Лето, горсть ракушек в ладонях (и чувства)

      Мягкий бриз моря наполняет грудь невероятно охлаждающей и долгожданной среди всей полуденной жары свежестью, когда Тошинори свешивает ноги с пирса в бунтарской и одновременно ребяческой манере, наблюдая за тем, как пенная шапка — поистине королевская на вид, скапливается на гребнях новых, ещё только грядущих, волнах.       И на крошечное мгновение он уверен — уверен более, чем на сто процентов; что вместе с этим зрелищем из разума плавно испаряются все заботы и беспокойства, волнения, тревожащие ранее, всего лишь минут десять-пятнадцать назад — смехотворно мало. Впрочем, Яги был бы готов подождать даже целую вечность, прежде чем добраться сюда.       Потому что пляж — само по себе место успокаивающее, неимоверно расслабляющее и очень-очень памятное — особенно пляж Дагоба, и особенно… моменты, проведённые с Изуку, его долгие и упорные, кропотливые тренировки на пути к становлению героем, подходящим сосудом для причуды.       Не воспользоваться такой возможностью — возможностью пригласить юношу сюда, теперь уже на абсолютно чистый, лишённый всякого мусора или хотя бы намёка на него, пляж; самое глупое и бессмысленное из всего того, что можно сделать в своей жизни. К счастью, Тошинори нельзя назвать глупым человеком.       Он пригласил своего преемника на пляж в ближайшие выходные, желая хотя бы ненадолго отвлечься от тяжёлых будней и предстоящей напряжённой недели, угрожающе нависшей над ними. И именно поэтому Яги и Мидория здесь и сейчас, именно поэтому они вместе.       Вспоминать давно минувшее: как плохое, так и хорошее, трогательное, самое замечательное в мире, на долгие годы отложившееся в памяти — чудесно, просто восхитительно, если это связано с Изуку, и отчасти — со Всесильным. Сколько раз им приходилось зависать на пляже Дагоба? Сколько всего им пришлось пережить вдвоём?       Все падения и взлёты, неудачи и победы, первые и далеко не самые умелые и уверенные шаги, некоторые случайные моменты — моменты совместного отдыха и безделья, моменты воссоединения, боли, грусти и печали, которые в тот же самый миг сменяло уникально чувство…       Возможно, в тех вещах, что касаются чувств, Тошинори не силён совершенно, но он знает, что это странное и непонятное чувство, вызывающее приятное тепло на душе — словно само солнце осторожно и ласково проникает под кожу; усиливается тогда, когда Мидория, забавно спотыкаясь по неосторожности и природной неуклюжести, несётся к нему на всех парах, держа что-то в своих ладонях и улыбаясь солнечно-солнечно, по-летнему — по-изуковски.       — Что такое, мой мальчик? — оборачивается Яги на шум, на одну очаровательную «помеху», пыхтевшую — совсем как паровоз, после недолгой пробежки; и его глаза в тот же миг опускаются с румяного от жары веснушчатого лица на крепко сжатые ладони. — Ты выглядишь странно. Ты… перегрелся на солнце?       Щёки мальчишки от вопроса — или чего-то другого; розовеют красиво, приобретают живой и яркий оттенок молодости, юношеского стеснения, прежде чем на них заиграют крошечные ямочки, стоит только Изуку улыбнуться в своей привычной и попросту невероятной манере.       — Я в полном порядке, Тоши! — отмахивается он по обыкновению, да и потому, что на сей раз всё действительно так: всё более чем хорошо, всё более чем прекрасно, мирно, тихо и спокойно. — А это…       Его ладони раскрываются очень аккуратно и лишь совсем немного — чтобы столь ценный груз случайно не выскользнул, никуда не делся; а в глазах мелькает весёлый, озорной блеск: казалось, игривые смешинки пляшут где-то на самой поверхности изумрудного «озера».       И всего несколько минут назад Яги думал, что его уже ничем не удивить, ведь Мидория сам по себе — уже настоящее чудо и благоговение, подарок Богов за все старания и бесчисленные жертвы своей жизнью, телом, спокойствием, прошлым, настоящим и будущим. Однако… Всесильный не ожидал увидеть в ладонях преемника целую горсть ракушек.       Небольшие раковинки — всего лишь с мизинец, другие же — лишь едва-едва крупнее его; целые, гладкие, рифлёные, со сколами и причудливыми узорами, подаренными самой природой; потрясающе красиво переливающиеся на солнце… как молодой человек только успел найти столько разнообразных ракушек?       Тошинори качает головой мягко, практически незаметно — нет ни малейшего смысла зацикливаться на совершенно ерундовых вопросах; и улыбка на его губах — не та фальшивая и «пластилиновая», вылепленная с годами, а самая-самая настоящая, растягивается куда быстрее, чем он это осознает.       Его мальчик — чудо, его мальчик — само очарование и восхищение, его мальчик — драгоценнейшее, что есть у Яги в его личном, в его собственном мире, где есть только целый вихрь вечно взлохмаченных волос, мириады ярко-рыжих звёзд на загоревшей коже, сплошная искренность и Изуку.       Мидория носит сердце на рукаве, душа Мидории открыта нараспашку, и видеть кого-то настолько чистого и светлого, поистине солнечного, летнего — невероятно; общаться с ним в живую, дорожить каждым мгновением, проведённым рядом с этим юным июньским солнцем, светящимся совсем ещё неумело, но уже так, что все беспокойства вмиг отходят на второй план… в миллиард раз невероятнее.       В какой-то неопределённый момент Тошинори думает о том, что его и впрямь благословили, подарив возможность стать как можно ближе к своему солнцу, и смотреть: смотреть беззастенчиво, широко распахнув глаза, когда Изуку, и без того красивый, и без того прелестный, при дневном свете и ясном, чистом небе, с крошечными бисеринками воды по всему телу, выглядит и вовсе восхитительно, и вовсе потрясающе, и вовсе крышесносно.       Он наклоняется вперёд, показывает наставнику каждую найденную на берегу моря ракушку с таким трепетом и благоговением, словно отыскал среди гор песка настоящую жемчужину… и конечно же, Яги ценит это, и конечно же, Яги внимает всем словам, срывающимся с искусанных ярко-красных губ Мидории.       С губ — с тех самых губ, на которых Тошинори задерживает своё внимание неосознанно и, вероятно, дольше, гораздо дольше, чем то, что вписывалось в рамки приличия среди сплошного неприличия. Его мысли слишком неуместны, но он не может ничего поделать с тем, что в одну ничтожно крошечную минуту странное и непонятное ранее чувство возрастает до невообразимого.       И тогда он тянет мальчишку за руку — горсть ракушек с громким звоном разбивается о деревянный пирс — едва ли волнующая мысль; и тогда он прижимает его к себе, к своей груди, крепко-крепко, нежно-нежно и близко-близко — прямо к бешено бьющемуся сердцу; делая то, что кажется сейчас самым правильным во всём мире: целует Изуку с полуденным жаром и страстью всего лета, всего безбожно палящего солнца.       Эти солёные и горячие губы, потрясающе мягкие, потрясающе податливые — всё то единственное, что нужно Яги в целой Вселенной; всё то единственное, на чём его разум сосредоточен сейчас, когда манящим жаром хочется упиваться, как самым сладким, самым восхитительным нектаром.       Целуя Мидорию, Тошинори целует своё личное божество, своё личное солнце и спасение ото всего на свете: от печали, от боли, разлуки, от пожирающей изнутри пустоты, от безжалостно готового разорвать напополам одиночества; и Всесильный пьёт божественный нектар, будто человек, умирающий в пустыне от смертельной жажды.       Потому что жизнь без Изуку невозможна даже в страннейших и страшнейших снах — не то что наяву, и уж тем более — не в мыслях Яги, не в его личной реальности, в которой чувства оказываются гораздо сильнее всякого здравого смысла, а с губ срывается такое искреннее, такое отчаянное и откровенное:       — Катастрофически тебя не хватает мне, мой мальчик, мой драгоценный мальчик.       И только сейчас, обнимая своими длинными и поразительно цепкими конечностями разгорячённого на солнце Мидорию, чьи намокшие волосы пропахли запахом моря и свежестью, а на нежно-розовых — от румянца, щеках, виднеется ослепительно сверкающий на солнце след влаги; все частицы головоломки на нужном месте, всё в абсолютном порядке.       Своё истинное и неповторимое счастье — своего Изуку; Тошинори не желает выпускать из объятий никогда, даже если однажды лето закончится, и на смену ему придёт хмурая и дождливая осень.       К счастью, их чувства гораздо крепче любой непогоды и любого времени года.