Выживи

Жарко, просто невыносимо жарко сегодня. Даже ветерок сдался под напором солнца и взял себе отгул, а дождь и вовсе сбежал в места более отдаленные, решив, видимо, больше никогда не появляться. Подболотов протирает лоб тыльной стороной ладони, а заодно и убирает мешающие пряди, еще сильнее вьющиеся от проступившего пота. Он одет в старую черную майку, накинутую сверху простую рубашку с закатанными рукавами и старые джинсы, обрезанные под шорты, — ему не хочется испачкаться в мазуте, поэтому приходится прятаться в своеобразную броню. Сейчас он возится с магнитолой в автомобиле, а неподалеку от него валяется старая, которая, впрочем, может еще пригодиться. В крайнем случае её можно продать, ведь так? Небольшие сложности его не пугают, ведь после этого он сможет насладиться любимыми кассетами не только дома, но и во время поездки, не волнуясь о том, что у плеера сядут батарейки или закончится запас энергии. И не придется перебиваться уже надоевшим радио. Такое множество достоинств, несомненно, сглаживает все его недовольства. — Вот так… — бормочет Эдгар, высовываясь из машины, чтобы приступить к аккумулятору. Его пришлось отсоединить, иначе он рисковал пропустить заряд-другой через себя, но теперь аккумулятор можно было присоединить обратно. Подняв капот, Эдгар тянет руку к проводу, однако вскоре останавливается с тихим хмыканьем. Внутри такой вид, что кажется, будто грязь занимает больше половины места: пыль, мазут, непонятного происхождения пятна вытеснили все островки чистоты здесь. Поэтому он берет тряпку в руки и принимается протирать «органы» автомобиля. Давно пора было этим заняться, но руки никак до этого не доходили… Всё времени не было сосредоточиться хотя бы на себе самом, не то что на четырехколесном товарище. Товарищ этот, между прочим говоря, был автомобилем гордым и крепким: он служил ему верой и правдой уже лет шесть и успел пережить многое. «Копейка», так её прозвали в народе. Забавно, что в момент её приобретения Подболотов ещё числился бухгалтером в Гильдии. Эта модель уже тогда была не в моде среди молодых людей, особенно его прежнего круга, но Эдгара потянуло к ней с первого взгляда. Вернее, с первого касания. А сколько номеров и окрасов ей пришлось сменить, сколько времени пришлось пылиться зря… Не хотелось ему закончить, как Валерьяныч. Раздается тихий звонок из дома, оповещающий о госте, а следом за этим, не давая Эдгару опомниться, слышится настойчивый стук по воротам. Пожалуй, чересчур настойчивый, громкий и частый. Но кто же это? Незнакомец за воротами не подает голоса — не торопится выдавать свою личность или просто не желает кричать. Эдгар никого не звал и уж точно не ждал. Он вытирает руки измазанной в мазуте тряпкой и осторожно подходит к воротам, уже предполагая, кого могло принести в этот спокойный денек. Может быть, разносчик пенсии опять ошибся? Или всё-таки он упустил кого-то из шестерок Гильдии? Нет, они бы и стучать не стали. Он не знает, но все равно с напряжением заглядывает в щель, сделанную специально для наблюдения. Его рука крепко сжимает металлический прут, подпирающий ворота, хотя теперь Эдгар лишь ошарашенно глядит в одну точку, пока стук не повторяется с новой силой. — Раневский? — он удивленно вскидывает брови, открыв калитку и распознав незваного гостя, и немного отступает назад, чтобы тот мог войти во двор. — Что ты здесь делаешь? Несомненно, Эдуард Раневский — один из последних в списке тех, кого он ожидал увидеть. Их предыдущая встреча состоялась, насколько ему помнилось, около трех лет назад, после этого они даже не обменивались письмами и звонками. Только одно письмо было отправлено Подболотовым, да и то примерно месяц назад. Эдгар все еще ошеломлен, поэтому и не замечает неожиданно разросшиеся в груди радость и легкое смущение от встречи с другом. Щеголеватого вида клетчатый наряд, который, впрочем, на любом другом человеке выглядел бы иначе, сегодня украшает его. Волосы привычно растрепаны, словно и не было тех трех лет. Щеголеватость выступает на передний план, должно быть, из-за его хитрющих глаз, не обделенных интеллектом. Именно они делают этот образ завершенным. Раневский даже кажется ему моложе прежнего, но это лишь последствия долгой разлуки. — К тебе пришел. Разве не видно? — тот усмехается, вручает ему небольшую авоську с розовато-желтыми яблоками и сразу же переводит вектор своего внимания на машину. — Что-то случилось? — Я менял магнитолу… — начинает он объясняться, но тут же прекращает и цокает негромко. — Не переводи тему. Что ты делаешь на другом конце страны от Владивостока? Не верится мне, что ты приехал ради меня. — Ты что, не знаешь? — теперь Раневский удивленно глядит на него, будто бы желает понять, всерьез он говорит такую глупость или нет. — Через неделю будет шахматный турнир, разумеется, я здесь! И почему я не могу навестить тебя? Ах, вот оно что. Это многое объясняло, по крайней мере Эдгар пытается утешить себя такой мыслью. Эдуард вряд ли посетил его из корыстных помыслов, не запрещать же ему… Но он мог и позвонить! У Эдгара дома ни крошки, если не считать остатки позавчерашнего хлеба и тройки сырых яиц. Наверное, все-таки не стоило переносить на сегодня вчерашний поход на рынок. Но то, что не сделано, уже не свершить в прошлом. — Можешь, вот только… Мне совсем нечего тебе предложить, Раневский, бессовестный ты человек! У меня даже чай закончился, — честно признаваясь, Подболотов вздыхает негромко и едва не тянется к переносице, однако вовремя вспоминает о том, что в руке грязная тряпка. — Чем же ты тогда питаешься, дурак? Я знаю, ты сейчас с головой ушел в писательство, но не убивать же из-за этого себя, — он морщится слегка, складывает руки на груди с явным укором. — Мне и яблок хватит, а вот тебе нужно будет сходить за продуктами. Знает?.. Значит ли это, что письмо настолько запомнилось ему? Тот факт, что оно дошло, довольно очевиден, ведь иначе Эдуард не смог бы его найти. Эдгар молчит. Он и сам понимает, что относится к своему здоровью с огромным пренебрежением. Но больше всего его мысли занимает иное: дозволено ли ему спустя столько времени хотя бы коснуться его? Ощутить вновь неуверенные объятия, не говоря уже о чем-то другом? Что, если Раневский не желает подобного? Они ни разу не обсуждали то, что случилось с ними перед расставанием. «Мне пора покинуть тебя, mon cher», — сказал он ему тогда, сопроводив слова печальной улыбкой. Уезжать не хотелось, но после того, как бывшие члены ОПГ стали преследовать его, он не мог больше здесь оставаться. В глазах напротив была такая мешанина, что сложно было отличить одно от другого, но точно прослеживалась одна эмоция — разочарование. Его руки сами потянулись к чужому лицу, такому прекрасному лицу, что, боже, он бы соврал, если бы назвал его просто красивым. — Пожалуй, — тянет он задумчиво, отмахнувшись от навязчивого воспоминания. Ему не стоит даже думать о подобном. — Я собирался съездить на рынок, а потом на дачу. — Вот как! И к чему куда-то ехать? Куда ни плюнь — везде торгуют, — хмыкает Эдуард одобрительно, глаза щуря не то от солнца, не то от улыбки своей лисьей. — Мусик всё ещё живет с тобой? — Мусик?.. — недоуменно повторяет Эдгар, после чего рассмеявшись мягко. — Только не называй его так, иначе Муслим этого не переживёт. Они всё ещё на свободе, так что да, он живёт у меня. Муслим Огурцов — человек, который уже несколько лет живет с ним. Сейчас он обосновался на его даче, но вполне возможно, что и оттуда ему вскоре придется переехать. В первый день их сожительства Эдгар невзначай ляпнул о Муслиме Магомаеве, и это вызвало у Огурцова вспышку гнева и чего-то ещё. Он объяснил это тем, что его мать любила слушать Магомаева, а воспоминания о матери для него болезненны, но… Подболотов чувствовал нотку лжи в его словах, хотя внешне решил поддержать эту легенду. — Я думал, вы уже давно разбежались… Но ладно! Доделывай быстрее и поехали! — энергично заканчивает тему Раневский и за руку его берет, тянет в сторону автомобиля. Простейшее это касание вызывает внутри Подболотова не бурю, но ветер достаточной силы, чтобы смести все прочие мысли и ощущения, перемешать их между собой, словно разнося по городу сухие осенние листья, забытые целлофановые пакетики, пылинки. — И не смей даже думать о том, чтобы не сделать этого! «Я напишу тебе, слышишь? Напишу сразу же, как только смогу», — пытался убедить его Подболотов, невольно хмурясь от возникшей в груди тяжести, от волнения, заставляющего дрожать всем телом. Конечно, смог бы он только после того, как полностью избавился от преследователей. Теплые гладкие пальцы обхватили его запястья, скользнули вдоль них, сопровождаемые зачарованным взглядом. «Напишешь, разумеется!.. Не смей даже думать о том, чтобы не сделать этого!» — почти что кричал Эдя. Он поджимал губы, но те все равно не хотели поддаваться. Такие дрожащие, беспомощные губы… Казалось, последующий всхлип, сорвавшийся с его уст, заполнил всю квартиру. Это так нелепо: вновь и вновь вспоминать одно и то же, вздрагивать от прикосновений, от слов… Ему даже начинает казаться, будто Раневский специально заставляет воспроизводить это событие в голове. Эдгар улыбается натянуто в ответ ему, коротко кивает и вырывает руку из цепкой хватки — всё это для того, чтобы надежно спрятаться за поднятым капотом, не позволить заглянуть в глаза, в самую душу. — Рассказывай, как ты жил всё это время?..

***

— А вот в прошлом году я работал над одним крупным делом, ты мог о нем слышать… — Раневский без умолку болтает, но Эдгар совершенно не против. Как оказалось, ему серьезно не хватало этого нахального голоска. Невероятное множество различных ароматов смешалось на рынке. Начинающие вызывать отвращение запахи еды, растворимого кофе, овощей, фруктов сплетаются с бьющими в нос с особой силой запахами хозяйственных сумок, рыбы, которую уже давно пора выбросить, свежей заграничной и не очень одежды… Резкий дух некачественной пластмассы, картона и, конечно же, людей. Всё кругом слишком пестрое, яркое, еще и лучи солнечные отражаются от каждой вещички, попадая прямо в глаза. — Стой возле меня, пока не потерялся, — вздыхает обреченно Эдгар и цепляет друга за локоть, когда макушка Раневского опять чуть не исчезает в толпе снующих по рынку зевак. Всё-таки нужно было оставить его в машине, а не поддаваться этим глазам бесчестным, тем не менее умеющим превращаться в до очарования невинные, когда возникала такая необходимость. Должно быть, они попали сюда в час пик, потому что иначе никак нельзя было объяснить такое огромное количество людей. Покрепче руку в кармане сжимая, Эдгар хмурится слегка, когда на них то и дело налетают. Карманники часто используют такой прием, чтобы отвлечь и обокрасть в два счета, уж он-то хорошо с ним знаком — даже в трамваях находились индивидуумы, пытающиеся вытащить последние три копейки на проезд… Впрочем, когда это было, чтобы проезд стоил три копейки? Совершенно точно не теперь. — Да извините, извините! Устроили… Не толкайтесь Вы так, места много! — бурчит Раневский недовольно и прижимается к нему, потому что кто-то толкает его огромной сумкой. — У вас всегда так? — Нет… Обычно я не попадаю в такое, — поджимает губы слабо он и, взяв того под руку, тянет за собой к знакомому торговцу. Раневский бормочет что-то вроде «Подожди, я не успеваю», поэтому он слегка замедляет шаг. Какая-то вспышка возникла в его голове, но тут же потухла.

***

— Представляешь, у меня леденец пропал! — возмущается Эдуард, сложив руки на груди и пытаясь поудобнее устроиться на переднем пассажирском сидении. — Единственное, что было, — да и то урвали! Эдгар еще как представляет и даже сочувствует ему, но смешок, образовавшийся на дне груди, невольно выскакивает с первой же попыткой что-либо сказать. Эта детская обида на воришек забавляет его, но даже забава не может затмить собою окровавленный, растерзанный, покусанный со всех сторон комочек влюбленности, с каждой секундой превращающийся в заполняющий легкие мерзкий абсцесс. Вы когда-нибудь смеялись от боли? Между прочим, смех помогает отвлечься от неё, поэтому этот защитный механизм имеется у многих из нас. Но Подболотов надеялся, что больше никогда не будет испытывать это чувство. — Несмешно! — насупившись, Эдуард сначала отворачивается, но через несколько секунд начинает копаться в бардачке. Он вынимает неподписанную кассету и вставляет её в магнитолу, но Эдгар не обращает на это особого внимания, потому что сейчас он занят тем, чтобы осторожно уложить все продукты. — Долго ещё? — Нет, можем уже ехать. Он больше не улыбается, когда смех прекращается, и садится за руль. Подболотов заводит «Копейку», Раневский включает магнитолу… И уголки его губ падают еще ниже, хотя, казалось бы, ниже некуда. «Так и надо — все говорят», — гласит песня, а Эдгар не может не согласиться с ней. «Не плачь, нет, подожди…», — растерянно бормотал Эдгар. Он и сам не понимал, каким образом его губы столкнулись с чужими, целовали ли его или целовал он. Понимал лишь, что если остановился бы, то навсегда утратил бы это новое чувство, будто молнией прошедшее через всё его тело. Эдгар не смел разорвать эту бешеную борьбу, окрашенную колкой печалью, это пересоленное слезами блюдо. Стало быть, изменения в его настроении совершенно незаметны или Раневский делает вид, что ничего не видит, но результат один — Раневский эту тему не поднимает, а на припеве меняет кассету. Он говорит с ним на отвлеченные темы, ребячливо тычет в красивые постройки, выделяющиеся елки, удивительно одетых людей… И Эдгару становится немного легче, он вновь откладывает мысли в дальний уголок сознания. Вот бы можно было их совсем стереть.

***

За почти непримечательными воротами разглядеть устройство дачи сложно: виднеется только крыша домика и кромки деревьев. Но нам позволено заглянуть внутрь, верно? При входе во двор в глаза бросаются две вещи. Первым, конечно, будет дом, стены которого отделаны побледневшей желтой штукатуркой, с облицованным камнем цоколем. Следом взор наш обратится на примыкающие к зданию перголы, увитые лозами винограда. Сделано это было вскоре после поездки Эдгара в Италию по одному из поручений… Ах, как сейчас, ему вспоминается то чудное побережье, палящее сицилийское солнце! Но мы сбились. К дому с другой стороны примыкает небольшой навес, колонны которого так же увиты лозой. Весь оставшийся участок населяет различного рода зелень, деревья, кустарники. Сейчас как раз самое время для сбора вишни и черешни, еще немного — и малина поспеет, а за ней и остальные ягоды. Идиллия. И всё, казалось бы, ничего, но… — Стой! Эдя!.. — восклицает Эдгар, буквально выскакивая из машины, но уже слишком поздно. Излишняя подозрительность Муслима понятна Подболотову, он её даже принимает, однако это вовсе не значит, что он готов мириться со всеми его странностями. Как можно было додуматься до того, чтобы попробовать лишить сознания человека, с которым приехал твой друг? Разве Эдгар похож на того, кто сдал бы его спустя стольких лет пряток? Видимо, похож, по крайней мере, на это намекает направленное на него дуло пистолета Макарова. Какая нелепость! Ведь Муслим даже на лицо его партнера не взглянул. Так и стоят они теперь: Огурцов за спиной у Раневского, пытаясь его придушить и угрожая Подболотову оружием, а Подболотов напротив них с рефлекторно вытащенным из кармана дверцы ПСМ-ом. Наверное, нужно было хотя бы позвонить Огурцову и предупредить его. — Вот так ты со мной, да? Да ты не меньше крыса, чем они! — рычит Огурцов, лицо его искажает злоба так, что он сам на себя не похож. Подболотов желает сделать шаг, чтобы хотя бы от автомобиля отойти, но тот рукой дергает и флажок предохранителя опускает. Между ними чуть больше метра. Если станет стрелять, держа оружие так, то не промажет: рука у него некрепкая, но расстояние маленькое. — Не рыпайся! Отдай мне пистолет и ключи, тогда я тебя трогать не стану. — Ствол опусти, бестолковый, — как можно спокойнее произносит Эдгар, тоже сняв пистолет с предохранителя и приготовившись стрелять. Конечно, в Муслима попадать он не собирается… пока что. От одного взгляда на Эдуарда сердце его кольнуло с особой силой. — И Раневского тоже. Не признал? — Да какой это… — прерывается Огурцов, когда Раневский сильнее его руки сдавливает, хрипя что-то вроде «Идиот, руку убери!». Он с пущей ожесточенностью горло ему сдавливает. — Пасть закрой! Однако в следующее мгновение Муслим брови слегка приподнимает, будто находится в замешательстве, вспомнив о чем-то. Это замешательство остается с ним еще на пару секунд, но этого хватает для того, чтобы Эдгар ухватился левой рукой за середину пистолета, а рукояткой пистолета в правой ударил в локтевой сгиб, заставляя того выронить оружие, перед этим щелкнув затвором в последней попытке ухватиться. Огурцов делает пару шагов назад, отпустив Раневского, вот-вот собирается начать гневную «предсмертную» тираду, но лишь с распахнутыми очами глядит на них. Раздается смешок, столь сумасшедший и тихий, что по коже бегут мурашки, вскоре за этим Огурцов пинает ногой бесполезное оружие к Подболотову, пока сам лицо руками закрывает и от смеха трясется. Поставив свое оружие на предохранитель и отложив его, Эдгар поднимает пистолет Макарова, головой качает осуждающе. — Ты в порядке? — спрашивает он у всё ещё опешившего и пытающегося отдышаться Эдуарда, руки же его совсем другим заняты. Он магазин вытаскивает, затвор отводит — и заряженная пуля выпадает. И убить мог, вот ненормальный! Подняв пулю, Эдгар продолжает свои махинации. — Не совсем… но не так плохо, как ему. — тот краем глаза поглядывает на всё ещё хохочущего Муслима и хочет к нему подойти, но Подболотов останавливает его жестом. — Это еще «хорошо». Не поубивайте друг друга, пока я за водой схожу, — Эдгар закидывает и второй пистолет на водительское сиденье, захлопывает дверцу и уходит на кухню. И если при Раневском он вел себя спокойно, то сейчас всё его тело охватила дрожь, а на грудную клетку будто напали муравьи, собираясь пожрать её целиком за один раз. Так сложно сделать нормальный вдох. В глазах темнеет так, что даже разобрать что-либо нельзя. Он предал свою ОПГ, позволил накрыть их во время сделки, потакая желаниям покорившего его душу Раневского; бежал и скрывался от остатков этой нещадной группировки, объехав буквально весь бывший Союз; едва ли не денно и нощно мечтал о том, чтобы наконец покончить с этим и написать Эдуарду, повидаться с ним, уже и не размышляя о большем… И всё это не для того, чтобы потерять его в первый же день! Ему нужно взять себя в руки, успокоиться, но Эдгар не может даже стакан удержать, не то что себя. Он лицо холодной водой оплескивает, волосы назад зачесывает, глубоко дыша в попытке утихомирить бешено бьющееся сердце. Вдох. Выдох. Прошла всего пара минут, но ему кажется, что мимо него промчалась вечность. Нужно поторопиться, пока они не пошли за ним. Подболотов наполняет водой два стакана и возвращается к ним. Ещё живы, даже говорить по-человечески пытаются. — …Да, контора всё ещё работает. И не закроется, пока я жив, — Раневский глаза закатывает, но замечает его и тут же в улыбке расплывается. Боже, он мог больше не увидеть этой улыбки. Ему хочется прижать к себе Раневского и разрыдаться. Как тогда. — А вот и ты! «Пожалуйста, выживи. Живи, пока я жив. Я не хочу потерять ещё и тебя…» — с силой сжимал Эдя его рубашку в районе лопаток, пытаясь смотреть ему в глаза. Он раскраснелся, глаза и губы опухли, нос потек, а влага размазалась по всему лицу — но даже так его Эдя был прекрасен. И с уст того срывается невероятно глупый вопрос: «Я жалок, да?» «Нет, ты — нет!» — восклицал Эдгар, крепче его щеки обхватывая невольно. Словно пытаясь оставить свои отпечатки на нем на много лет вперед, он лихорадочно зацеловывал лицо Эди, слезы губами прихватывал, свои уже не пытаясь скрыть. «Я не могу… не могу сдержать слез, когда ты так страдаешь. Сдался я тебе, уголовник несчастный!..» — А вот и я, — слегка глаз щурит Эдгар на манер подмигивания, хмыкнув смешливо, и протягивает им стаканы. — Ты не спешил, — грубо отнимает у него стакан Муслим, хрипло и недовольно бормоча. — С тобой у меня будет отдельный разговор, — холодно отвечает Эдгар, но тут же поворачивается к Раневскому и позволяет забрать стакан, свою ладонь в чужой задерживая и улыбаясь виновато. — Не стоило тебе выходить первым… Прости, моя оплошность. Коротко кивнув, Раневский угукает в ответ и пьет воду понемногу. Выражение лица Муслима отображает не то неловкость, не то отвращение, но он молчит и тоже приступает к воде. Ему должно быть стыдно за свой поступок. Между ними повисает тишина, и все трое стараются не смотреть друг на друга. Эдгар горло прочищает через пару минут, внимание привлекая. — Ну, как ты тут поживаешь? Я продуктов тебе привез, хотя после твоей выходки… — он прерывается, губы слегка поджимает, не желая продолжать. — Неплохо поживаю. От сорняков избавился, вишню пособирал. Люди за это, между прочим, деньги получают, — он руки на груди складывает, все еще глаз не поднимая. — И на что ты их потратишь? На свежий воздух? — с сомнением тянет Раневский. Эдгар бы согласился с ним, но после слов о сорняках он заподозрил что-то неладное. Он уже даже не обращает внимания на их небольшую перепалку, а проходит вглубь огорода, до последнего надеясь увидеть там целые грядки… Увы, его надежды не оправдались. Он вскрикивает невольно и едва за сердце не хватается, когда видит полупустой огород. Либо Огурцов пытается его довести до инфаркта миокарда, либо сегодня так звезды сошлись, но это Эдгару совершенно не нравится в любом случае! — Ты мне почти всю популяцию клубники истребил! — со скорбной гримасой Эдгар кричит на другой конец дачи. — Какого черта, Огурцов? За какие грехи? — Да я просто… Не заметил! Клубника твоя как сорняк выглядит! — оправдывается Муслим, приближаясь к нему под руку с любопытно оглядывающим всё Раневским. — Постарался на славу, — присвистывает Эдуард, за что получает локтем в бок. — Полегче! — Мало того, что ты моего Эдю чуть не убил, так ты еще и клубнику всю вырвал… — он глаза закрывает ладонью, не желая даже мысленно подсчитывать весь ущерб, принесенный Огурцовым. — Болван, какой же ты болван, а… Ты хуже моего кота! — А я к тебе в питомцы не записывался! — тут же ощетинился он, бурча себе под нос. — Ладно, извини. — Я… боже, у меня нет слов, — вздыхает Эдгар устало. — Пойдёмте, я приготовлю нам что-нибудь… Какой же кошмар. И по пути обратно он едва не давится воздухом, понимая, что только что назвал Раневского своим Эдей. Но тот молчит, будто ничего и не было. Разве что улыбка его становится менее злорадной, а вид делается каким-то задумчивым.

***

Жареная картошка — блюдо простое и нравящееся почти всем, поэтому Эдгар не утруждает себя выдумыванием чего-то нового и готовит его. Готовка помогает успокоиться. Наверное, дело в том, что во время готовки у нас возникает ощущение контроля ситуации. Не то что описать, даже вообразить нельзя то, как сильно ему хочется отмотать день к началу. Тогда он бы был готов, не совершил бы никаких ошибок… Пригласил бы Раневского на чай в дом и просто обсудил с ним всё, что только возможно. Но вернуться в прошлое нельзя, ведь так? Значит, сожалеть о своем решении поздно. Вот только как не сожалеть, если он уже столько возможностей упустил, а спросить то, что его теперь тревожит, язык не поворачивается? Шипение масла по-странному приятно аккомпанирует его мыслям, словно поддерживает или даже пытается утешить. И не такое померещится, когда за одну идею цепляешься так долго. Эдгар подкручивает поворотный переключатель на радиоприемнике, чтобы прибавить громкости — и голос Высоцкого перебивает его внутренний. — Огурцов положил? — слышится вопрос Эдуарда. Он мельком посматривает на то, что происходит у него за спиной. Оказывается, эти двое довольно неплохо уживаются вместе. Теперь Огурцов нарезает овощи и скидывает их понемногу в глубокую тарелку. Раневский же ходит туда-сюда, постоянно заглядывает то ему, то Муслиму за плечо, наблюдая за их занятиями, потому что ему самому доверили лишь помыть овощи. Сгоревшую картошку или салат с кровью есть никто не хотел, как и оставлять Раневского без рук. — Положил что? — Огурцов наверняка вскидывает бровь, хотя Эдгар этого не видит. — Огурцов. Они молчат с несколько секунд, а затем раздается возмущенный вскрик Раневского. — Шутник хренов, — бурчит Муслим и продолжает заниматься своим делом. Болваны.

***

Несмотря на всё, они мирно обедают и даже успевают разговориться. Эдгар рассказывает Огурцову о внешнем мире то, что нельзя вычитать из газет, как обычно это делает, вновь оставляет его без новостей о Крысах: они, должно быть, хорошо укрылись и им давно нет дела до несчастного Огурцова, но тот ему не верит. Не верит он и Раневскому, поэтому постоянно глядит на него с подозрением, хотя парень преспокойно собирает ягоды и тут же их съедает, пока старается им не мешать. Раневский по-странному молчалив едва ли не с самого их приезда, но теперь он и слова не произносит даже при прощании. Что с ним случилось? Быть может, еще не отошел от нападения Муслима? Непонятно. — Нам пора уезжать, но я ещё заеду на этой неделе. Будешь восстанавливать всё, что повредил, — Эдгар хмыкает скептично, но ладонь для рукопожатия протягивает. — Да понял я уже… — вздыхает Муслим негромко, явно сдерживая свое раздражение, и жмет руки им обоим. Они садятся в машину, причем Раневский на этот раз занимает место сзади, выезжают и… проводят в молчании всю дорогу. То и дело поглядывая на него, он было открывает рот, но тут же закрывает его, что не укрывается от Эдгара, который постоянно перехватывает это через зеркало заднего вида. Наверное, через какое-то время он передумывает, потому что теперь Эдуард устало вглядывается в проносящиеся мимо них деревья и дома. «Копейка» останавливается у ворот его дома, но, когда Эдгар предпринимает попытку встать, на его плечо опускается ладонь. Он оборачивается к Эдуарду. — Нам нужно… — начинает Раневский одновременно с его «Что случилось?». «Ты мне нужен, ты… И неважно, что ты себе надумал!» — всхлипывает Эдя в последний раз перед тем, как голову встряхнуть, пытаясь вырваться из ладоней. Его отпускают — и он вновь прижимается к нему, отпечатывая влажные следы на рубашке Эдгара. Они молчат с несколько секунд, дожидаясь, когда хотя бы один из них заговорит. Бровь Эдгара слегка приподнимается, но он терпеливо глядит на него. И сейчас говорит один лишь Раневский, но ответ его совсем краток. «Ты мне надоел» — последнее, что успевает распознать Эдгар перед тем, как его губы, с десяток раз увлажненных и покусанных за этот день, накрывают чужие. Вернее сказать, родные. Он глаза закрывает, облегченно выдохнув в поцелуй, и за спинку водительского кресла ухватывается, весь как-то криво растянувшись, чтобы до Эди дотянуться, что, впрочем, удается плохо из-за малых габаритов автомобиля, зато удается случайно нажать кнопку сигнала на руле. Внезапно раздавшийся гудок отрезвляет обоих — они отстраняются друг от друга со смущенно-изумленными выражениями лиц. — Ох, прости, я сейчас!.. — бормочет Эдгар и тут же выходит, чтобы открыть ворота. Он спешно загоняет машину во двор, закрывает ворота и не успевает обернуться, как его к себе притягивают в очередной поцелуй. Эдя отступает, чтобы поудобнее опереться о багажник, и к себе со всей силы его прижимает, уже даже не целуя, а просто обнимая. — Я боялся, что ты разлюбил меня. Что я тебе противен! Ты так смотрел на меня, даже не касался почти… — выдыхает Эдя в его плечо, глаза закрывая. — Из-за тебя я превращаюсь в абсолютного идиота. — Я не меньший идиот… — горько усмехается он. — Я думал о том же. — Невероятно. — Не то слово. Им еще о многом нужно поговорить. Для этого не понадобится даже чай, хватит только компании друг друга. И уже все равно на то, что на дворе всё ещё день, а любопытные соседи во всю могут пялиться на них. Соседей сменить всегда можно, а вот его Эдю — нет.