Секрет

      Саша выбрался из кровати и на цыпочках подошёл к двери. Он приоткрыл ее, но так, совсем чуть-чуть, чтобы его не поймали взрослые.       Кажется, тихо. Деверь в их комнату закрыта, только дверной проём зала чернел как огромный рот, но он старался в него не смотреть.       Взрослые спали. Тогда Саша взял со своего стола белый лист бумаги и фломастер, которые он приготовил ещё вечером, и вышел в коридор.       Мимо комнаты взрослых он старался пройти как можно тише, мимо чёрного зала – как можно быстрее. Ночью квартира казалась чужой, неуютной, незнакомой, но он не боялся, — или убеждал себя, что не боится, — потому что было кое-что, что-то очень важное, из-за чего можно было потерпеть темноту.       Он юркнул на кухню, стараясь нигде не задерживаться подолгу. На пару секунд он замер на пороге, но никто не выскочил в коридор, чтобы его застукать и заставить вернуться в кровать. Тогда он подбежал к столу, прямо к маминому табурету и спрятал лист и фломастер под подстилкой в цветочек. Потом он три раза стукнул по столу и отошёл назад на три шага.       Это был их с мамой секрет.       Сердце стало стучать так быстро, что Саша тихонько рассмеялся, не в силах справиться с собой, и тут же закрыл рот руками. Нельзя шуметь! Он с надеждой смотрел на табурет, буравил его взглядом. Лист и фломастер были там. Он точно знал.       В его душе зажглась надежда, такая большая и горячая, на которую способны только дети, — хотя у них нет слова, чтобы назвать это чувство.       «Может, сейчас?.. Эх, только бы можно было скорее, чтобы не ждать утра!»       Но Саша отвернулся, хотя это и было трудно. Он понимал, что не получится секрета, если он будет смотреть. Тогда он взял с раковины свою чашку и налил себе воды и выпил её залпом, чтобы сказать, что он пришел попить...       …но всё было так же тихо. Никто не пришёл спросить, зачем он тут.       Он оставил кружку на раковине и вернулся к себе в комнату так же бесшумно, как и пришёл.       Утром его разбудил резкий голос, и тут же следом за ним яркий свет:       — А ну, вставай! Вставай, лежебока! — Тамара, новая папина жена, открыла шторы, впуская в комнату серое утро, — Давай, вставай! Будешь копаться, я тебя пешком в школу отправлю! Слышишь меня?       Саша сначала скуксился, недовольный тем, что надо вставать, но воспоминание о секрете заставило его сердце подпрыгнуть. Сон слетел с него тут же, он поспешил сесть и опустил обе ноги на пол.       — Я проснулся уже!       Тамара посмотрела на него, хмурая как всегда:       — Иди тогда умывайся и ешь, нечего копаться.       Мальчик кивнул, и она ушла в комнату красить второй глаз. Он едва дождался, пока её халат скроется из виду.       Саша побежал на кухню прямо так, в пижаме, не умываясь. Завтрак на столе его не заботил. Он бережно снял подстилку с маминой табуретки, так осторожно, как будто любое движение могло её сломать.       Фломастер и белый лист были на месте.       Руки у мальчика задрожали. Как, неужели?.. Но ведь он всё сделал, и секрет… Он схватил лист, перевернул его...       /ДОРОГОЙ МОЙ САШЕНЬКА!       ЗНАЙ, ЧТО Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ И НЕ ДАМ В ОБИДУ!       КРЕПКО ЦЕЛУЮ ТЕБЯ, МОЙ МАЛЕНЬКИЙ!       ТВОЯ.../       — Мама!..       Глаза защипало. Саша с трудом удержался, чтобы не расплакаться. Тогда придёт Тамара и снова будет кричать.       Буквы на листе были размашистые, крупные, с аккуратными петельками и крючками: взрослый почерк, – мамин почерк, – значит, он это не придумал!       Он сложил лист пополам и спрятал под пижамой, побежал обратно к себе.       — Что ты там носишься, садись ешь давай! — Тамара наклонилась к двери, чтобы его видеть, но не вышла. Кисточка от туши сохла, а это была хорошая, дорогая тушь…       Мамина фотография теперь всегда стояла у Саши на тумбочке. На ней был летний день, всё такое зелёное и солнечное, и мама улыбается, глядя прямо на него. У неё такое яркое платье в цветочек, тёмные волосы — она такая красивая... Разве что глаза у неё такие грустные-грустные.       Саша посмотрел в эти грустные глаза, и мама, казалось, смотрела прямо в его сердце.       Только чёрная ленточка напоминала о том, что мамы не было уже два года — целую вечность по меркам детского времени...