или лезть. Хотели лишь ждать пока тот сам всё расскажет. Все, кроме Чанбина. Потому что Чанбин думал иначе. Чанбин не хотел думать как все, и не думал. Он просто подошёл к двери комнаты Феликса и постучал. Тихо, но слышно. И дверь открыл не тот, кого ждали. Не хозяин комнаты, а кто-то другой. Не Феликс, а кто-то мёртвый. Кто-то, чьё желание жить испарилось; кто-то, кто не мог вздохнуть без прилива боли и страданий; кто-то, кто нуждался в помощи от близкого. И Чанбин сам для себя решил, что тот, кто стоит прямо перед ним, нуждается в нём. - Ён Бок? Тихо зовёт Чанбин. Потому что боится навредить или спугнуть. Сзади было темно. Свет, видимо, стал редким гостем. И Чанбин волнуется. Видит синяки под карими глазами. Видит, как Феликс из под длинных ресниц смотрит устало. Глазные яблоки красные. И сердце Чанбина дёргается, дышать сложнее становится. Страх переполняет. - Да...? Мурашки бегут вдоль позвоночника, потому что голос не звучит как человеческий. Он низкий, хриплый, дрожащий. Такой, словно говоришь с тем, кого пытали долгие годы подряд моря голодом. А про голод Чанбин и не задумывается. Потому что Феликса на кухне не видели уже который день. - Могу я зайти? Чанбин смотрит в глаза, которые сщурины от давно не попадающих в него лучей света. Те выглядят замучено, смотрят в ответ задумчиво. Чанбин боится, что его не пустят ближе, чем сейчас. Боится что не сможет сделать нечего для Феликса. Боится и сжимает кулаки. - Да... да, конечно... Хрипит успокаивающий ответ блондин, и отходит тяжело, будто ног не чувствует. Открывает дверь чуть больше. И Чанбин быстро скользит вглубь в темноту, потому что всё ещё боится, что он передумает. Он садится на кровать младшего, которая была помята. Чанбин был уверен, что на этой кровати Феликс и лежал все эти дни. И для Феликса она стала родной. Может быть стала ближе, чем все мемберы. Потому что она знает больше, чем все они. И видела больше. Слышит все переживания. Всю боль. Чанбин знает, поэтому кидает взгляд на Феликса. Вдруг прогонят. Но не прогоняют. Лишь медленно присаживаются рядом. Чанбину больно видеть Феликса таким. Больно смотреть на то, как тот напряжён. Больно, когда видит как тело дёргается от нервозности. Очень больно, потому что Феликсу страшно, он не знает что делать и боится. Слишком больно, когда вспоминает Феликса прежнего, настоящего. Такого, каким он был постоянно. - Феликс. Снова зовёт Чанбин аккуратно, но слишком резко для недавней тишины. Поэтому Феликс вздрагивает, переносит свой тяжёлый взгляд с пола на старшего, сжимает одеяло под ладонями возле коленей. Лица почти не видно под светлыми волнистыми прядями. - Я включу свет, ты не возражаешь? Только ночник. Феликс кивает, пока Чанбин, мысленно ударяя себя в пятьсотый раз за испуганного младшего, включает ночник на тумбочке. Комната немного освещается тёплым жёлтым оттенком, давая увидеть лицо мученика. А сердце Чанбина сжимается до невозможного от таких пустых стёкл вместо глаз. Вместо шоколадных глубоких глаз, что были раньше. Что были у настоящего Феликса. И этими стёклышками он смотрит во всё ту же пустоту, куда-то в сторону лампы. Чанбину больно, и он не может себе представить то, на сколько больно его донсену. - Чанбини хён... Голос, всё такой же хриплый и безжизненный, зовёт на помощь и дёргается. Феликс трещит изнутри. Ломается. - Чанбини хён... Голос дрожит сильнее. Чанбин пытается заглянуть в спрятанные под ресницами глаза. Феликс поднимает свой опусташённый взгляд. И Чанбин видит блики на свету. Потому что глаза сырые. Красные и сырые. И Чанбину кажется, что Феликс за всё время плачет впервые. У Чанбина в горле ком, а дышать стало ещё сложнее. - Я тут, Ликси... Шепчет он, а ресницы Феликса трясуться. Он медленно, будто без сил, пододвигается к старшему. Кровать скрипит. Чанбин нервозно быстро пододвигается в ответ, и замирает. Потому что это могло быть слишком для умирающего морально Феликса. Но всё было в порядке. Потому что Феликс прижимается, хватается за Чанбина как может, на сколько сил хватает. Держится как за спасательный круг. Ему страшно. Очень страшно. Он боится себя, боится того, что с ним происходит, не хочет здесь находится. А Чанбину страшно за Феликса. И они оба прижимаются, оба сжимают друг друга, потому что боятся. И чем больше Феликс плачет, чем больше он утыкается носом в плечо Чанбина, тем легче становится. Все раны, что медленно появлялись за всё это время, так же медленно, но верно, заживают. Стягиваются. - Чанбини хён... я устал... Плачет, еле выговаривает, трясётся в руках, которые помогают держаться. Помогают жить. - Всё в порядке, я рядом. Голос сверху подрагивает в ответ у уха. Тёплым воздухом греет. И Феликсу впервые за долгое время хорошо. Тепло. Комфортно. - Я тут, Ликси. А матрас снова скрипит, потому что оба прижимаются ещё ближе. Нога Феликса медленно ложится между ног Чанбина. А звуки слёз становятся тише. Нервное дыхание, сорванное из-за этих самых слёз, каждый раз врезается в шею старшего. Сырые глаза Чанбин игнорирует, не вытирает, от чего из глаз стекает накопившаяся слеза. А ему плевать, потому что Феликсу плохо. И он ему нужен. Тот, кто поддержит, тот, кто выслушает. - Бини.... У Чанбина вновь мурашки по всему телу. Он комкает потную ткань на спине сильнее, ждя когда Феликс сможет сказать. Выговориться. Откроет то, что скрывал. - Я постоянно... постоянно радостный, и я... я думал, что так и должно быть... Голос вновь дёргается, хоть Феликс и пытался его контролировать. Ладони медленно падают со спины Чанбина на его бока, сильнее притягивая. Он рвано вдыхает запах старшего с ключиц. Обвивает руками всё приятное тело напротив. - Думал, что ничего не будет если... если буду держать в себе... в себе, и... я правда не хотел всего этого, мне... Он трётся носом о шею, поднимает голову и смотрит в сырые глаза напротив. Смотрит, ныряет в такие сочувствующие и живые глаза. Они горят волнением, будто состоят из всего светлого на свете. Губы дёргаются, а лицо всё в слезах. - Мне правда жаль, хён, жаль. Я не хотел навредить вам, держал в себе...но я... что-то пошло не так, и я не хотел появляться у вас на глазах чтоб не волновать, чтобы вы не волновались, не видели меня таким ужасным, не боялись, чтобы... Чанбин медленно, аккуратно целует Феликса. Нежно на сколько это возможно, потому что страшно. Оттолкнёт, ударит. Он всё испортил. Всё испортил, Феликсу и так плохо. А Феликс расслабляется за всё время, что был рядом. За всё время, что медленно умирал внутри. За всё это время наконец почувствал, что может это сделать - расслабиться. Поэтому, когда Чанбин отстраняется плавно, смотрит всё так же сырыми глазами в красные напротив, Феликс целует снова. Притягивает за шею двумя руками. Целует с благодарностью за всё. Потому что ему помогли. Потому что помогли выйти из всего, что накопилось. Помогли не утонуть. Вновь отстраняются, смотрят друг другу в глаза. Чанбин пробегает взглядом по губам, возвращается к ресницам. А из глаз Феликса снова стекает слеза. Чанбин ловит её на веснушках. Таких ярких. Ярких каким был Феликс. - Ты не ужасен. Чанбин рассматривает лицо Феликса, и душа мурлыкает, греется. - Ты сейчас прекрасен, потому что настоящий. И только сейчас Чанбин осознал, что тот Феликс был не настоящим. Всё было наоборот. Яркий и жизнерадостный Феликс, всегда улыбающийся Феликс был не настоящим. Эта была часть его настоящего. А вторая часть, что так долго таилась внутри, прямо сейчас была перед Чанбином. Открытая, честная. Чанбин усмехается. Улыбается широко, стирая и свои слёзы. Улыбается, потому что знает, что после этого Феликс не посмеет скрыть себя. Не будет держать внутри, сжимая и засовывая глубже, подальше. Знает, что будет собой, раскрытым и живым. Знает. И так и происходит. Поэтому стрэй привыкают к нему настоящему. К нему всему, а не лишь к одной стороне. А Феликсу понадобится ещё много времени и поцелуев Чанбина, чтоб чувствать себя как прежде.