Ретроспективное счастье

      «Мне снова страшно, я звоню тебе…»       Он набирает столь заветные и жизненно необходимые сейчас цифры на телефоне быстрее, чем действительно задумается о том, что делает; гораздо быстрее, чем его уставшая и желающая покоя голова сможет осознать. Кажется, всё имеет тенденцию рано или поздно повторяться — сплошное чувство дежавю.       Потому что это случается в который раз за целую вечность — и Тошинори уже давным-давно сбился со счёта — да и не то чтобы на полном серьёзе считал, сколько за всё свое знакомство с Изуку набирал его номер телефона, ведь это всегда было таким правильным, таким нужным, таким…       Яги может прожить без еды, без воды, без одежды и без каких-либо иных человеческих благ больше и дольше, чем без Мидории, без его весёлого и задорного смеха, без его рутинного бормотания ровным счётом обо всём, даже о мелочах, даже о чём-то серьёзном, запредельно важном.       Его голос всегда успокаивает Тошинори, всегда возвращает из мира постоянных, попросту не прекращающихся ночных кошмаров, в реальность, в тот мир, где Изуку жив, где он счастлив и здоров, где его сердце, бойкое и извечно волнующееся обо всём, невероятно доброе, бьётся так громко, что почти что давит на уши.       И только так, слыша голос мальчишки, и только так, видя его перед собой, Яги знает, что он жив, Яги знает, что всё в порядке, что не нужно бояться — вовсе не за свою жизнь, нет — это уже давным-давно отошло на самый последний план, стало совершенной бессмыслицей, которой не хочется придавать значение.       Боязнь за чужую жизнь, боязнь за Мидорию, независимо от того, насколько в мире — их личном мире, безветренно, спокойно, и новый день — точно такой же, как и все предыдущие, будто бы сделанный по идеальной копии друг друга; сменяет другой, следующий, второй, третий, четвёртый, пятый…       Ещё один холодный день, идти куда-то просто лень, да и никто сегодня не звонит — Тошинори уже далеко не молод, и он скорее старинная вещь, забытая кем-то в далёком прошлом за ненадобностью — от него едва ли есть хоть какой-то прок; но почему-то Изуку возится с ним.       И почему-то Изуку берёт телефонную трубку настолько быстро, будто бы ждал Яги, ждал его звонка с нетерпением, как бы ни было нелегко поверить в это, принять всерьёз: быть может, всего лишь игра воображения, давным-давно осточертевшая уже вера в лучшее?       Учитель музыки уже далеко не молод, порой ему и самому страшно осознавать свой возраст, и он устал, невероятно устал верить, надеяться на хорошее, с горящими огоньками — как у юнца, совсем ещё подростка, ждать чего-то — только не тогда, когда век Тошинори стремительно близится к концу.       Он действительно не в силах как верить во что-то, ожидать какого-то чуда от человечества, от всего мира и этой проклятой Вселенной, так и дарить другим надежду своей музыкой, своим творчеством, талантом — с каждым прошедшим днём Яги всё старее и старее, его тело и разум уж точно не молодеют, а боль в суставах и поломанных костях, искривлённых руках, одолевает чаще, чем хотелось бы.       Но ради Мидории, ради своего мальчика — такого наивного, такого юного, невероятно талантливого и, казалось бы, никогда не унывающего, не теряющего ни веру, ни надежду; готов выжать из себя хоть все последние соки, хоть все последние силы — на него Тошинори ни капли не жалко тратиться.       Сердце, душу, внимание, время, любовь, заботу, знания — всё его, всё для Изуку, и ни для кого более. Но даже если этого мало, но даже если однажды этого мальчишке покажется недостаточно; пока он нуждается в Яги, пока он желает проводить с ним минуты, часы, дни, недели, года… его учитель, возникни только необходимость, согласится на всё, в том числе и на сделку с дьяволом.       Только быть, быть рядом с ним, наблюдать за ним хотя бы издалека — негоже, чтобы такое старьё отбирало у Мидории лучшие его годы, молодость, друзей; только знать, что он в порядке, что его сердце бьётся также громко, как и всегда, а дыхание спокойное, ровное…       И снова Тошинори страшно, и снова он звонит своему ученику, когда кажется, что весь мир сошёл с ума, и до жути надоело всё, что там снаружи: вся природа, старые дома, улочки, насквозь пропитанные запахом смога, уже порядком наскучившая рутина и даже сама музыка, но не одно, только не одно: не Изуку.       — Приходи ко мне, — голос у учителя хриплый — слишком долго молчал, слишком долго не говорил ничего, да и холода одолевают старое, больное тело, медленно и совершенно безжалостно высасывая из него все последние силы, — слушать старые пластинки, Divine Comedy, Питера Гэбриела и Стинга.       Только тогда всё встаёт на свои места, только тогда тревога, когтями впившаяся в тонкое костлявое горло, постепенно отступает, пока Яги, схватив, кажется, первый попавшийся на глаза чайный пакетик, неторопливо простыми и небрежными движениями готовит для долгожданного гостя чай — рутина, та единственная рутина, что искренне нравится ему.       Всё, что связано с Мидорией, в том числе и обыденность, повседневность — уже не может быть плохим, уже не может быть скучным и тем более — надоевшим. Если рутина — Изуку, то эта лучшая, попросту самая лучшая рутина — не считая момент, когда он вновь, как и всегда, приветствует учителя с застенчивой улыбкой.       «Цикличность», — думает Тошинори на смехотворно крошечное мгновение, со временем отточенными движениями разливая чай в кружку, специально отведённую для мальчишки — в доме Яги у него есть своя личная, горячо любимая, пусть и изрядно потёртая, поцарапанная и полуоблесшая кружка, даже если в ней нет ничего необычного: старая, неприметная — её давно стоило бы выкинуть.       — Она особенная, — поясняет Изуку однажды, в очередной затянувшейся вечерней встрече, и добавляет так тихо, словно доверяет какой-то свой самый главный и хорошо охраняемый секрет, — особенная для меня. В ней есть что-то такое, что… цепляет. И она вовсе не старая, как и ты.       Мидория всегда слишком смешон, слишком очарователен и слишком добр, милосерден для всего однотонно серого — как холодные и неприглядные бетонные стены; мира. И за это Тошинори любит его так же сильно, как и музыку в ещё один холодный день, когда идти куда-то просто лень.       «Но Изуку сильнее», — поправляет себя Яги, ведь этого мальчишку невозможно не любить всем сердцем, всем существом, всей душой — и даже сильнее, ещё сильнее, чем это возможно — любить кого-то почти до сумасшествия, до приятного покалывания в кончиках пальцах, зажигающего огонь в его старом, больном сердце.       Лишь рядом с Мидорией Тошинори чувствует себя живым, любимым и на мгновение — молодым — таким, каким был когда-то совсем-совсем давно — уже и не вспомнить, сколько лет назад ощущал то же самое в последний раз. Но его сердце бьётся оглушительно громко о грудную клетку, и оно горит — горит от невероятно, забытого и покрытого пылью времён — любви.       Любви, когда Изуку дарит очередные безделушки, очередные забавные вещицы, заполняя теплотой и уютом старую и холодную, полупустую квартиру учителя; любви, когда Изуку сидит на подоконнике, по-ребячески свесив с него ноги и болтая обо всём на свете: о том, что только вспомнит, о том, что только придёт на ум; любви, когда Изуку просто рядом, просто с ним: зимой — в самые страшные холода, осенью — в листопады, весной, летом, в дожди и в сырость, слякоть — всегда…       Он валяется на диване, под мягким и тёплым, пропавшим пылью и старостью — чем-то ветхим, пледом, устроив голову на колени Яги, небрежно перебирая пальцами его длинные, извечно растрёпанные прядки светлых — будто пшеничных, волос — рутина, обыденность, повседневность, от которой невозможно устать — только не от этого, и только не от Мидории.       И когда пейзаж опять в окне застыл, туман как в фильме Сайлент Хилл, всё тот же скучный, надоевший вид; Тошинори целует Изуку в его обветренные губы медленно, нежно и сладко-сладко — почти до приторности, закутывая мальчишку в свои объятия как в самое надёжное, самое безопасное убежище от всего сошедшего с ума мира.       Какая жуткая тоска, и время стынет у веска, и ближе к ночи свет пустых огней — время летит стремительно быстро, и всегда кажется, что всех объятий, поцелуев и прикосновений катастрофически мало, и Яги хочется побыть с Мидорией ещё немного, держать его в своих руках ещё дольше — как минимум на одну вечность.       — Давай, — шепчет он вновь, в который раз — всё, кроме одного — кроме страха и леденящего душу холода, пронизывающего каждую клеточку тела и текущего по крови, по всем истончившимся сеточкам вен и артерий, прямо по всему организму; снова повторяется, — как вчера, старые пластинки слушать?       Лишь рядом с Изуку почти животный страх — страх не за свою жизнь, а за самую родную и любимую, трепетно оберегаемую; пропадает, сходит на «нет», оставляя от себя только звучание старых пластинок, запах сырости в квартире после очередного проливного дождя и промерзлого, совершенно бессмысленно прошедшего дня... и рутину — Мидория в конце концов засыпает на плече учителя, дремлет спокойно и тихо, мирно, с ласковой улыбкой на лице.       Тошинори гладит его по извечно спутанным кудряшкам, пропускает между пальцев каждую, вдыхая едва ощутимый аромат какого-то травяного шампуня, перемешанный с петрикором, с чем-то свежим, по-настоящему утренним, когда иссиня-чёрная ночь сменяется блёклым рассветом — предзнаменованием ещё одного холодного и пасмурного дня.       Но пока Мидория с ним, и пока их любовь нужна друг другу как нечто жизненно важное, остро необходимое и главное во всём свете; такие дни и такое счастье — ретроспективное счастье, устраивают его. Яги не может впредь представить жизнь без самого драгоценного, что у него есть — без своего мальчика.       Изуку — его яркий и крохотный лучик света, способный разогнать любой туман и любые тучи, какими тёмными они ни были бы; Изуку — его лучший за всю жизнь подарок и талисман удачи. Потому что только с ним рядом, находясь в любом — и даже в самом дальнем, уголке мира, Тошинори чувствует, что наконец-то находится дома.       Этот мальчишка — синоним счастья. И Яги непременно счастливее всех остальных людей во Вселенной.