Ушедшая пора

      Он подошёл совсем близко. Доверчиво протягивая руки, будто вернулся в детство, когда и Найтмер и он были братьями. На щеках разлит лихорадочный румянец, в то время как глаза просят о помощи. Такие чистые, не тронутые горем глаза, полные извечной не умирающей надежды.       Вот только как это было и 500 лет назад... В ответ он не смог сыскать ничего кроме боли.

***

      Сквозь красную пелену пробивались лучики июльского солнца. Ветер колыхал пушистые колоски, будто ласковая мать оглаживала голову любимого сына. Вдалеке пели птицы и, кажется, смеялись давно забытые люди. Однако, отчего-то на душе было не спокойно.       Блондин с тихим вскриком проснулся, тут же хватаясь за пронзённую грудь. Вот только она была цела, и ранее испачканные пальцы не были омрачнены кровью. По щекам заструились хрустальные слёзы страха, которые он не смог сдержать, заметив рядом до боли знакомый силуэт.       Кажется лучик не дышал, боясь спугнуть момент. Боясь что мальчик, который сейчас медленно перелистывал страницы потрёпанной книжки, исчезнет, вновь оставив его позади. Но тот не исчез. Лишь продолжал читать, низко опустив голову к груди, пока не услышал ели слышный всхлип. Услышал и повернулся, тут же поддаваясь вперёд. — Ну что ты.. — зашептали тонкие губы. От тёплой улыбки внутри загорелось яркое солнце. Пальцы вжались в тонкую ткань фиолетовой туники, а слёзы тут же испачкали её. Но брат не отступал. Лишь прижался сильнее, мягко обхватывая содрогающееся тело, будто боясь разбить его. — Всё хорошо.. Я рядом.. — Н-найт... Найтмер.. — всхлипывал хранитель снов. Он не мог сдержать улыбку. — Т-ты жив... Я дома.. — Жив, конечно жив... Ты дома.

***

— Почему? — звучит рядом тихий шёпот. Хранитель всех вселенных задумчиво смотрит на расцветающую улыбку его умирающего друга. Внутри пустота, ведь он запретил себе пить краску, а потому ни что не мешало ходу быстрых мыслей, надоедливыми пчёлами жужжащими внутри черепа.       Во круг уже не было ничего, лишь всепоглощающая тьма и пыль, оставленная горсткой перебитых подчинённых. Кошмар застыл неподвижной статуей самому себе, безразлично провожая угасающую душу позитива ничего не выражающим взглядом. На окровавленных щупальцах лежало хрупкое тело. Сейчас, когда от былой силы остаются лишь маленькие крохи, оно казалось ещё меньше. Кровь растекалась под ногами, впитываясь в жидкую ненависть своего мучителя. — Почему?.. — столь же тихо отвечает кошмар. В его лице нет той победы, что он так желал. Не было улыбки, не было ненависти и былого презрения. Он не был счастлив, если, конечно, такая эмоция была доступна для хранителя негатива. Однако счастлив был брат, с улыбкой принимающий, дарованный склизким чудищем, сон. — Не знаю.