лоу фиделити

Киришима воюет полупрофессионально. То есть, мог бы профессионально, если б хватало опыта, но так как не хватает, обходится полумерами. И так во всем. Ему двадцать четыре, и он в расцвете сил, в разгаре карьеры и в жопе топа страны. Ему двадцать четыре, когда Ашидо уходит от него к другому или другой. — Извини, Киришима-кун, — говорит она, шнуруя кроссовочки на пороге. Вещей у нее много и все черно-розовые, и без нее квартира враз опустевает. Она не закрывает дверь. — Ничего страшного, — отвечает он многим позже. Пока сквозь его толстую шкуру дойдет, как об стену горох. Когда-то Ашидо нравилась ему гораздо сильнее, но тогда и деревья были выше, а бетон мягче, и он решает уйти в запой даже не поэтому. Точнее, не только поэтому. — Я лох и лузер, — сознается он в баре лучшему другу. Лучший друг его, aka Взрывобог всея Японии, согласно чокается с ним пивом. — Это одно и то же, — говорит он. Киришима думает, что брейкап и обосраться по жизни во всем это нихера не одно и то же, однако не спорит. Бакуго отхлебывает по-царски и сидит довольный, что с ним не спорят. В запой уйти тоже не получается. Он хоть и проебал бездарно место в топ-тридцать, уступив какому-то ноунейму из «Шикецу», но звонками его заебывают ежечасно. В основном репортёры с просьбой дать интервью. Бывшая восходящая звезда геройской сцены, бывший топовый интерн Фэтгама, поделитесь новостями, планами. Делиться ему особо нечем, и почти всюду он бывший. Иногда ему звонит Фэтгам, и тогда он прям берет трубку. И каждый раз по новой. — Приходи ко мне работать, — зазывает сэнсэй. — Можно не надо, — отнекивается Киришима. Вообще он притворяется пьяным, и вообще сэнсэй со своим агентством в полном составе переехал в Токио — официальная отговорка про какие-то перспективы для роста, но Киришима знает, что там тупо больше всяких лавок да ресторанов. Амаджики-сэнпай тоже умотал после выпуска, и если раньше Киришима думал, что основная причина его обсера — именно то, что он не съебся вовремя, то с годами понял, что дело было не в бобине. Каминари вон тоже пытал удачи в столице да че-то вернулся. Киришима шибко не расспрашивает о причинах. — Совсем другая жизнь там, — коротко отмахивается Каминари. Они сидят уже в другом баре, и это попытка набухаться номер два, и она тоже не проходит. Каминари больше ест, чем пьет, и все равно его развозит. Повышенная проходимость тканей, что-то такое. Киришиме хоть бы хны и после бутылки виски, потому что нутро у него тоже непрошибаемое. Блевал только раз от коктейля с сырым яйцом. Он хорошо понимает, что там за жизнь. В Токио героев в разы больше, в топ пробиться труднее, зарплата выше, это да, но и ценник совсем другой. Снимать жилье дороже, жрачка/коммуналка дороже. Стресса больше. Работы несоизмеримо больше. Почти не бывает выходных, а переработки за норму. Он понюхал стольный град в прошлом году и тоже бежал, теряя иглы с хаера. Амаджики-сэнпаю проще, потому что с ним Тогата-сэнпай, и первый раз Киришима приезжал чисто в гости. Как-то не затянуло. Поэтому он переводит бухло с Каминари или Каминари с ним. Ясности никакой. Он остался в родном пгт воевать с долбоебами, пока до него не доходит, что он воюет не в ту сторону. — Ну и в чём я не прав? — Спрашивает он в очередной раз. Раскладка сменяется, и после неудавшегося запоя приходят будни, а с буднями рутина. И у него в хламину разукрашен фейс, потому что он гнался за хулиганом и не успел заквирковать голову. Он непробиваемый, да, но ему все ещё больно. В том числе физически. Столб как-то совершенно неожиданно подкрался из-за угла. Ещё из неожиданностей с ним Бакуго, потому что в плотном графике его окно, а помогать друзьям в трудную минуту — благородное дело для героя. Бакуго в его понимании настоящий герой, потому что ну это самое. Бакуго уже двадцать пять, и он топ два после Мидории. Иногда Киришиме кажется, что вместо всего остального господь отсыпал ему дружбанов что надо. Бакуго правда хороший друг. В определенном ракурсе пепельный блонд с висков его кажется сединой, достойной старика, и несмотря на свой характер он умеет слушать. И слышать. И он, по всей видимости, знает, в чем Киришима не прав, только не говорит, потому что там передоз брани на квадратный метр, а они вроде как приличные люди. Ну, Бакуго так точно выбился. Киришима пока плетется где-то в середине. Бакуго молча шлёпает в лицо ему куском охлаждённого мяса в целлофане, но он готов. Зализывать боевые раны всегда неприятно. Словесная точность тут также не нужна, потому что слова причиняют боль сильнее столбов. Бакуго, как ни странно, стал мягким по этой части, а в юные годы хуесосил его только так. Киришима некстати вспоминает об этом, прижимая стейк к щеке. — В этом году десять лет, как мы познакомились. — Вот к чему ты это сказал, долбоеб? В определенные моменты Бакуго нихрена не мягкий.

***

Бывают также редкие минуты, когда Бакуго охренеть какой мягкий. Десять лет — не шутка, и где Киришима прямой как палка, Бакуго научился обходить углы и не въебываться в них на полной скорости. Весьма ценный навык. Требует высокой точности. — Десять лет, а я все ещё ничего не добился, — Киришима повторяет за самим собой. Тот же бар, тот же час, то же пиво. Бакуго вот немного другой. У него выходной, и спортивки его как обычно болтаются мотней чуть ли не до колен, и выражение лица его как обычно угрюмое, и только яркий взор его сегодня с другим привкусом. Внимательный, спокойный. Ашидо смотрела по-другому. Киришима сказал бы, что со снисхождением, да-да, с жалостью даже, Киришиме кажется, что так смотрят только на неудачников, лошков и лузеров. Бакуго говорит, что это все одно и то же. Бакуго наперекор всему смотрит на него с пониманием. — Ты неправ, — просто роняет он, и это лаконично, и вроде как нейтрально. И цепляет Киришиму до слез. Он старается удержать их в себе, но все снова идёт по пизде. В кружку ему капает, и ему невероятно стыдно, и Бакуго кладет руку на плечо ему, и вообще руки это его основной рабочий инструмент, но и прикосновение его сегодня самое мягкое, что было с Киришимой. Бакуго выводит его на улицу, чтоб он остыл и не позорил геройский род на весь бар, но руку так и не убирает. Лицо у него все ещё саднит, и это так быстро не пройдет, однако. Киришима все ещё на что-то надеется. — Ещё раз такую хуйню скажешь — пизды получишь. — Хорошо. Помогает ощутимо.

***

Четкость и резкость нужна ему на войне — долбоебы в районе, что он патрулирует, водятся регулярно. То один стырит что-нибудь и попытается незаметно улизнуть, то другой скроется с места происшествия. Однажды на пешеходном переходе насмерть сбили девочку, и Киришима несколько кварталов гнался за машиной. Потом всё-таки сдох, но номер запомнил. Дальше передали полиции, а ему пришлось лишний раз проходить комиссию и сидеть у штатного психолога неуютные три часа. Ашидо всегда говорила, что ему не помешала бы терапия, но это было б справедливо, если б он уже не ходил к штатному. На внештатного у него не так много лишних денег, поэтому он топит стресс в качалке и накидывает блинов на штангу. Штанга скрипит с натуги. Вполне может быть, что это его зубы, но он заговаривает их, что штанга. Психолог учит его хвалить себя, и он честно хвалит — за год он норм так преуспел в боксе, даже купил домой грушу и молотит по ней кулаками. Бакуго ставит огонек под его историями с фотками перчаток и натруженных казанков, и от этого Киришима зачем-то улыбается. Бакуго пишет ему и жалуется на ебучего Дэку, который неизменно ебучий и неизменно номер один в топе. Киришима хочет ответить, что в его личном топе король Динамайт всегда будет лучше всех, но тут же стирает и отправляет смайлик. Это очередной его обсер, где точность вовсе не нужна. В маленькой студии его без вещей Ашидо хоть шаром покати, и вечерами под жужжание холодильника он лежит и думает о Бакуго факин Катсуки. Это не те мысли из фанфиков, где пассив краснеет всеми местами и хватается за член. Когда он закрывает глаза, на изнанке их возникает сложная схема — снова разбить себе лицо, снова выложить это в соцсети, снова нарваться на гневное сообщение от Бакуго, чтоб он пришел шмякнуть на него ледышку. Бакуго официальный номер два и вообще сверхзанятой человек, но для такой фигни находит время. Киришима хочет верить, что действительно этого заслуживает, и что это не из жалости. Что он не жалкий. Не жалкий и все тут. «Можешь приехать? Пожалуйста», — пишет он Бакуго. Бакуго не онлайн. Киришиме хватает смелости не удалять сообщение.

***

— Да ебтвоюмать, блядь! — Бакуго бьёт по столику так, что пивная банка улетает с поля зрения. Это он не от злости, а так, лёгкая досада, потому что по рейтингам популярности среди домохозяек за сорок в топе вообще Лемиллион, а у Динамайта самые задворки. Даже Киришима вроде как на хорошем счету. Прошлогодняя акция, когда они с Ашидо снялись в рекламе школьных завтраков, не прошла даром. — Вот как вы это делаете? — Само как-то. У Бакуго искры меж пальцев и аж волосы дыбом встают, и нет, это он ещё не злится, и даже злится он уже по-другому — его почти сразу отпускает. Вот у школоты Бакуго в фаворитах, но ему надо больше. До Киришимы постепенно докатывается, почему у Бакуго все пучком, а он вроде сайдкика и вообще как декорация. Бакуго по жизни желает только лишь все, а Киришиме сойдёт и ничего. Пустая хата его тому подтверждение. Бакуго лезет под столик за банкой и вытаскивает оттуда кислотно-розовую заколку. — Забыла, что ли? — Мхм. — Возвращать будешь? Он запоздало вспоминает, что Ашидо от него ушла. От нее осталось по мелочи вроде этой, и по-хорошему надо бы вернуть, но Киришима решает, что ему некогда. Это же надо звонить ей, договариваться о встрече, идти. Смотреть ей в глаза и натыкаться на жалость. Хорошо, что она ушла, думает Киришима. Этот взгляд на постоянку он бы не вынес. — Нет. Пусть на память остаётся. Бакуго вот смотрит на него, как на дурака, но так даже лучше. Так правильнее. Бакуго допивает пиво, сминает банку о колено. Заколка остаётся на столе.

***

Из четкости и ясности в буднях его один только Бакуго. У того четенько буквально все — он появляется на публике по расписанию, на интервью не ходит, потому что ему похую, на расспросы журналистов о личной жизни посылает их в пешее эротическое. И все ему сходит с рук, потому что это его основное оружие, а у Тодорокиного бати в агентстве закрывают глаза на многое. Мусутафу ни разу не Токио. Уж это-то Киришима усвоил ясно. — И как у тебя с офферами? — Спрашивает Мидория, когда они случайно пересекаются в молле на выходном. У Киришимы все стабильно — он с выпуска работает в одном месте. Мидория катается по всей стране, и даже за границу его звали. Урарака не захотела переезжать, вот и остались. У всех обстоятельства и причины. Киришиме кажется, что тупо зассал только он один. Он не ноет, а держится молодцом. Рассказывает как есть, что дела норм, что работает где прежде и ходит в зал. Что Ашидо ушла. На это Мидория не удивляется, потому что давным-давно знает. У А-класса ещё жива конференция в лайне. Новости распространяются молниеносно. — Хочу вот в Токио попробовать ещё раз, — зачем-то говорит он Мидории, лишь бы не рассказывать подробнее про расставание. Почему да как. Это частично правда, но скорее лукавство, потому что лажать воистину неприятно, и там, где он реально хотел бы попробовать ещё раз, ему пиздец как страшно. Мидории не понять, потому что Мидория умеет делать через страшно. Но это совсем другой тип страха — Киришима тоже только так, например, прыгает под товарняки за рухнувшей на пути коляской. А вслух признаться словами не может даже через силу. Требуется тонкая настройка, на которую пуленепробиваемый он пока способен мало. Он не способен сказать Мидории правду. Извиниться перед Ашидо. Написать Бакуго, что скучает. Тема с Бакуго это отдельная странная херня. Почему-то ему хочется, чтоб по хате его были раскиданы шмотки Бакуго, а не его собственные и не забытые Ашидо, и чтоб Бакуго заходил не просто попить немецкого пивка, от которого даже не шторит, а как к себе домой. И чтоб когда он сам приходил домой с тяжёлого дежурства, Бакуго сидел у него на диване и матерился от новостей. Держать его за руку. Следить с ним, как растет его рейтинг. Ловить янтарь с ярких радужек его и думать, когда это началось. Ответ про десять лет его не устраивает. То есть, устраивает, но не так как раньше. Он прожил с Ашидо несколько лет и так и не понял, зачем люди живут вместе, считал, что не сможет понять. Нет, она действительно нравилась ему аж со средней школы и после выпуска, может быть, нравится до сих пор, только это совсем другое «нравится». Бывают минуты, когда он хочет ей написать, а Бакуго он хочет писать постоянно. Бакуго Катсуки случается в жизни либо навсегда, либо проносится мимо локомотивом. У Киришимы вот так и не получилось распечатлиться обратно. Он оборачивается на каждый звук, отдаленно напоминающий взрывы, триггерится на блондинов в толпе. Втихаря покупает коллекционные фигурки Динамайта в молле, пока Мидория не видит. Вот поэтому ему нужно перебраться в Токио, чтоб вытравить из каменной башки своей подобные мысли о Бакуго. Бакуго как-никак его лучший друг и в отличие от него настоящий профессионал в своей стезе. Так жёстко Киришима не фанател даже по Малиновому Бунтарю. Прошло ебаных десять лет, и Бакуго давным-давно вырос и перестал чмырить его за причесон а-ля крашеный Билл Каулитц из нулевых. Киришима тоже вроде как вырос и уже сто лет ходит с хвостом. Времена меняются, а кое-что остаётся прежним. Нельзя переболеть Бакуго Катсуки без последствий, потому что он как радиация, и тут либо прыгать за ним наобум, либо смотреть на его удаляющийся силуэт вдали. Киришима тянет руки, и ему мерещатся взрывы повсюду. Бакуго исчезает из виду со скоростью звука. Он думает о том, что вот Амаджики-сэнпай тоже всю жизнь вращается по орбите вокруг Тогаты-сэнпая и ему норм. Но то, скорее всего, просто Тогата-сэнпай яркий над солнцем, и уровень харизмы его богоподобный, и до него пока не дотягивает даже Бакуго, а Бакуго уже краш номер один всех четырнадцатилетних девочек страны. Бакуго снова наносит ему визит и натурально охуевает, увидев собственные фигурки. С Красным Бунтарем издавались ограниченным тиражом и то лет пять назад, когда он только начал работать официально. — Ты ебанутый? Ты зачем эту хуйню купил? — А чё? Эй, отдай! Бакуго не отдает, но и не подрывает собственные миникопии. Они вообще-то дорогие, из хорошего пластика, точная копия его костюма со всеми детальками и почти похожее набыченное выражение лица. У реального Бакуго это больше привычка, насупленные брови и губы поджаты. Киришима подвисает, глядя на то, как он вертит фигурку в пальцах, — грубый весь, коцаный, перемотанный пластырями, а касается ювелирно прям. Радиация. Отвести взор от него физически сложно, а подойти ближе страшно, и даже не потому, что рил пизды даст. По щегляне они бились будь здоров и вовсе не в Киришимину пользу, а теперь Киришима и подавно б не полез к нему первым. Просто чем сильнее Киришиму тянет к нему, тем сильнее на Киришиму давит собственное лузерство. Бакуго говорит, что он не прав, а в чем конкретно не сознается. Потому что щадит его чувства. Десять лет назад Киришима упал бы, услышав имя Бакуго и слово «щадить» в одном предложении. — Вот эта нормальная. Остальные обратно сдай. — Бакуго ставит на кухонный остров фигурку, кастующую «ховитцер», но Киришиме нравится другая, в зимнем костюме. Он молит всех богов, чтобы Бакуго не заметил в углу дакимакуру с изображением самого себя, потому что тогда словесным предупреждением точно не отделаться, и будет бомба. Бакуго вроде не замечает. Фигурка остаётся на кухонном острове.

***

Он разоблачает самого себя наитупейшим образом — напрашивается в коллабу с агентством Эндевора и в первой же стычке с нариками огребает пиздов. Сказывается недостаток профессионализма. — Сука. Вообще ему достается регулярно, ибо он маломобильный в полностью заквиркованном теле, а в природе встречаются материалы куда прочнее его кожи. Например, чьи-нибудь точно так же заквиркованные зубы или клешни. Однажды на практике Амаджики-сэнпай заебашил его как ребенка своими когтями. Было очень больно. Похожие когти, только из пальцев, обламываются о голую грудь его, ищут слабое место и наконец впиваются под челюсть. Подбородок он всегда старался прикрыть маской, да куда там против столь грубой силы. Кровь махом наполняет рот его. Бандит ухмыляется с победным видом, и тут в Киришиме вскипает злоба. От боли он звереет, но сильнее его бесит очередной проеб. Дикие звери особенно опасны, когда их загоняют в угол, а Киришима Эйджиро в отчаянии — это атомная смесь. У него падает забрало, и он бьёт наобум, лишь бы самому не двинуть кони. Когти глубже вонзаются в плоть его, но и сам он рукой по локоть входит в горячую сырость. Противник его очень скоро перестает дёргаться и обмякает, будто бабочку накололи на булавку. Киришима отпихивает его от себя и сам отпускается по стенке. Такое с ним второй раз. В первый он тоже не понял, что убил человека. Он ни о чем более не думает. Всюду разлит красный цвет, и он весь уделан этим красным, и на кулак ему намотались чужие кишки, и у него самого пробито полбашки с языком, и он истечет кровью, если его не найдут в ближайшее время. И он не может позвать на помощь. Старый склад, куда его унесло от остальных членов отряда, на карте не значится, и вряд ли кто-то успел заметить в суматохе, как он уходит. И он хотел хоть что-то сделать сам и снова обосрался, а теперь жалеет лишь об одном. Надо было сказать все Бакуго словами через рот. Назвать его по имени хотя б раз, потому что второго он явно бы не позволил. Сказать ему, что заебался быть друзьями и пялиться на дакимакуру рядом на кровати, что зря не вырвался с Мусутафу, что хотел от жизни гораздо большего, что понял, в чем не прав, когда именно стал не прав. Что десять лет пролетели слишком быстро, и что ему до смерти охота увидеть следующие десять лет и Бакуго на первой строчке топа. Пойти вровень с ним. Бахнуть с ним пива ещё раз. Гнев на самого себя заставляют его встать, ебучая жалость — стиснуть зубы и зажать остаток челюсти ладонью, и он кое-как плетется до выхода под взрывы, которые не слышит. Они раскрашивают небо оранжевым, и он идёт на знакомый всполох и прыгает вслепую. Кажется, его находит Тодороки, потому что в темноте кто-то запекает ему рану, и от этого пахнет палью и жареным мясом, а потом ему просто больно. Злость отступает приливом, чувства притупляются, сжимаются в одну точку и становятся простым и понятным желанием увидеть Бакуго. Времена меняются, да. Он один прежний до опизденения. Он был не прав в том, что не уехал, но и уехать не мог. В том, что боялся и не делал. Проглатывал краш и думал, что само пройдет. В терапии это называется отложенная жизнь. Для себя он решает, что более не потерпит такой хуйни, если останется жив. Все упирается в если. Он не убирает руку с челюсти, даже когда Тодороки решает подпечь и ее тоже, чтоб убрал.

***

В палату к нему приходят всего лишь все, даже Ашидо, а он клялся себе больше никогда не смотреть в черные провалы глаз ее и все равно смотрит. Когда она бледнеет, кожа ее приобретает нормальный для человеческой девушки цвет. Она сидит на краешке койки его, обеспокоенная, все такая же хорошенькая, держит перебинтованные руки его и умоляет его заткнуться, потому что у него тугой шлем из бинта и язык собран по кусочкам, но он больше не может молчать. Он просит прощения на все лады и говорит, что она заслуживает бойфренда лучше во всем. Говорить у него получается плохо, но он старается. Старания его доводят Ашидо до слез, а слезы ее прожигают больничную простыню кислотой и делают им обоим гораздо, гораздо легче. Это необъяснимый факт, и Киришима очень рад, что они наконец-то поговорили. Жаль, конечно, что с их нынешними жизнями поговорить получается только на похоронах или в госпитале. Киришима просит не волноваться за него, однако сам вдруг начинает плакать вдвое сильнее нее. Может, это отходняки, он не знает точно. С точностью у него в последнее время туго. Прицел сбит. Он благодарит Ашидо за все и обещает передать ее вещи, как поправится. Ашидо улыбается ему сквозь слезы, и впервые в выражении ее ему не чудится жалость. Впервые на душе у него все гуд. Она уходит, и за ней к нему вваливаются Мидория с Ураракой, Тодороки, Тсую-сан, Каминари, Джиро, а дальше он перестает считать, потому что раньше не верил, что рил отсвечивает в жизнях такого количества народу. Последним к нему заходит Бакуго, потому что это финальный босс. У Бакуго спортивки как обычно болтаются низко, и пепельный блонд его как обычно в шухере дыбом, и взгляд у него как обычно резкий и внимательный, и Киришима как обычно слегка теряется при виде него. Это Бакугино умение враз навести фокус работает не только с малолетними фанючками. Некстати Киришима вспоминает про десять лет, и ему кажется, что прошли они со вчерашнего дня, а сегодня растаяли, будто и не было, и что Бакуго даже визуально умчал гораздо дальше него, и что так будет всегда. И ему надо смириться, если он хочет пережить этот этап и идти дальше. Бакуго сует руки в карманы и тоже просит его завалить щебеталище. Параллельно Киришима понимает, что влюблен в него, и не десять лет, а всю тысячу. — Я опять налажал, — чистосердечно признается он. На самом деле он мычит в бинт, но это лишь придает эффекту его словам. Бакуго пожимает плечами. — Все лажают. — Надо было уехать. — Надо было. Как твой этот кореш. Как его? Говноед? — Солнцеед! — Ну я и говорю! Ему до сих пор очень больно, но он не может сдержать смех. Рот его все ещё полон крови, голова дырявая, а грудину щемит от любви, и всю жизнь он воевал с долбоебами, хотя сам по жизни главный долбоеб, но лажают все, и кто он такой, чтоб себя не простить. Поэтому он прощает. Ашидо же простила. Впервые низкий и шумный лоу-фай оборачивается для него в чистый и мягкий звук. Так звучит голос Бакуго. — Я хочу быть с тобой, — говорит Киришима, и у Бакуго едва заметно меняется лицо. Ну вот, сказал наконец. Бакуго не уточняет, в каком плане, потому что очевидно и потому что за годы оброс некой деликатностью, и это тоже диссонанс и почерк профессионала. Кое-что сложнее и тоньше геройства в одно рыло. Он ждёт, что Бакуго отматерит его или, что хуже, отмолчится. Но Бакуго набирает воздуха, как перед прыжком. Мысленным, стало быть. Не заметить нельзя ведь было. — Да я тоже собирался валить. Заебала провинция эта, — просто отвечает он. Киришима делает большие глаза. — Рили? — Почему нет. Покажу им как надо. Киришима вот воюет в миддле, а Бакуго профессионал. Бакуго не объясняет, что и кому покажет, но почему-то Киришима уверен, что это и к нему относится. Киришиме двадцать четыре, Бакуго двадцать пять, и он летит ракетою там, где Киришима блуждает впотьмах, и тянется к свету, и находит руку в ответ. Бакуго больше ничего не говорит, но садится к нему на край койки, подальше от кислотных дырочек на простыни, и им все ещё есть что обсудить. И будет. Киришима хотел бы, потому что это такая мера больше не обходиться полумерами. Обходить долбоебов стороной. Ехидная Бакугина ухмылка напоминает ему о том, кто из долбоебов все ещё самый главный. Учиться воевать приходится заново.