Гроза в декабре.

Декабрь. Уже ночь. Несмотря на зимний месяц всё равно шли дожди. Фоном звучали новости с телевизора, пока Гоголь рассказывал очередной анекдот. Чтобы хоть как-то заткнуть его, Фёдор лишь взял и поцеловал Николая. Всё бы было хорошо, если бы не вдруг выключившийся телевизор. Достоевский сразу отстранился, явно вздрогнув. – У-у, боишься?? – Николай как обычно воспринимал всё в шуточном стиле. – Света нет, – утвердительно пробубнил Фёдор, смотря на интернет, которого и не было. За окном резко загремело так, что даже пол дрожал. От такого Достоевский случайно грохнулся на Гоголя. – Блять, – Достоевский старался быстро сесть обратно на своё место, но чья-то рука его держала. – Ну чего ты от меня убегаешь? – Николай склонил голову вбок, смотря в ярко-красные глаза Фёдора. – Да потому что ты меня ногами уебать можешь, – Достоевский победно вздохнул и слез с блондина. – Почему ты меня боишься? – Действительно, почему. В последний раз когда они так лежали Коля ударил ногами по спине Феди. Она, к слову, всё ещё болела. Всё-таки Достоевский аккуратно улёгся на Гоголя так, что его голова лежала на животе блондина. Коля хотел возмущаться, но передумал, и лишь затаил дыхание, разглядывая лицо Фёдора. Стройное и изящное. Мечта любой девушки. От мыслей о нём почувствовалось трение в штанах. У Фёдора же возле кадыка появилось что-то странное. – Слезь с меня, – смущённо пробубнил Гоголь, отведя взгляд в сторону. – И не стыдно тебе, Николай? Подумаешь, у тебя на меня встал. Будто впервые, – Достоевский ухмыльнулся, как бы зная о всех делишках Гоголя. От этого лицо стало ещё краснее. – Молчи! Иначе по спине получишь… Фёдор оседлал Николая, смотря тому будто в душу. На это орган лишь пульсировал и жаждал большего. Гоголь терпеливо зажмурил глаза и прикусил губу. Достоевский лишь ёрзал у блондина на паху, дразня. Немного выгибаясь в спине, Гоголь прикусил губу до крови. Слишком терпеливый. У Гоголя оставалось мало сил чтобы терпеть всё это, но держался. Фёдор немного придвинулся ближе, а после рукой погладил бугорок который торчал из-под одежды. Возбудить то возбудил, даже сильно, а что делать теперь? Смотреть на раскрасневшегося Колю? А тому оставалось лишь терпеть. – Боже, да не мучай ты меня уже, – на выдохе наконец сказал Гоголь. – Ты слишком красиво выглядишь, чтобы дать тебе то, чего ты хочешь, – Фёдор дразнил, причём очень сильно. – Я сейчас с ума сойду. Фёдор опять начал тереться об пах Гоголя. Это было невыносимо. Коля хотел сейчас просто взять и наброситься на Достоевского, как на добычу. Но держался из последних сил. Пошли лёгкие качки туда-назад последовали в задницу Фёдора. Такому он уж точно удивлён. Что точно ему не послышалось, так это мычание Гоголя и что-то на подобие «пожалуйста», «умоляю». Это возбуждало ещё сильнее, что аж и у Достоевского встал. – Может больше не мучить тебя... – Задумчиво произнес брюнет, глядя на мученика. – Да, пожалуйста, – это звучало так искренне и так пошло, что Фёдор был не в силах отказать. Получив одобрительный кивок, Гоголь набросился на того, немного поглаживая бугор у Фёдора в штанах. Пусть уж тот теперь помучается. От него можно было услышать лишь тихие полувздохи. Оба жаждали большего. Достоевский закинул ноги на поясницу Николая. Гоголь резко и яростно вцепился в губы брюнета, так страстно и желанно. Будто это выбивало воздух из лёгких. Становилось жарче, а в районе паха теснее. Все происходило слишком быстро, а мозги и вовсе расплавились. Одежды уже не было на обоих, и тут Гоголь сказал : – Раз уж я намучился, то и ты тоже должен, – сейчас это стало самым страшным что есть вообще. Фёдор понимал к чему эти слова. Что в него будут входить резко, без смазки и без растяжки. – А может не... – не успел он договорить, как в него резко врезаются. Полукрик разлетается по комнате, а за ним и звуки хлопков. Гоголь резко и грубо долбился в задницу Фёдора. Конечно, ему нравилось жёстко, но когда на сухую и без всего... Это мягко говоря больно. Не удавалось даже прикрыть рот, дабы стоны были тише, но все тщетно. Его тонкие и бледные запястья прижали к дивану. Из глаз шли слёзы. То ли от боли, то ли от наслаждения. Было чересчур приятно. Спустя пару ещё таких толчков Достоевский кончил себе на живот, пачкая Гоголя. Пытаясь вдохнуть, Федор понимал, что его все также долбят. Видимо, Гоголь ещё не кончил. Спустя три резких и чересчур грубых толчка, Николай излился внутрь Феди. Тяжело дыша, он вынул член из очка Достоевского и улёгся рядом с ним. – Твои крики и стоны это что-то с чем-то, – выдыхая пробубнил Гоголь, смотря на Достоевского. Парень полез к тому с нежностями : лёгкие поцелуи и крепкие объятия. Безусловно, Федору это нравилось. Нежные и усталые поцелуи холодных губ с тёплыми. Самое странное, но самое приятное ощущение. В голове показались всякие непристойности, и у Фёдора опять встал. Было стыдно? Не то слово. Тем более он был плотно прижат к Гоголю, поэтому его стояк упирался ему в живот. Николай это почувствовал, и слегка потерся рядом с Достоевским, и увидел его лицо. Раскрасневшее, рот слегка приоткрыт. Гоголь немного отодвинулся, а после резко взял в руку член Фёдора. От такого неожиданного действия парень простонал. Ему начали надрачивать. Достоевский прикусил свою руку, но как назло ее убрал Гоголь. Брюнет тяжело дышал и постанывал, немного подрагивая. Он хотел уже кончить, но что-то мешало это сделать. Его во второй раз мучают. Гоголь удерживал, но все также надрачивал. Бёдра начали дрожать, а Гоголь убрал руку. Он схватил оба запястья Фёдора, и держал мертвой хваткой. Он почти кончил. Это как наблюдать за беспомощным котёнком. Что было неожиданным — так это услышать «пожалуйста, папочка». У Николая неожиданно встал, причем очень сильно. В ответ на лицо Фёдора член пульсировал возле чужого органа, заставляя Достоевского выгибаться. Повторять не хотелось, поэтому Гоголь лишь терся своим членом о член другого. Оба очень тяжело дышали, и оба слышали друг от друга мольбы. Закончил это все Достоевский, взяв два члена в руки, и грубо потерев их друг о друга. Фёдору это не помогло, а вот Гоголю вполне. Гоголь трижды начал мучать Федора. Теперь бедром об него, но не давая кончить. Руки ему все также держали. Но, наконец, он смог нормально излиться с долгим стоном. Достоевский тяжело дышал. В конце концов оба просто уснули из-за усталости прямо на диване в гостиной.