Сукин сын

      Чимин щипает палочками рамен — упругий, едва разбухший, желудок жалобно липнет к диафрагме, соблазняясь запахом. Солнце рыжеет над зеркальной гладью озера, заливая бархатно-алым верхушки деревьев. Переменчивый летний зной растворяется в воздухе, за голые икры и предплечья цепляются напоенные влагой москиты; коллеги чуть поодаль, на площадке для гриля, уже готовят ужин.       Лучшее утро — оно в шесть вечера.       Чимин всасывает кудрявую массу горячих углеводов, проглатывая драгоценный момент умиротворения и тишины, удовлетворенно кряхтит и утирает салфеткой побежавший от остроты нос. Обоняние различает сложно сплетенные ароматы: шипящий на углях жир, лук, чеснок, жареное мясо. В паре метров длинный стол под открытым небом, за таким же сидит и он, у самой кромки плавного серпа берега, к которому постепенно стягиваются подростки из соседнего гостевого дома.       Чимин хмурится с явной тенью недовольства на лице. Момент спокойствия безвозвратно потерян, по безмятежной поверхности спрятанного в лесу озера дребезжит чужеродный гул из музыки и голосов. Нежеланные соседи разбирают пакеты с продуктами: рамен, закуски, алкоголь — ничего серьезного. Чимин восседает на деревянной скамье, прижав к себе босую ногу, ковыряется палочками в контейнере с кимчи, невольно вникая в болтовню подростков. Длинный парень в красной футболке ву-танг клан, его не переслушаешь, хватает двух минут гнусавого, едва сломавшегося голоса, чтобы раздраженно обратить очи к небу. Трудный возраст, Чимин находит всех подростков неприятными: угревая сыпь, истерики, кризис ориентации, гормоны, поиск себя. Он невозмутимо доедает свой вечерний завтрак, пока поклонник ву-танг клана треплется о женском супчике и меховых бургерах. Маленький агрессивный самец, такому хоть раз необходимо подкорректировать прикус в профилактических целях, жаль, Чимину до него дела нет. За столом озабоченного самца семеро парней и четыре девчонки, в общем гомоне расслышать конкретно одного человека невозможно. Единственные тезисы, выхваченные любопытными ушами Чимина: запах устриц, мясные пирожки, сомнительные заявления о былых секс-победах. Человекообразные, способные символически мыслить — все правильно. Любитель устриц притягивает к себе поближе подружку: за шею, удушающим захватом локтя, слюняво чмокает в щеку. Все девчонки за его столом украдкой посматривают на расслабленного, непринужденно-меланхоличного Чимина, что хрустит кимчи с исключительно надменным видом. Все, включая ту, что находится в плену. Четыре девчонки и парень, одетый во все черное, который, несмотря на косую челку по самый нос, выглядит как капитан всех школьных команд по всем видам спорта. У него проколоты губа и бровь, он неотрывно и мрачно таращится в жующий рот Чимина, претенциозно и с вызовом, будто тот украл и ест его еду.       Человека в тридцати годах такой интенсив звуков и взглядов утомляет, человек в тридцати годах прибирает за собой мусор и деловито чвокает резиновыми шлепанцами в сторону своего гостевого дома.       Перед ночным ужином коллектив Чимина решает привнести в пассивный отдых на природе хоть какое-то разнообразие и сыграть в футбол на общей спортивной площадке. Кому-то в голову приходит идея пригласить на дружеский матч подростков, которые вроде как уже не подростки — выпустились из школы в этом году, а теперь приехали провести последнее лето вместе. Чимин аккуратно шнурует кроссовки, заправляет под кепку отросшие черные волосы, другие мужчины из его команды сосредоточенно хрустят суставами и растряхивают заросшие холестерином сосуды, готовясь к схватке с молодняком, откуда-то навевает мазью с экстрактом гинкго билоба.       Бан Шихек, их уважаемый генеральный директор, он как черная дыра, способная впитать в себя любые бюджеты и тонкацу, без каких либо шансов для них вырваться обратно. Тимбилдинг для него основа успешной и эффективной работы в офисе, он устраивает их коллективу трехдневный глэмпинг каждый июль и никогда не присоединяется к веселью сам. Так они и отдыхают: посменно готовят на гриле спонсированное начальством мясо, утилизируют в промышленных масштабах соджу, страдают от похмелья, копировать-вставить, далее по кругу.       Вчерашние школьники не воспринимают всерьез грядущую схватку с аджосси, им не до этого, у них вообще сейчас все так нервно и плаксиво: друзья навек разлетаются по разным странам и городам, страх неизвестности, страх будущего, новых знакомств, нелегко быть восемнадцатилетним. Не жизнь, а греческая трагедия. Девчонки в кучке шушукаются о своем, дегустатор меховых бургеров курит с друзьями, а угрюмый челкарь отжимается от деревянной скамьи, вдали ото всех. Он держится обособленно от своей компании, но на футбольной площадке оказывается неплохим командным игроком. Крикливые аджосси-менеджеры не такие уж и безнадежные, какими кажутся на первый взгляд, во многом благодаря юркому Чимину, футбол — его стихия, поэтому игра затягивается до тех пор, пока не становится совсем темно.       Мальчик-челкарь резкий и непредсказуемый, тяжелый, как боевой снаряд, при желании запросто может сбить с ног так крепко, что вплоть до летального исхода. Очень впечатляющая молодая особь. Чимин вихляет по полю, азартно толкая вперед быстрый мяч, напрямую к чужим воротам, пока в затылок ему дышит разъяренный корридой юный бык. Пару раз они сталкиваются так, что дух вышибает из легких, и это воистину сокрушительно — у Чимина незамедлительно распускается несколько саднящих синяков на плече и икрах. Бычок виновато сопит большим носом и скомкано извиняется, удивительно робкий и вежливый.       Выпускников приглашают присоединиться к ужину, начальник эйчар-отдела Мин Юнги говорит, что нельзя так много пить и совсем не есть горячего. У него мягкое сердце, а у корпорации еды хватит на всех, потому что господин Бан и его бездонный бюджет может позволить им позаботиться и о своих и о чужих детях. Мин Юнги умеет распоряжаться деньгами господина Бана.       Чимин набрасывает на плечи теплый кардиган и опрыскивает ноги в шортах средством от комаров, он поджаривает маршмеллоу на палочке, мило беседуя с главным бухгалтером Ким Сокджином. Тот присаживается перед костром, лелея в охапке целый выводок батата, Мин Юнги опускается на корточки следом, и хруст его коленей слышно даже по ту сторону океана. Батат, запеченный в фольге на углях общими усилиями хенов — незабываемый хайлайт их отдыха на лоне природы.       Смущенные активной взрослой компанией выпускники скромно переговариваются рядом с грилем, преградив путь к холодильнику с напитками. Помочь с приготовлением общего стола запрягают только девочек, потому что мизогиния в консервативном коллективе их корпорации абсолютно неискоренима. Чимин скалой шагает напрямую к живительным полулитрам темного крепкого, заставляя бывших школьников покорно разойтись в разные стороны. Школьники, к слову, все как на подбор: рослые и широкоплечие, сплошное загляденье. Чимин выбирает придирчиво бутылку — никто не додумался купить его любимое пиво. Бесстрастное лицо подсвечивает холодным светом, сбоку какого-то пацана приплющило к другому стеклянной дверцей холодильника, их обоих скрючило в неудобной позе, но они не смеют и слова пикнуть, ждут покорно, пока придирчивый незнакомец-хенним выберет пиво и свалит, наконец, расслабляться со своим горелым маршмеллоу.       У Чимина есть определенные способности давить на людей непоколебимой самоуверенностью, пускай он не отличается ни внушительными габаритами, ни ростом выше среднего. Однако впечатление производит непременно уничижительное, будто смотрит сразу на всех сверху вниз. Что уж говорить о непосредственном общении: Чимин гоняет исключительно на пассивно-агрессивных движениях и своим бульдожьим характером способен довести до истерики кого угодно, на выбор, на заказ.       По пути к столу его перехватывает секретарь Чеен и заботливо протягивает кусок затянутого полиэтиленом свиного филе — прислонить к ушибам на ноге. Она присаживается рядом, Чимин опасается, что не сможет избавить себя от ее компании и в этот вечер. Он стоически терпит ухаживания, поскольку всегда старается быть предупредительным с дамами, прогорклый запах кострового дыма тащит теплым ветерком в открытую беседку, в которой суматошно толпится человек тридцать. Чеен услужливо накладывает ему рис с горкой, ставит поближе блюдо с приготовленным мясом и упархивает дальше помогать с сервировкой столов. Вместо нее рядом с Чимином образовывается Джин-хен, больно задевает острым локтем и смачно чихает прямо в свежую порцию риса, не потрудившись прикрыть рот. Он роняет мимоходом, пока сосредоточенно накладывает себе еду:       — О, ты не волнуйся, это аллергия на чеснок, я ничем не болен.       А Чимин и не думает волноваться. Данная порция риса отныне принадлежит Джину, несмотря на все его вежливые отказы. Они добродушно перебрасываются с хеном парой фраз, позволяя окружающим их коллегам заполнять пространство своей болтовней. Чимин тихонько посасывает прохладное пиво, прошлой ночью он перестарался с выпивкой и теперь планирует не налегать ни на еду, ни на напитки, просто созерцать. Глаз то и дело косит на школьников. Челкастый капитан, его очевидный фаворит, стоит на улице, перед ступеньками под трепещущим от летнего ветерка фонарем, за спиной его танцует пламенем костер. Никакие правила приличия не смогут заставить Чимина оторвать глаз от небрежно сотканного в костровом свете силуэта: угловатость в жестах, густая шапка волос, крепкие мускулистые ноги в потертых слипонах с черепами. Он оценивает ровность медового загара и глубину оттенка — капитан, судя по всему, много времени проводит на солнце, это придает ему некий деревенский шарм. Таким же был Чимин когда-то: крепкие мышцы, пляжный пусанский загар, самоуверенно-простецкая ухмылка. В настоящее время его кожные покровы бледны — энергетический офисный вампир, ухмылочка носит исключительно скотский инфернальный характер, а над мышцами теперь он работает не столь фанатично. К слову, дисциплина не позволяет Чимину терять отличную спортивную форму, он стаскивает с плеч кардиган и выпрямляет спину, предоставляя возможность окружающим (челкастому капитану) рассмотреть его крепкие рельефные руки.       Капитана всех команд зовут Чон Чонгук, он оказывается рядом с Чимином, когда гостей распределяют за несколькими столами. Самостоятельно прибивается к единственному, вроде как знакомому, которого чуть не затоптал насмерть на футбольном поле. Женщины из бухгалтерии, каждая усаживает себе по мальчику, девчонок, на зависть всему холостяцкому срезу коллектива, оккупируют молодые стажеры-продажники.       Чонгука за столом привилегированных начальников никто не атакует назойливыми расспросами и не стремится заботливо подкармливать, он чужак и незнакомец, Джин пару раз просит его сходить за напитками и найти салфеток. Должно быть, Чонгуку кажется, что он легко отделался, и совсем не подозревает, что волею судьбы напоролся на самого прожженного скрытого гея этой корпорации. Практически уселся верхом на колени и предложил себя в безвозмездное пользование. Опасный гей (Чимин), между делом заводит тихую непосредственную беседу с Чонгуком, как будто ему не все равно куда и на кого этот мальчишка планирует поступать, с трудом отводит взгляд от сильных мускулистых бедер с заметными короткими волосками и сосредотачивается на лице.       Чонгук конвенционально красивый кореец: плечистый, глазастый, титановые сплавы украшений в ушах болтаются из стороны в сторону от движений, за всю жизнь он написал четырнадцать тысяч твитов про Овервотч, выиграл несколько муниципальных чемпионатов по боксу, закончил художественную школу, сдал вступительные экзамены и пока больше ничего. Его передние зубы выделяются в улыбке, будто две крупные подушечки ксилита, он натягивает мягкую ткань худи по самые кончики пальцев и всеми способами избегает прямого взгляда. Чонгук молчаливый и немногословный, но вместо рта разговаривает его лицо: у него очень выразительная мимика.       Возможно, это в некотором роде странно в компании дорогих коллег уделять все свое внимание именно незнакомцу-околоподростку, еще даже не студенту. Чимин ничего не имеет против, а иногда даже уважает своих коллег, но свободное время проводить, естественно, приятнее не в компании тех, от кого тебя тошнит круглый год. В конце концов он, в отличии от Сынри, их вице-президента, не смущает подружек Чонгука сальным стендапом, пожирая их фигурально жадным, масляным взглядом.       Жадный масляный взгляд Чимина из-под тяжелых полуопущенных век посвящен конкретно одному человеку. Благо, никому его интерес к Чонгуку не заметен, потому что Мин Юнги успешно проскакивает все свои известные пьяные стадии от «старое лучше, молодежь никудышная…» к этапу неуместного веселья, после которого обычно становится похож на старую циничную проститутку. Но не Чимину его судить, у него у самого рыльце в пушку, по-пьяни он становится драчливым и агрессивным, вчера что-то такое назрело остросоциальное между ним и программистом Юнхо, никак не вспомнить.       Чонгук напряженно переплетает предплечья и хмурится, от напористого интереса Чимина ему становится явно не по себе. Он держится как петушок, предупредительно выкатив вперед грудь, но круглые глаза его при этом зыркают подозрительно влажно и потеряно.       — Сейчас наш Юнги-хен будет отговаривать вас жениться, — Чимин шепчет это ему в испирсованное ушко, прихлебывает рюмкой соджу и хитро улыбается, у него на щеках при этом появляются ямочки, которые заставляют слабых духом терять самообладание. Судя по отсутствию реакции, дух Чонгука довольно силен. Но определенно не гетеросексуален.       Явные сомнения неоновым капсом отображаются на юном лице, Чимин с ложной ненавязчивостью опирается локтями на стол, просит передать ему свиных ребрышек с противоположного края. Его тело вытягивается в дугу, в скользящий кошачий прогиб — он прекрасно знает, как показать себя. Чонгук бросает осторожный взгляд на его поясницу, пялится на бугрящиеся мышцами руки, охотно течет по плавным линиям перевитых венами предплечий. Веселье искрится в груди Чимина, как бенгальский огонь. Темные глаза Чонгука заставляют кровь разгораться пламенем в жилах, теплота ласкающей волной опаляет живот. Когда их открытые шортами колени сталкиваются, Чонгук не отводит ногу в сторону, притискивает свою коленную чашечку ближе, будто так и надо. И поглядывает на Чимина сверху вниз, будто пытается посчитать в уме уравнение. Они общаются дальше, сквозь, вопреки и напролом неловкой растерянности Чонгука. Чимин уже слегка в подпитии, шлепает его по внутренней стороне бедра, когда слышит первую осторожную шутку из маленьких уст, Чонгук косолапо сводит ноги вместе, смущаясь. Пронырливая ладошка Чимина оказывается крепко сжатой между великосочных бедер. Восхитительно. Отдых, который он заслужил.       Юнги за столиком напротив хватает за шею друга Чонгука, того самого любителя устриц, лоб ко лбу, и крайне убедительно отговаривает жениться хоть когда-нибудь. Хоть на ком-нибудь. Отговаривает жениться лично каждого мужчину поблизости. Именно это Чимин и предсказывал ранее.       — От сатисфаера и то больше прока. Мужчин надо отменить, больно надо выходить за вас замуж.       Хена жадно затягивается и с силой сминает окурок в уродливой самодельной пепельнице из обрезанной напополам пластиковой бутылки. Поплывший взгляд Мин Юнги кричит о том, что он уже успел оценить свирепую остроту ее ногтей и яркий контур алой помады на губах. Сигнализирует всем окружающим, что ему вновь приспичило жениться. Когда-нибудь его погубит любовь к хищным кошкам.       Основы семейных ценностей становятся горячей темой обсуждений за всеми столами.       Чонгук надменно фыркает, пока увлеченно перемалывает мощными челюстями самгепсаль, Чимин игриво вопрошает:       — Что такое?       Рука его все еще между чужих ног.       — А я и не собираюсь жениться, — говорит Чонгук в той самой высокомерной подростковой манере, когда тебе еще кажется, что ты один противостоишь всему миру.       Чимин весь обращается во внимание, обольстительно улыбается, заглядывая в решительные глаза.       — Я гей, — говорит Чонгук, с вызовом вздергивая подбородок, очень уверенно, но в вполголоса, проглатывая «гей» шепотом, так, чтобы слышно было только Чимину.       Юнги и Хена захлебываются словесной перепалкой за столиком напротив, дельфиний смех Джина заставляет дребезжать левую перепонку. Никто не видит, как Чимин, не теряя времени, скользит рукой вверх по бедру Чонгука, задирая ткань и зарывается ладонью в его теплую мошонку так, что тот подпрыгивает на месте. Ким Намджун из совета директоров сказал бы, что Чимин демонстрирует низкий моральный облик, но что поделаешь, секс на одну ночь — его стихия. Стоит вспомнить хотя бы легендарный отпуск в Европе, когда хламидии, слава богу, оказались единственным, что он привез с собой в Корею помимо багажа с сувенирами в форме конопли из Амстердама. За последние три месяца у него было пять интрижек, одна из них с замужней женщиной. Три из них — с женатыми мужчинами. Всего одна единственная — с сыном генерального директора.       Чонгук совсем ошалел от созревания, у Чимина нет никаких принципов.       Чимин гей со стажем, Чонгук — гей-стажер.       Чимин более сильная и морально крепкая гей-версия Чонгука, способная своим гей-радаром распознать его осторожный, неуверенный интерес.       Чимин, типа:       — Выглядишь напряженным, тебе надо расслабиться. Хочешь, помогу?       И мнет сквозь ткань его привставший член. Проникновенно улыбается, улыбка эта обещает все, что он только может предоставить: от душевной камин-аут беседы в интимной обстановке до высокопрофессиональной помощи в дрочке. Чонгук делает сосредоточенный глоток воды, глядя строго вперед и скромно кивает, алея круглыми щечками. Прямые разряды тока от нервных импульсов, созданных предвкушением, бьют Чимину прямо в ширинку.       — Я замерз, — маячит Чонгук своему другу за соседним столом. — Комары искусали. Пойду спать.       Они незаметно покидают общий стол, по очереди, с интервалом в десять минут.       — Восемнадцать есть? — строго спрашивает Чимин, важно вышагивая к своему гостевому дому перед Чонгуком, тот возвышается позади и горячо мотает головой, убедительно заверяя, что есть.       — Девятнадцать в сентябре, — уточняет он на всякий случай вслух. — Первого сентября.       — Девственник?       В ответ Чимин получает загадочный зигзагообразный кивок, подозрительно неуверенный и робкий.       — Я был с девушкой, с парнями ни разу.       Чимин по-деловому сухо кивает, оценивая масштаб предстоящих работ, ему кажется, что Чонгук хочет добавить что-то еще, но не решается.       Они могут никуда не торопиться и не прятаться, в двухместном домике Чимина отсутствует сосед — слег и остался в Сеуле то ли от простуды, то ли от воспаления хитрости. Они проходят в уютную темноту, ничто не перекрывает серебристый лунный свет, льющийся в окна, Чимин спешит подсуетиться для верной обстановки, включает светильники на тумбочках, наполняя комнату приглушенным освещением, сдвигает наспех две полутораспальные кровати и прошмыгивает в душ, освежиться. Он не планирует ничего серьезного — разве что развратную слюнявую дрочку с глубокими поцелуями, с собой у него никакой защиты, что-то как-то не мечтается ему особо трахать своих уважаемых коллег. Однако стоит признать, круглая раскормленная попка Мин Юнги — одна такая на все сорокаэтажное здание их бизнес-центра. Жаль, что его любовь к коварным женщинам, падким на алименты, неискоренима.       Защита внезапно находится у Чонгука, причем в изобилии — он строил конкретные планы на эту поездку, видно невооруженным глазом, особенно когда у него начинают наворачиваться злые обиженные слезы и он сердито бормочет что-то себе под нос про Ким Тэхена, который внезапно оказался гетеро.       Только этого сейчас не хватало. Чимин старается выдохнуть всплеск раздражения.       — Если это назло тому парню, то не стоит, — разочарованно говорит он, успокаивающе поглаживая Чонгука по затылку, первое их настолько близкое и открытое прикосновение.       Не считая массажа мошонки.       Чимин вытряхивает влагу из мокрых волос, кондиционер обдает длинную шею сухим холодом. Обдает холодом все его тело — из душа он вышел в одном махровом халате, не потрудившись завязать пояс.       — Все нормально, — булькает Чонгук и накрывает его ладонь своей, не мигая он таращится на тяжелую гроздь теплого члена прямо перед своим лицом.       — Разве ты не собирался сделать это в первый раз с тем, в кого влюблен? Я не так понял?       — Не был я в него влюблен. Я просто думал, что он тоже… Мы поцеловались в прошлую пятницу спьяну в норэбане, когда орали под Linkin Park, вот я и размечтался. Он перевёлся к нам в последний год и фанатеет от Леди Гаги — все, что мне известно. Я со вчерашнего дня готовился… А сегодня он меня отшил. Ему нравится наша общая подруга.       Какая трагедия, впрочем, Чимин охотно утешит Чонгука. Такая гомосексуально ориентированная красота на каждом шагу не валяется, и он не был бы собой, не попытайся помочь хоть как-нибудь. Самоотверженно, чем только сможет.       — Расскажешь, к чему именно ты готовился?       Чонгук готовился к сексу, он собирался трахаться, планировал жаркую анальную долбежку, ни у кого здесь, в радиусе пяти километров, кроме него, нет с собой клизмы.       Под руками Чимина свежеиспеченная паровая булочка, горячая и воздушно-мягкая. От Чонгука пахнет кунжутным маслом, мясом на гриле и чесноком. Он строг к себе, ему кровь сдавать в понедельник, нужно для каких-то важных спортивных начинаний, трезв, как стеклышко, в нем нет ни кофеина, ни сахара (от жирного отказаться не смог). Чимин далеко не трезв, но он в кондиции. В той самой, что может нацеловаться до такой степени, что в итоге заснет, зарывшись лицом в Чонгука. Не исключен и неприятный для любого мужчины конфуз. Хотя он не настолько пьян, чтобы у него не встал, но пьян настолько, чтобы увлеченно лапать сейчас в кровати человека, который сидел за партой в школьной форме дней тридцать семь назад.       Чонгук стремительно избавляется от одежды, на лодыжке болтаются черные шорты из плащевой ткани, тяжелые, потому что у него там десять карманов и все набиты невесть чем, они волохаются краем по полу, пока Чимин их не сдергивает вместе с носками и бельем. По телу его блуждает восторженный одобрительный взгляд: Чимин поджарый и жилистый, его мышцы твердые и крепкие, как жгуты; Чонгук еще по-юношески мягок, он сочный и весь налит свежей кровью, целовать его сплошной восторг. Целовать в нежный ротик и грязно лапать за голые ягодицы — особенный восторг. Они у него натренированы до безупречной гранитной упругости, они созданы для того, чтобы лечь в ласковые ладони Чимина.       Чонгук зябко скрючивает пальчики ног, когда падает спиной на матрас, из кармана его худи высыпаются мятные леденцы и салфетки, которые он умыкнул со стола корпорации — запасливый. Леденцы Чонгука разлетаются громкой дробью по всему номеру, когда его худи отправляется на пол. Чимин жадно лезет ему под футболку, ладони восхищенно растекаются по выпирающим лопаткам и сдирают прочь последний кусок ткани на теле. На правой руке вчерашнего школьника чернеют непозволительно большие партаки, Чимин нависает сверху, уперев локоть рядом с татуированным плечом, припечатывает губы тягучим поцелуем, с волос капают леденящие капли, которые заставляют Чонгука ужалено шипеть. Твердая головка его полностью эрегированного члена чуть влажно тыкается в живот. Чимин ловит его ладонью и заботливо оглаживает вверх-вниз, у Чонгука тут же перебивает вдох, его чувствительность откликается трепетными мурашками по всему хребту.       Пока Чимин откупоривает лубрикант и вытряхивает из запечатанной пачки презервативы, Чонгук покорно становится в коленно-локтевую, демонстрируя изящный прогиб спины с изюминками мелких родинок. Чимин рывком переворачивает маминого откормыша обратно, как было, шустро напихав ему под поясницу подушек. Он подтягивает за лодыжки свою добычу поближе и не может сдержать удовлетворенного хмыка. Чонгук послушно раздвигает ноги шире и подхватывает себя под коленками. Ему нечего стесняться, отважный, он не боится ничего. Рельефный живот загнанно вздымается от глубокого дыхания: обмякая и вновь напрягая анатомично очерченные мышцы. Невинная доступность прекрасного тела, волнение и жажда в доверчивых глазах. Чимин трогает его, жадно и много, скоблит пальцем впадинку пупка, мнет мясистые бедра. Напряжение звонко вьется в паху, что-то такое неуловимое от столь наивной открытости возникает в голове, что заводит до умопомрачения. Чимину бы хотелось научить Чонгука всему в этой жизни, особенно сосать, чтобы он шлепал себя его твердым членом по губам, стоя перед ним на коленях, жадно и преданно заглядывая ему в глаза.       Без одежды на спине Чонгук оказывается умильно мягким с наплывшими на глаза щечками, совсем беспомощный, как перевернутый кверху пузом жук, это в положении стоя и на футбольном поле он похож на берсерка всеми своими агрессивно выступающими пучками мышц, а в расслабленном состоянии под Чимином он застывшая в нетерпеливом ожидании карамелька и вкусняшка. Чимин заправляет ему за ухо непослушную челку, очерчивает легким касанием пальцев округлое лицо, дразнит ногтем пирсинг в губе, Чонгук всасывает в свой рот его пальцы. Всасывает, поддавшись моменту и тут же смущается, бросая кроткий и несмелый олений взгляд. Чимин смеется, в груди лопаются озорные мыльные пузыри, он касается его губ своими, пухлыми и мягкими, целует похабно и так грязно, что дыхание перехватывает у обоих. Тянет вязкий поцелуй вниз: по кадыку к скукоженным соскам, выпирающим ребрам, плотно натянутым мышцам живота, зарывается пальцами в жесткую поросль на лобке. У Чонгука стоит крепко и болезненно, он капризно вскидывает вверх бедра, требуя ускориться, пока Чимин методично и спокойно растягивает его под себя. Он чувствует, как сам тяжелеет в паху, пока молодой организм под его ладонями сопит несдержанно и выгибается навстречу жадным рукам совсем уже скоро аджосси в летах.       Чонгук любит понежничать и поскулить, он просит ласки, просит поцелуев, Чимин смотрит на него, как на лакомство, и вылизывает так, что он весь рдеет от наслаждения. Щекотные мурашки бегут по коже, тихие вздохи над головой поощряют действовать быстрее, глубже, жестче, на макушку ложится ласковая ладонь, зарывается в волосы и тянет вверх, ближе. Чимин отрывается от Чонгука, пробует на вкус его плоть, тот хнычет нетерпением и разводит ноги шире, готовый принять в себя полностью. Чонгук не обрезан, приятно пахнет мылом, его вздернутый член щедро сочится предсеменем, Чимину это нравится. Нравится все. Особенно задранные кверху мускулистые сочные ножки — они смотрятся обворожительно, низ живота сладко екает в предвкушении. Чонгук выдыхает в благоговении, когда Чимин покрывает его сверху своим горячим телом, раковину уха согревает ласково рычащий урк. Член погружается в обволакивающую тесноту — момент, которого с трепетом ждал Чонгук. Он роняет между их лицами крохотный испуганный стон, впервые чувствуя в себе мужчину. Эрекции Чимина тесно, на грани боли и чего-то неприличнейше сладкого. Пьянящее чувство тесной сжатости. Чонгук принимает его горячо и влажно, пульсирует на нем и под ним, загнанно дышит, пытаясь справиться с распирающей наполненностью. Чимин жарко и поощряюще целует его раскрытый мокрый ротик, хозяйски проталкивая язык в рот, отвлекает от боли, оглаживая бока, помогает привыкнуть к давлению внутри, шепча в губы и на ухо милые глупости. Скользит по банановой смазке миллиметр за миллиметром глубже, как ему позволяет Чонгук, расслабляет, как натянутые струны гитары, одну за другой, его организм. Чимин старается утешить его растерянную дрожь, способный лишь касаниями показать, насколько в его крепких объятиях безопасно. Низ живота облизывает требовательный, самозабвенный жар. Дико, по-звериному хочется пуститься во все тяжкие, в жадное тесное трение, до клокочущих мокрых звуков между ними. Чимин удовлетворенно стонет, тягуче вильнув тазом, когда впечатывается наконец своим пахом в ягодицы Чонгука. За свои годы он научился великолепно управляться с тем, чем одарила его природа, только с порога демонстрировать свои умения девственнику, он, естественно, не собирается. Чимин замирает, тяжело дыша, увлеченно рассматривая лицо напротив опьяненно-завороженным темным взглядом. Они соприкасаются кончиками носов, нос у Чонгука большой и мясистый, он грозно свистит на крошку-нос Чимина, вызывая на губах ласковую улыбку. На протяжении всего их соития они хихикают, как озабоченные подростки. Один из них им и является. Впервые Чимину кажется соблазнительным чужой нос, чужое все и это, черт бы его, нереально возбуждает. Он чувствует как расслабляется и успокаивается под ним податливое тело, как ложатся доверительно ладони на плечи, а вскинутые бедра уверенно упираются на его. Чимин неторопливо, волнообразно ведет тазом, протяжно охаживает головкой простату и Чонгук под ним разрушено стонет в ответ. Его лицо… темнеет. Теперь уже точно не от боли. Чимин нависает над ним сверху, уперевшись кулаками по обе стороны от узкой талии, широко расставленные бедра подпирают вздернутую попку Чонгука, которого скрючивает под ним как креветку. Он намеренно повторяет толчок со сладким подвывертом, Чонгук как-то по-особенному волшебно и певуче стонет. Громко, до встревоженных мурашек на загривке.       — Тише, тише, мой сладкий, — роняет шаловливый смешок Чимин.       Чонгук его не слышит.       Поймав свой первый отголосок удовольствия простатой, он смело ерзает на нем, стараясь насадиться глубже, но тут же оказывается властно припечатан к матрасу, таз к тазу.       — Нас могут услышать, Чонгук-и… — мурчит на розовое ухо Чимин, принимаясь трахать звонкого милашку частоколом коротких и быстрых фрикций.       Чонгук послушно кивает, ему откровенно похуй на всех, кто может их услышать. Неприкрыто довольный, с таким же лицом он часом ранее смаковал бесплатный самгепсаль. Чонгук полностью поглощен чувственной близостью с незнакомцем, а также его неутомимым твердым членом. Наконец-то. Спустя столько лет мечтаний и неуверенных гейских мытарств. Чимин знает этот увлеченный взгляд, обращенный куда-то вглубь себя, он любуется разомлевшим Чонгуком с некой толикой самодовольства и продолжает вытягивать удовольствие движениями своего таза, плавными и сильными. С оторопью он откладывает в памяти маленькие детали: жаркий румянец на округлом лице, налипшая на лоб косая челка, капли пота на висках. Шрам на скуле. Родинки на носу и под губой. Откладывает против своей воли.       Комната наполняется вздохами, шорохом постельного белья, сбивчивым дыханием и влажным чавканьем натянутого на Чимина Чонгука. Он запрокидывает голову назад, надкусывая болезненно нижнюю губу, втягивает в рот титановое колечко. Чимин перехватывает его шею зубами в основании, жует пульсирующие артерии, пока тот под ним беззаветно стонет в потолок, мелодично, как соловей. От Чонгука шпарит жаром — обволакивающим, уютным, запах его разгоряченного тела напоминает Чимину что-то очень знакомое. Домашнее. Он жмется ближе, не позволяя отстраниться, невозможно протиснуть руку между склеенных пленкой пота животов, чтобы нащупать чонгуков разбухший член. Чимин берет глубже, резче, сильнее, выражение лица Чонгука на грани оргазма куксится под ним жалобно, просто до ахуения. Он гнется навстречу толчкам, стягивая сильные бедра Чимина крепким узлом своих ступней. Дрожит и захлебывается воздухом, втягивая член глубже, сокращаясь трепетными пульсациями изнутри. Чимин удовлетворяет свои потребности нетерпеливо, молча, эгоистично, также отдает себя и Чонгук. Они используют друг друга, лишь бы дорваться в этой гонке до личной нирваны.       — Сейчас… Я сейчас… — сдавленно шепчет Чонгук, присасываясь губами к мочке его уха.       Чимин чувствует, как он весь цепенеет под ним, предчувствуя развязку, как задерживает дыхание, полностью концентрируясь на ощущениях, застывает в моменте. Трепетный, отзывчивый, неповторимый. В пространстве между ними выжигает весь кислород. Чимин обрушивается на него жадными рывками, Чонгук кончает сиюсекундно, взвиваясь к изголовью кровати, ошеломленный переизбытком стимуляции. Соскальзывает с члена, Чимин насаживает его обратно — стискивает расслабленный эйфорией таз и наваливается сверху, лениво забирая свой оргазм за несколько минут. Прилив за приливом, нервные окончания пропитывает негой острый импульс. Чонгук трогательно притягивает его за плечи ладонями, покорно открываясь, втирается носом в коротко бритый висок, целует, собирая губами капельки пота, глубоко дышит и расплывчато тянет разухабистую пьяную улыбку. Чимин сомневается, что кончает только от механических действий.       После пары секунд удовольствия незамедлительно приходит вязкая сонливость и желание сходить в душ. Там, где так приятно обволакивала, обнимала горячая влага — становится мокро и сыро, остатки спермы и смазки стынут, холодят мошонку. Чимин идет в душ, не позволяя себе размякнуть в теплой постели, а когда выходит обратно, Чонгук уже подхрапывает. Он мочит полотенце горячей водой, быстро ныряет между его ног, тот послушно разводит колени. Благодарно бурчит в подушку, пока Чимин вытирает его живот от спермы, а ягодицы от лубриканта. Кондиционер нещадно холодит мышцы, приходится повозиться чтобы выдернуть одеяло из-под сонного Чонгука и заботливо укрыть его сверху. Признаться, Чимину не хочется расставаться, с этим нежно облепленным тоненьким одеялом сопящим силуэтом. Он укладывается рядом, руку вытягивает вдоль линии изголовья кровати, и Чонгук охотливо укладывается головой на его бицепс, лицом уткнувшись в грудь. Непривычно удобно.       — Нельзя, чтобы нас видели вместе. Тебе нужно уйти до рассвета, — мягко предупреждает Чимин, зарываясь ладонью в его волосы.       Чонгук понятливо угукает ему в ключицы и, уже на грани сладкой полудремы, он чувствует, как холодеет постель, а его прекрасное носатое видение покидает дом.       Утро, а это действительно утро, встречает звуками разбрызгивателей воды и веселым гвалтом за окном — кто-то из ранних пташек играет в бадминтон. Сморщившись недовольным жизнью сухофруктом, Чимин выглядывает в окно и сразу же задергивает жалюзи. У него тянет поясницу — продуло ночью под кондиционером, пока он весь мокрый трахал Чонгука. Чимин самодовольно и по-кошачьи ухмыляется себе под нос. Он даже не спросил, когда школьники уезжают, может быть сегодня, может быть уже. Что ж, проведенную вместе ночь ему не забыть, Чонгук приятно скрасил своей компанией его вынужденный отдых. А если еще не уехал, то явно будет не против отсосать ему по-быстрому где-нибудь в течение дня. Восемнадцатилетний мальчишка и его первая курортная интрижка, должно ощущаться очень захватывающе в столь юном возрасте. Новые открытия, эмоции, эксперименты. Чимин ни капли не опасается спать с девственниками, да, они могут к нему в последствии привязаться, возможно даже безумно, в некоторой степени маниакально — он в полной мере осознает последствия. Благо для подобных развлечений Чимин достаточно меркантилен и бессердечен. Он готов возложить на свои плечи роль первого подонка в чьей-то жизни. Кто, если не он?       Чимин сонно плетется в ванную, под босыми ступнями хрустят чонгуковы запасы леденцов. Они рассыпаны по всей его комнате. Конфеты и бумажные салфетки. Приходится потратить добрых десять минут, чтобы навести порядок — он терпеть не может бардак. Бумажные салфетки, к слову, все разные: белые, коричневые, разноцветные, из сабвея с фирменным оттиском, от клинекс и от зевы, роскошные в золотые цветочки, попроще, с детскими рисунками. Чонгук крадет салфетки походя. А может, беспокоится о будущем — вдруг что случится; или принципиально осваивает каждую вону в общепитах. Мысли о нем вызывают щекотное чувство, оно обволакивает теплым молоком и веселит пузырьками шампанского. В ушах так и поют несдержанные стоны. Задрав подбородок повыше, Чимин критично разглядывает свою пестрящую засосами шею. Связывайся после этого с сопляками. Довольно проблематично будет скрывать такие фонари летом, к счастью, с собой у него находится худи. Приходится надеть капюшон на голову и затянуть шнурок под подбородком.       Когда Чимин завтракает с другими коллегами в открытой беседке, его замечает Чонгук. Издалека. Он слоняется по берегу озера вместе с друзьями. Чимин в это время мирно просматривает биржевые новости на телефоне. Он все-таки не уехал, это радует. По-настоящему радует.       Чонгук останавливается, его ладную фигуру обдувает летний ветерок, он стоит в шортах для плавания и свободной черной футболке, когда Чимин благодаря стараниям его рта уже весь спекся в теплом худи. Яркое полуденное солнце нещадно жарит в спину, приходится терпеть, лишь стакан с охлажденным кофе приятно остужает ладонь. К черту природу, Чимин сегодня не расстанется с кондиционером. Его вареное состояние не укрывается от глаз коллег, он ссылается на похмелье и плохое самочувствие. Упускает момент, когда Чонгук делает решительный шаг в сторону лагеря их корпорации.       Дежавю.       Вот Чимина, совсем крошечного мальчонку поджидает на улице щенок: брошенный на произвол судьбы малыш, которого родители строго-настрого запретили забрать к себе в квартиру. Он появился на свет не больше месяца назад, а ему уже приходится знакомиться с принципами выживания в этом негостеприимном мире. Лохматое существо размером с маленькую кошку, которое, по словам матери, кишит блохами и глистами. Щенок роется в куче отбросов в поисках съестного, прячется в затхлом коллекторе, пытаясь спастись от промозглого холода. Зарывается в заплесневелые тряпки, когда-то бывшими одеялом, ждет их встречи. А семилетний Чимин сам не далеко ушел от этого беспомощного создания. Он вываливает голодному крохе свой школьный обед на грязное одноразовое блюдце, тот скулит, благодарно тычется мокрым носиком в его ладони. А потом Чимин бежит прочь, спотыкаясь и глотая слезы, пока его беспризорный друг семенит неокрепшими лапами следом, пытаясь поспеть. Его обвислые мягкие ушки подпрыгивают от бега. Он всегда бежит за ним, два-три квартала. Иногда Чимину приходится тащить его обратно. Сквозь безудержные рыдания. Его глупенький наивный дружочек. Такой пушистый и добрый. Он жалобно тявкает позади: почему ты больше не хочешь играть со мной? Почему убегаешь? А у Чимина рвет сердечко от его круглых мокрых глаз, таких чистых, безгранично ему преданных…       Так вот, Чонгук такой же.       У него обнаруживается полное отсутствие способности выстраивать примитивные логические цепочки, например: почему нельзя бежать в объятья тридцатилетнего мужика в окружении его коллег. Да, они играли в футбол всей компанией, а потом выпивали, но этим утром никто не стремится к сближению, они вновь разделены на два безразличных друг другу лагеря.       Чимин напряженно следит за его стремительно приближающейся фигурой. Чонгук непреклонен. Он смотрит прямо ему в глаза. Он улыбается. И выглядит так, будто готов заорать от радости с противоположного края спортивной площадки. Приходится подсуетиться и непринужденно перехватить его на полпути, на более нейтральной территории. Сопляк действительно шел напрямую к нему, и бог знает, что собирался сказать. В окружении всей его липово незаинтересованной друг в друге коллегии. Чонгук слишком простой для интриганской и скрытной натуры Чимина.       — Хочешь пончик? — вопрошает маленький Ромео.       — Чонгук, умоляю.       — Вкусный. Я сейчас такой же съел. Правда, засох уже, третий день лежит.       — Не при всех.       — Свой я макал в сок, так вкуснее.       — Чонгук…       Чимин воровато оборачивается за спину, делает осторожный шаг назад. Чонгук все пытается втюхать ему пластиковую коробку с пожухлым пончиком в розовой глазури.       — Не хочешь?       Что ж, стоило заранее обкашлять все нюансы их одноразовой интрижки. Потому что теперь Чонгук своим тоскливым мокрым взглядом без лишних слов пропалит всю контору. Всей его конторе.       — Встретимся через пятнадцать минут за рыбацким домиком, — мрачно бросает Чимин и проходит мимо.       Чонгук непонимающе моргает в ответ.       Ничего такого подозрительного, просто поболтали, чуть не обнялись, очень хотели пососаться. Чимин все пытается выловить подозрительные взгляды среди коллег — они все как на подбор опухшие и сонные, полностью порабощены гаджетами. Это успокаивает. Вроде как пронесло. Эти люди не должны знать ничего лишнего о его личной жизни.       Когда-то Чимин трахнул на званом вечере сына одного их важного инвестора, двадцатилетнего, припудренного коксом увальня, очень болтливого, так что бывали на его веку испытания и похуже. А Чонгук… Его можно понять, с ним можно справиться, Чимин в свои шестнадцать-восемнадцать тоже любил, плакал, хлопал дверьми, так много и без разбора что без «мдаааа» с высоты прожитых лет и не вспомнишь.       Жаркий летний зной набирает обороты, вдали деревья плывут миражной дымкой. В тишине, нарушаемой плачем цикад и шелестом ветра в листьях, особенно громко слышно залихватское чпоканье резиновых тапок Чимина. Чонгук ждет его, взобравшись на камень и задумчиво мутит илистую воду длинным прутиком. Стоит Чимину показаться на горизонте, лицо его озаряется обрадованной улыбкой. В груди жалобно скребутся кошки от света этого солнечного мальчика. Не мог же Чонгук, в конце-то концов, влюбиться так молниеносно? Чимин надеется на это. Будет больно рушить его ожидания. Больно, но необходимо.       — Что ж, приятная была ночка, маленький ты крикун, — Чимин осторожно берет Чонгука под локоток и уводит подальше от чужих глаз в густую поросль травы.       Они останавливаются у топкого края берега, на границе с цветущими камышами. Чонгук поглядывает на него украдкой и прячет смущенную улыбку.       — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? — спрашивает Чимин, очаровываясь с каждым мгновением все больше. При ярком дневном свете можно разглядеть в юноше напротив уйму новых деталей, он не может отвести глаз.       — Нормально… Терпимо, — моментально рдеет ушами Чонгук и зарывается пятерней в затылок. — Хен, ты хорошо позаботился обо мне, — переходит на сатури и улыбается так… мечтательно, что у Чимина внутри все падает.       Совсем не обязательно давать Чонгуку от ворот поворот так сразу, пока терпимо, дальше видно будет. Отчего-то у Чимина возникает предчувствие, что у него язык не повернётся отшить этого носатого крошку. С ним такое впервые.       А потом Чонгук гордо демонстрирует одну из пивных крышек Чимина со вчерашнего вечера. Он решил сохранить ее на память об их знаменательной встрече. Никогда ему еще не встречался настолько романтичный человек…       — А что это вы тут вдвоем шушукаетесь? Одни… — скрипит алюминиевым ведром невесть откуда взявшийся Джин-хен.       — А ты чего пугаешь? — моментально свирепеет перепуганный Чимин. — Я на пробежке. Он тоже.       — На пробежке? В сланцах?       — Сам-то что забыл здесь?       — Червей копаю. Сыро тут, — отвечает Джин и тянет, глядя на Чимина, понимающую мерзкую ухмылочку. — О чем болтаете?       — Чонгук собирается поступать на бизнес-аналитика. Интересовался спецификой работы, может быть на практику к нам попадет когда-нибудь, — Чимин пиздит без запинки, очень задорно, так он может болтать хоть до вечера.       — На практику к нам собрался? — Джин поправляет на голове рыбацкую шляпу, чтобы получше разглядеть растерянного Чонгука. — Амбициозный… Похвально. Мне, кстати, нужен помощник в архив. Таскать коробки и раскладывать документы на нужные полки. Ты знаешь алфавит?       — Знаю, — неуверенно буркает тот в ответ.       — Вот и хорошо. Окунешься в офисную атмосферу, лишним не будет. Через две недели буду ждать тебя. Чимин пусть подскажет адрес.       Ведро с червями скрипит в сторону гостевых домов, скрипит неторопливо, так же неторопливо удаляется широкая спина Джин-хена. Не то, чтобы Чимин не помнит, но уточняет на всякий, когда тот растворяется вдали:       — Ты же в Сеул поступать собрался?       — Угу, — кивает успешно трудоустроенный Чонгук. — На художника-монументалиста. Монументальная живопись. Я говорил.       — Я помню… Помню, — обаятельно заверяет Чимин. — Ты можешь не приходить, если не хочешь.       — А платить мне будут?       Чонгук молодец — хваткий, лишней работы не боится. Они договариваются провести этот день в домике, укрывшись от жары. Чимин во всеуслышанье объявляет о своем скверном самочувствии и похмелье, успевает застращать всех и каждого, особенно массовиков-затейников, чтобы никто не посмел появляться в радиусе двадцати метров от его домика. Никто не имеет права беспокоить его, даже в экстренном случае. Затем, абсолютно спокойный и умиротворённый, берет из общих запасов арбуз, тяжеленный, он звенит от натяжения изнутри, если уронить на землю — лопнет. Запасается продуктами и ждет.       Чонгук обожает все бесплатное.       Он объявляется на пороге внезапно переодетый в футболку и кепку их корпорации. Чимин слышал, что кто-то привез мерч компании. Подразумевалось, что они будут гулять в этих одинаковых бело-синих футболках как дружный отряд миньонов, но в глаза эти вещи так и не увидел. Зато бесплатный мерч разглядел где-то зоркий Чонгук, у него в кармане обнаруживается полная коллекция — ручка-флажок и брелок для ключей. Кружку он уже упаковал в рюкзак.       — Это все — мне? — арбузу Чонгук радуется намного больше, чем Чимину.       — Можешь съесть его хоть целиком.       Чонгук благодарно клюет его в рот. Короткое сухое касание, будто дружеское девичье приветствие, Чимин так же застенчиво чмокает его в ответ. Они делят арбуз на две части, Чонгук ест его прямо в кровати, ложкой, фоном работает телевизор, транслируя музыкальный канал. Чимин хрустит подаренным пончиком рядом, запивая целебной комбучей. Он понятия не имеет, что они смотрят по ТВ, шерудит пронырливыми ладонями под чужой одеждой, горячно шепчет всякое и много хихикает. Чонгук подходит к уничтожению арбуза куда более ответственно, Чимина оставляет на потом, несмотря на то, что тот к нему ластится сбоку, как мартовский кот. У него потрясающе горячие губы и скулы, и веки, лоб, кадык, подбородок — вообще все, что Чимин успевает зацеловать, пока тот сосредоточенно чавкает прохладной сахаристой мякотью.       Чимин облизывается, когда надразнившись вдоволь, удосуживается расстегнуть чужие шорты. Из ширинки вываливается готовый ко всему член Чонгука. Он берет его в ладонь, твердый и толстый, гладит снизу вверх и обратно, оттягивает нежную кожицу, открывая блестящую, малиновую головку. Целует оцепеневшего Чонгука, развязно хлюпая своим языком в его сладком ротике. Параллельно перекатывает поджавшиеся яички, они у него крупные и округлые, как плоды маракуйи.       Предлагает попробовать свой член: bon appetit.       Держит Чонгука за запястье, ложится в широкую ладонь всей мошонкой. Ему сосут охотно, арбуз довольствуется вторым местом в номинации «вкусный ужин». Чимин теряется во времени, они стреляют спермой по очереди, без права на отдых. А потом Чонгук замерзает под кондиционером и начинает бегать в туалет пожурчать арбузом каждые двадцать минут.       Чимин отогревает его под одеялом, они болтают о жизни, о ерунде, где-то между Чонгук хвастается своими татуировками как боевыми шрамами. С тоской глядит на часы, на утекающее от них время — Чимин возвращается в Сеул с утра, Чонгук завтра в полдень едет домой, в Пусан. Он тянет его ладонь к себе, приглашающе приставляет пальцы к анусу, заглядывая в лицо тем самым доверительным влажным взглядом, от которого деревенеет член. Чимин не советует заниматься анальным сексом так часто, особенно после первого раза. Чонгук хочет, до звездочек перед глазами хочет и получает свое. Он отдается за арбуз до поздней ночи. Отчаянно, безрассудно дико. Двигается сам, неуверенно скользя по крепкому стволу, поглядывая при этом на Чимина, глаза в глаза, так заискивающе, с благоговением, словно ожидает похвалы за то, как он старательно крутит бедрами. Как бесстрашными рывками насаживает себя на него, как гнет спину, демонстрируя свой восхитительный спортивный торс. Чимин его хвалит, воспевает словно божество, спустившееся к нему с небес, а Чонгук с головой ныряет в новое чувство — дорвавшись до того, чего долго желал. Упругие ягодицы обтираются о его пах, Чонгук просовывает ладонь под себя, чтобы пощупать место, где они слиты воедино, оглаживает мошонку Чимина, и от столь крошечного движения у него подсекается дыхание.       — Как я тебе, хен? Тебе нравится?       Чимину нравится, ему все очень нравится. Он терзает и ласкает натруженное тренировками тело, пока их обоих не укутывает с головой в густое теплое покрывало разрядки. Когда послеоргазменная волна отступает — слизывает последние крохи эйфории и оставляет их опустошенным, приятно бездумными, они решают искупаться в озере. Бьет четвертый час ночи, вряд ли кто-то решит наведаться в темный лес, кроме них. Рядом с Чонгуком Чимин чувствует себя вновь восемнадцатилетним, наивным и свободным.       В темной ночи, едва освещенной обломком луны, они сбрасывают с себя всю одежду и входят в стылую воду голышом. Теплый летний ветер треплет тихую поверхность озера и их черноволосые макушки. Они беспечно плещутся, играясь словно дети, затем целуются, чувствуя привкус сырой воды во рту. Заходят в озеро по горло, постепенно привыкая к холоду. Вода в чужих объятиях ощущается парным молоком. Они переплетаются ногами и цепляются друг за друга как за спасательный круг. Плечи Чонгука широкие и крепкие, в них можно раствориться, в его объятиях исчезает чувство страха. В блестящих, восторженных глазах отражается звездное небо, он смотрит так, будто Чимин спас в прошлой жизни страну. Ничто не способно оторвать их друг от друга. Шуршание ночного леса и тихий плеск воды. Чимин льнет к крепкой груди, любуясь природой, любуясь Чонгуком. Он чувствует его дыхание всем телом, его твердый живот, возбужденный член. Они трутся под водой и болтаются на поверхности как два поплавка, обмениваясь расслабленными смешками, даже не замечая, насколько далеко отходит берег. И обнаруживают это только тогда, когда мимо них проплывает Ким Сокджин. Он безмятежно, с комфортом рыбачит в лодке, верхом на складном поворотном стульчике. Равнодушно салютует им удочкой и обвиняет во всех смертных грехах за то, что они распугали ему всю рыбу. Потом Джин таращится без лишних движений в пустоту, пока мрачно гребет веслами к берегу. Абсолютно нагие Чимин и Чонгук стучат от холода зубами, сидя на деревянной перекладине напротив. Пристыженные и обруганные бедные родственники. Согреть их в этой лодке могут разве что рыболовные сети. У Джина появляется тысяча и одна причина для дальнейшего шантажа Чимина. Кажется, он оказывается в рабстве. Особенно, когда обнаруживается, что они не помнят, где скинули с себя одежду и Джину, скрепя сердце, приходится выдать Чимину свой рыбацкий жилет, а Чонгуку куртку. Они бегут обратно к домику, сцепившись ладонями, босые ступни сбиваются в кровь на каменистой гальке. Лезут в горячий душ, в нем обнаруживается, что у Чонгука все еще стоит. Они решают эту проблему уже на рассвете и, переодевшись в сухое, возвращаются к озеру в поисках одежды.       Чимин прощается с Чонгуком под окрашенным алым заревом небом. Жадно сминает его губы в отчаянном поцелуе, запоминая вкус.       Чимин встречает Чонгука спустя две недели, по договоренности. Решает его временные проблемы с арендой, пока тому негде жить в другом городе. Заселяет в свои холостяцкие апартаменты. Ответственный абитуриент тщательно моет за собой посуду и прибирает вещи. В сентябре Чонгук переедет в общежитие, а до тех пор будет засыпать с членом во рту, зарывшись носом в лобковые волосы Чимина. По собственной инициативе. Они тискаются в темных углах архива Ким Сокджина, прячутся от лишних глаз, а ночью гуляют допоздна, кутаясь в осторожные объятья. Они живут так, словно и не покидали того уютного домика в лесу. Потому что эта поездка на озеро уже не может закончиться для них врознь.