Jacket Over Hoodie Over Shirt

      Кухонная стойка сияла в желтом утреннем свете. Солнце взошло над горами, к востоку от фургона, отбрасывая мягкий свет сквозь ржавые окна, обращённые к капающему крану. Столешница когда-то была из красивого клена, так сказал Уилл, но Томми видел только испачканный детским питанием, потрескавшийся и загроможденный прилавок, посреди тесной кухоньки. Прямо над ступенчатой табуреткой – размером с малыша, – которая приютилась между шкафчиком под раковиной и старым деревянным стульчиком для кормления, сидела, сгорбившись, плюшевая Корова Генри.       Корова Генри — старая мягкая игрушка, которую отец подарил Томми, когда ему было от силы пара дней от роду. Томми трудно поверить, что он когда-то был таким маленьким. По его мнению, младенцы едва ли люди. Но он человек, потому что, очевидно, он большой мальчик. Уил так сказал, а Уил все знает, так что он, должно быть, прав. Уил также сказал, что Томми раньше был таким же маленьким, как Корова Генри. Но это не имеет смысла. Не может быть, чтобы Томми когда-либо был таким маленьким, ведь он сейчас такой большой, а ведь ему всего четыре года! За его спиной целых четыре года, а это очень много. Но это всё равно не сравнится с Уилом. Уилу девятнадцать, так что он очень старый. Иногда он задавался вопросом, когда Уил умрет, но от этого ему становилось грустно, поэтому он переставал думать и возвращался к игре с Коровой Генри.       Потёртый Гольштейнский флаг красовался на обложке блокнота Уила, заполненного неразборчивыми каракулями и царапинами его торопливого письма — он всегда писал слишком быстро для своих мыслей, торопясь догнать собственную голову, быстро и без особых усилий заполняя пространство между строками. Вчера Уил пытался испечь ягодный пирог. Запятнанная бумага, освещенная желтым светом, была сверху донизу заполнена нацарапанными им инструкциями по выпечке. Уил воспользовался лучшим рецептом в городе, подаренным ему дочерью пекаря — Ники, которая рассказала ему, как испечь пирог точно так же, как это делает её отец. Томми даже собрал самые свежие ягоды с кустов за трейлером. У него был самый лучший маленький помощник о котором он только мог мечтать (Уил сам так сказал, а Уил знает всё), но в конце концов пирог оказался холодным внутри и подгоревшим снизу. Томми по-прежнему считал его самой вкусной и сладкой вещью, что он ел в своей жизни. Но он также считал великолепным всё, что делал Уил, поэтому Уил сказал, что из него плохой судья. Сказал он был "предвзят", что бы это ни значило.       Когда взошло солнце, желтый свет просачивался сквозь ржавые окна и мерцал на кремовых стенах узкого коридора. В солнечных лучах мерцала и блестела восковая мозаика карандашных рисунков. Когда Томми было три года, он впервые остался дома один, что привело к уродованию цветами и узорами ранее чистой стены коридора. Посреди драматических завихрений и резких линий, нарисованных жестким неровным мелком, находился выдающийся труд Томми: грубо нарисованный портрет его и брата, стоящих бок о бок. Тот, что повыше, явно сделанный, чтобы быть старшим, нарисованный воском королевского синего, был изображён в простых прямоугольных джинсах и небрежном подобии своего старого, изношенного пиджака. Синий человек держал за руку меньшую красную фигуру. Грубые штрихи, образующие огненно-красный мальчишеский силуэт, были нарисованы в квадратной рубашке и таких же квадратных шортах. Хотя это было мило, для Томми это не предвещало ничего хорошего, когда Уил вернулся домой в тот вечер. Уил очень устал, а Томми вел себя плохо. Он закричал. Он извинился. Рисунок остался на стене.       Жёлтый свет медленно пробивался сквозь провисшие шторы, щекоча маленькую белокурую копну кудрей, расположившуюся на долговязой руке. Комната едва достаточно велика, чтобы вместить большую кровать в центре. Подушки и одеяла валяются на полу и на постели (которая больше похожа на огромное гнездо, чем на прибранное ложе), укрывая два комка под старым пледом. Одеяла, которые ранее укрывали мальчиков, были сброшены и отодвинуты ночью, во время нескольких разных походов в уборную и на кухню. С недавнего времени у Томми появилась привычка не спать всю ночь, вставая, чтобы поиграть в гостиной, перекусить, или сходить в туалет. Что угодно, лишь бы не уснуть и не ложиться спать в неприлично позднее время ночи. Каждый раз Уилу приходилось вставать и возвращать его в комнату, каждый раз он был более измученным и раздраженным, чем в предыдущий. В конце концов, старший остановился на том, чтобы держать блондина, используя свою руку как барьер, чтобы Томми снова не встал, притягивая младшего брата к своей груди, чтобы удержать на месте. В конце концов, они оказались в своем нынешнем положении; Томми свернулся вокруг руки Уила, положив голову на бицепс своего опекуна, слегка пуская слюну на загорелую кожу. Уил растянулся на всей кровати, его длинные тонкие конечности цеплялись за каждый угол матраса.       Оба брата были болезненно истощены, под мягкими подушечками глаз устроились глубокие мешки, каждое утро два темных полумесяца находили место, чтобы поселиться на их лицах. Однако бессонница на лице Томми была гораздо новее, она проявилась только сейчас, когда он решил, что сон для малышей, а не для таких больших мальчиков как он. Тем не менее, несмотря на глубокую усталость, поселившуюся в их костях, солнце поднялось сквозь щель в темных бордовых шторах, и желтый свет блеснул снаружи глаз Уила, что, без сомнения, разбудило его в последний раз за это утро. Как и каждое утро: день Томми начался с тихого стона. Уилбур, который гнался за тишиной и покоем, какие только мог себе позволить, с тихим вздохом перевернулся на другой бок, уткнулся лицом в подушку рядом с головой Томми и попытался снова погрузиться в кромешную тьму сна. Вся его рука скользнула по маленькой фигурке Томми и легла на его тело, притягивая ближе. Томми всегда был тёплым, что было удачей для парня, который всегда был очень холодным. Иногда Томми задавался вопросом, как они вообще могут быть родственниками, с его ярко-золотыми кудрями и сапфирово-голубыми глазами — он совсем не был похож на своего старшего брата, с темным дубом его волос и глубокими глазами цвета земли. Несмотря на резкие различия, у них была яркая зубастая улыбка, густые кудри, стройные долговязые фигуры и одинаковые веснушки на носу и на щеках. Уил часто сравнивал Томми с идеальным кусочком солнца, созданным специально для него. С яркой солнечной улыбкой и веселым, волнующим поведением, солнечный свет как никогда точно описывал маленького мальчика. Уил знал из первых рук, что его Томми был фейерверком, каким-то химическим веществом, готовым вступить в реакцию, а Уил знал о химикатах все. В конце концов, он ходил в модную научную школу. Яростный шепот в безмятежное утро нарушил весь покой старшего. «Уил. Уил, пора вставать.» Уил, конечно же, неслышно заворчал, застонав и лишь слегка приподняв подбородок, чтобы опереться на подушку, вместо того чтобы зарываться в неё. Его рот, теперь способный нормально дышать и говорить, изогнулся в удовольствии. «Нет, не пора. Потом.» «Нет. Утро пришло, Уил.» Томми потер подушечки под глазами старшего брата своими маленькими пальчиками, прижимаясь к его лицу. Схватив маленькие руки, щупающие его кожу, он держал их обе в своей мозолистой руке. Приоткрыв один глаз, он смотрит на сморщенный нос-пуговку своего брата и большие круглые глаза. «Пусть зайдет позже. Я сплю.» Томми фыркнул, тихо хихикая, забавляясь усталой попыткой брата подшутить, но все еще не совсем понимая сарказм и остроумие, исходящие из тона Уила. «Ты проснулся. Если бы ты спал, ты бы не мог говорить, тупица. «Не называй людей тупицами, Томас.» упрекнул Уил, снова закрывая глаза. «Вставай.» заскулил Томми, расстроенный тем, что его отчитали, и нетерпеливо ожидавший, что его брат, наконец, встанет с постели и начнет свой день. Он снова заскулил, протягивая букву «р»: «Уилбур.» Уил сухо усмехнулся, опуская руки Томми и потирая основаниями ладоней глаза. «Хорошо, я встал. Я встаю, клянусь.» «Быстрее.» Томми воспользовался своей вновь обретенной свободой, чтобы забраться на живот брата, костлявые локти и узловатые колени упирались прямо в живот Уила. «Вставай быстрее.»       Если бы более молодой и высокомерный Уилбур увидел, где он сегодня, ему бы стало противно. Уилбур, которому только-только исполнилось шестнадцать, с целью поступить в университет. Его будущее было полностью распланировано за него, он только что перешёл в шестой класс, получил свои высшие баллы и будет соответствовать тому определению успеха, которое было вбито в его юношеский мозг. Стройный и обаятельный юный Уилбур был в лучшем случае угрюмым и несчастным. Он проводил так много времени, наполняя себя подростковой тревогой, что у него никогда не было шанса быть счастливым. Он знал, что если он когда-нибудь увидит себя сегодня до тошноты домашним, не имеющим никакого отношения к своему имени, то только еще больше погрузит себя в отчаянную агонию.       Однако нынешний Уилбур знал, что он никогда не был бы так счастлив без своей маленькой баночки солнечного света. Для Уилбура Голда не было жизни без Томми. Он вздохнул, застонав, но тем не менее подчинившись: «Да, конечно, мистер Голд.» Клик. Клик. Клик.       Когда едва работающий переключатель наконец сработал, мерцающий желтый свет наполнил тесную ванную. Это не всегда требовало нескольких попыток, но несколько лет подвержения воде и плохого обслуживания оказалось более чем достаточно, чтобы вывести из строя половину электрических устройств в Караване. Свет падает на фарфоровую поверхность столешницы, пятна блестят от жира и грязи в тусклом жёлто-оранжевом освещении. Умывальник давно проржавел, зубная паста и мытьё ребёнка плохо отразились на заброшенной раковине.       Однажды Уил сказал Томми, что когда он был ребенком, его любимым местом была ванная: холодный воздух и тихий звук капающего крана всегда усыпляли суетливого ребенка. Он отказывался выходить, даже когда становилось холодно. Как только Уил вытаскивал его из грязной воды, он тут же закатывал истерику. Старший брат сказал, что Томми повезло, что они живут рядом с озером; он сказал, что Томми был рожден, чтобы быть в воде.       На столешнице стояла старая ржавая кружка, принадлежавшая Уилбуру ещё с начальной школы. Отец подарил его ему в качестве позднего подарка на день рождения на десятый год его существования. С годами цвета кружки потускнели: когда-то она была ярко-горчично-жёлтой с оттенком тёмно-фиолетового и ярко-голубого; теперь кружка представляла собой ничто иное, как смесь пастельных тонов. Сама кружка стояла там, используясь в качестве держателя зубных щёток; однако она также представляла собой случайный набор длинных и тонких предметов. Она держала не только две зубные щётки: маленькую ярко-синюю и большую зеленую, но и расчёску с широкими зубьями, карандаш, и заблудшую вилку. Тюбик с зубной пастой был брошен на другую сторону раковины, крышка была поспешно закручена, несмотря на то, что мятно-голубая паста покрылась коркой по бокам, что практически невозможно было когда-либо закрыть крышку на бутылке.       Уилбур вяло пробрался в запятнанную ванную. Скользя по прохладному полу ногами в носках, он держал Томми за правое бедро, обхватив рукой ногу мальчика, крепко удерживая его на месте, пока пара шла к изношенной столешнице. Старший вяло оглядел тесное пространство, мысленно составляя список того, что ему придется убрать позже на неделе — на самом деле он знал, что никогда не доберется ни до одного из отмеченных предметов, он всё равно не делал этого последние четыре года, но иногда все, что он мог сделать, это притвориться, что однажды он уберет беспорядок.       Затёкшие руки схватили Томми под мышками, подняв его (отчего его младший брат грациозно коснулся потолка) и опустив на табурет. Он остался стоять перед шкафчиками под раковиной с тех пор, как Томми научился ходить, Бог знает, сколько времени прошло с тех пор, как они открывали эти шкафчики, и, честно говоря, Уилбур не возражает против того, чтобы никогда не узнать, что за существа там могут быть. Томми выпрямился, устроившись на табурете, расправляя свои крошечные плечи и поднимая голову, пытаясь дотянуться до сверхъестественного роста своего брата. Подняв подбородок, он позволил дерзкой улыбке скользнуть по своему заспанному лицу, когда он посмотрел на отражение кофейных глаз своего брата и увидел, как по его лицу расползается похожая. У них одинаковые улыбки, так сказал Уил. —Чему ты улыбаешься, глупыш? – Уил потянулся через голову Томми и схватил обе зубные щетки, с искренней ухмылкой протянув меньшую Томми. Мальчик хихикнул, кусая щетину зубной щетки: —Ничего,– он посмотрел на своего брата, большие голубые глаза встретились с темными овальными, оба лица скривились в одинаковых улыбках, линии улыбки сморщились вокруг их носов и под глазами. —Прям ничего? – передразнил Уил, поднимая брови в игривом недоверии. —Ну, раз ничего, то, наверное, пора почистить зубы, а?       Томми, который знал, что произойдет дальше, восторженно кивнул, вынул щётку изо рта и неуверенно поднял её над раковиной. Уилл взял наполовину заполненный тюбик и выдавил каплю пасты размером с горошину на щетинки, медленно накатил шарик старой зубной пасты такого же размера на свою, и медленно и осторожно поднёс щётку ко рту, всё время встречаясь глазами с Томми. Только когда зубная щетка едва достала до рта, он закричал: «СТАРТ!»       Оба брата бросились чистить зубы, Томми прислонил голову к груди Уилбура, после бессонной ночи вялость наконец овладела его костями. Несмотря на свою поспешность, они тщательно чистили каждый зуб, внимательно наблюдая друг за другом в зеркале на протяжении всего процесса. Уилбур взял свою левую руку, в настоящее время свободную от процесса, поглаживая лоб Томми, скользя от лба младшего к копне белокурых кудрей, отводя челку Томми от его маленького лица, положив холодную руку на середину лба брата и прижимая мальчика еще ближе к своей груди. Тихий голос прервал его мысли: —Ты должен спеть Азбуку, Уил. —Правда? – Уил усмехнулся, слегка наклонив голову в любопытстве. Томми понимающе кивнул. —Мы должны знать, когда закончим. —Почему бы тебе сегодня не спеть азбуку, солнышко? Томми заметно повеселел, выпятил грудь и принял вызов. —Хорошо! Только тогда Уил понял, какую ошибку совершил. «Перестань высовывать язык, гоблин, у тебя везде зубная паста- Томми, пой нормально»       Томми покачал головой, заливаясь смехом, громким воем. Только еще больше беспорядка, чем прежде, пенистая паста забрызгала ранее чистое зеркало, фарфоровую ванну и гладкие кафельные полы. Однако, несмотря на смех и мягкие возгласы брата, он продолжал петь, хотя и приглушенно и торопливо. Ему удалось закончить последний куплет через несколько мгновений после разбрызгивания зубной пасты. Как только Томми закончил песню, Уил закричал. «ДАВАЙ, ДАВАЙ, ДАВАЙ, ПЛЮЙ И ПОЛОСКАЙ, ДАВАЙ!»       Томми только сильнее рассмеялся при этом слегка кашляя из-за скорости, с которой он терял воздух. Каждое утро было одно и то же, и все же каждое утро заставляло его хихикать больше, чем когда-либо. Уил подхватил его, у обоих было свежее мятное дыхание и чувство пробуждения. Катание по дому на руках Уила всегда было одним из любимых занятий Томми. Он вспомнил, как танцевал в тесной гостиной в объятиях Уила. Его ноги стояли на ногах его старшего, а маленькие руки покоились в покрытых шрамами ладонях Уилла, они качались в такт вальса. Томми никогда не слышал вальса, но Уил сказал, что люди танцуют под него. Вместо того, чтобы использовать дорогой музыкальный проигрыватель или увидеть живую музыку в городе, он напевал простую мелодию. Томми любил пение Уила, оно ощущалось как теплое одеяло, обвивающее его, обнимающее и окутывающее любовью. Более того, Уил всегда улыбался, когда пел, поэтому Томми также знал, что Уил любит петь. Уил сказал, что Томми умен, а Уил все знает, так что Томми, должно быть, самый умный четырехлетний ребенок в мире. Солнце заняло свое место на небе, бросая свои желтые лучи в ржавое кухонное окно напротив протекающего крана. Полоски теней, образованные облупившимися жалюзи, наполняли комнату параллельными золотыми линиями. Звеньк. Звеньк. Звеньк.       Томми проглотил свой завтрак, опустошая твердую пластиковую миску маленькой серебряной ложкой. Золотой свет идеально отражался от его маленького тела, подчёркивая то, что Уилбур всегда знал; его младший брат был его собственной маленькой жемчужиной, с кожей цвета слоновой кости, золотыми локонами и сапфирами вместо глаз, с медными веснушками, танцующими на его плечах и щеках.       Он посмотрел в окно, блуждая глазами по сочной зеленой траве и чистому голубому озеру. Отражение воды мерцает и переливается в желтом свете, образуя треугольники на мерцающей глади. Озеро двигалось, как маленькие кристаллы льда, покачивающиеся и плавающие в воде, свет отражался от их геометрической структуры. Он мог видеть маму утку ныряющую в воду, а ее утята следовали за ней недалеко; это был хороший день для купания. Томми был создан для воды. —Эй, Томми? – Уилбур посмотрел на своего младшего брата, который в настоящее время пичкал свое лицо нефирменными Витабикс*, а его щеки надулись от чрезмерных порций его завтрака. Уилбур улыбнулся. Томми Голд был его миром. —Хочешь пойти поплавать?