последняя стадия

      Иногда Достоевский очень жалел, что имеет голову. Бывало, в детстве он задумается:"зачем мы все здесь?» и на него накатывала тревога. Всё вокруг словно чужое, хлипкое, грязное, тягучее. Кровь внутри мечется, пытаясь найти ответ. «Причины нет. Нет цели. Мы просто есть.» — Мама… — Что тебе? — Мы обречены на жизнь… Мама… И плакал навзрыд.       Детские истерики уже давно не нагоняют его, но мысли остались. Конечно, никому Федя не рассказывал о них, кроме одного человека. Николай Гоголь. Много вечеров они провели в своей квартире на кухне, болтая обо всём… О смысле жизни, о людях, о любви. Только ему Фёдор доверил те свои стороны, что в отчаянии мечутся от этого «смысла нет». На подобное блондин лишь хмыкал, говоря: «Я не хочу жить, я хочу быть свободным. Разные вещи. Жизнь сковывает физическим телом, желанием, потребностью в чём-то. Свобода же для меня полное отсутствие какой либо зависимости от внешних факторов. Будь то тело, привязанность или любовь. Понимаешь?» Достоевский понимал, но не разделял подобного желания. Ему хотелось лишь одного — укрыться от бессмысленности в объятиях этих рук. Чувствовать чужое дыхание и слушать сердцебиение. Даже если этими объятиями ему сломают рёбра. — Федь, а почему бы мне тебя просто не убить? — Гоголь говорил это с такой лёгкостью, словно позвал пить чай или спросил о погоде. Лампа в кухне отдавала тусклым жёлтым светом, отчего голубые глаза казались ещё ярче. Но только в цвете. Огонька в них нет уже давно. — Действительно… Так убей. — Фёдор пытался согреть руки кружкой с горячим чаем. Николай приготовил. — Только не трогай лицо, пожалуйста. Мне ещё с ним в морг ехать. — Не волнуйся, красавец мой. — Грустная улыбка. Сколько ещё он будет вглядываться в душу напротив, всё сильнее в неё влюбляясь? Видимо, долго. — Приятно слышать. Надеюсь, сегодня ты уж меня точно убьёшь. Сердце Гоголя начинает биться чаще от страха. Федя улыбается. Расслабленно улыбается. — Лицо не трогать, значит… Открывается ящик со столовыми приборами. Кухонный нож. Интересно, как глубоко войдёт лезвие в это худое тело? Как много крови вытечет? — На этот раз ты точно не убежишь. — Руки предательски дрожат, хотя подходя всё ближе к Фёдору, он лишь сильнее тонет в своём безумном блаженстве. — Я и не собирался никогда. У тебя просто не хватало решительности. — Парень ставит кружку на стол. — Сочту это за оскорбление. — Гоголь чуть ли не распевает слова, тая и разваливаясь по частям. — Не могу я тебя оскорбить, Коленька. Подойди ближе. Убей меня, убей, Коленька… — Навстречу блондину он лишь протягивает руки, приглашая в свои объятия. — Давай вместе… Давай вместе окрасимся этой кровью… Была ли это любовь? Достоевский не знал. Гоголь стал его воздухом. Ядовитым, отравляющим, но таким сладким воздухом. — Я люблю тебя, Коленька. — Я тоже тебя люблю. Мы станем свободны, душа моя. Мы станем единым целым, смешав нашу кровь. Я хочу в тебе захлебнуться, Федя. Нож пришёлся прямо в печень. Замёрзшее тело начало согреваться собственной горячей кровью. Крик очень громкий, хриплый, но соседей в этом доме давно было не видать. Идеально. Никто их не потревожит. — Коля… — Улыбка не сходит с лица брюнета. — Почему не в сердце?.. Он шипит от боли, хватаясь за плечи своего убийцы, как за последнюю надежду устоять на ногах. — Чтобы ты остался со мной чуть-чуть подольше… Кто знает, что нас ждёт после остановки сердца. На кафельном полу лужа крови. Фёдор падает в неё коленями, продолжая держать Гоголя. За одежду, за руки, лишь бы не умирать одному. «Мы умираем одни.» Не хочу умирать один… «Ты умираешь. Один.» Нет… Он держит меня… За руку… Рубашка испачкана ярко-красной жидкостью. Руки, придерживающие рану, чужая одежда, к которой так отчаянно прижимается Достоевский — всё красное. Кроме голубых глаз напротив. — Потерпи, душа моя, я знаю, тебе больно. Но ты будешь свободен… Свободен… Да, ты будешь… Свободен… — Мы же ещё… — говорить через боль казалось неимоверно трудным — встретимся?.. — Конечно. Мы встретимся… Совсем скоро… Потерпи чуть-чуть… — Я ничего не вижу… — Тише… Тише… — Коля, мне страшно… — Потерпи… — Коля… Я тебя люблю… — Я знаю… Я знаю… Девять минут и сорок три секунды он лежал у ног блондина, истекая кровью. Николай считал. Раз, два… Минута… Две… Пять…       Гоголь аккуратно уложил труп на полу. Странное зрелище конечно. В боку нож, чёрные волосы запутаны, а родное лицо застыло в гримасе боли. Чмокнув его в лоб, юноша встал. Тишина. Феди больше здесь нет. В глазах всё плывёт. Коля смотрит по сторонам и не понимает, что его окружает, где он находится. Паника. — Что это? Что это?! ЧТО ЭТО?! Он оборачивается. Стол. Но в голове не всплывает ассоциаций. Он не знает, что это. Лампа. Тоже незнакома. Труп. Всё в крови. На мерзкой плоти виднеется не менее омерзительное нечто… Чернеющее внутри, словно гнилая рана. Рот. Гоголь приподнимает губу рукой. Зубы. Такие страшные, такие ужасающие. Человеческие зубы. Николай трогает своё лицо и из грудной клетки вырывается истошный крик. У него тоже всё это есть. — НЕТ! НЕТ! НЕЕЕТ! Вновь тихо. Мёртвое тело лежит на спине, пугая своей недвижимостью. Блондин опускается к нему на четвереньки и нежно треплет за плечо. — Эээй… Федя… Феденька… Вставай… Просыпайся… Нет ответа. — Хахахахахаха… Нет ответа. — Хахахах… Нет ответа. — ХАХАХАХАХАХА! ФЕДЯ! ВСТАВАЙ! ПРОСЫПАЙСЯ! ПОРА ВСТАВАААТЬ! ЛЮБОВЬ МОЯ! НУ ПОЧЕМУ ЖЕ НЕ ВСТАЁЁЁШЬ????! По-прежнему тишина. Она давит на руки, на голову, на уши. Сдавливалет не только снаружи, но и изнутри. Колю сейчас, кажется, разорвёт на части. При каждом вдохе лишь сильнее болит сердце, будто ломая рёбра каждым своим ударом. Гоголь смотрит на нож и резко проводит им вниз вдоль живота. Нутро. Парень разглядывает каждый видимый сосуд, каждый изгиб на органах. В это хочется окунуться. В этом хочется утонуть. Лицо медленно опускается в кровавое месиво. Ещё тёплое. «Коль, мне всё больше кажется, что любовь это чёртова болезнь…» Сырое мясо жуётся невыносимо тяжело, аж до боли в висках и челюсти, но впереди ещё целые системы органов. «…сам посуди, влюблённым не хочется ни есть, ни спать, если их чувства невзаимны…» С детства Гоголь не любил потроха, но, похоже, теперь он взглянул на них с другой стороны. «…лекарство от этого только одно — взаимность. Болезнь, конечно, усилится, но постепенно стихнет. Если же любовь неразделенная..» За что же людям даны такие тупые зубы? Видимо, юноша ещё долго будет разбираться со своим блюдом, жадно чавкая. «..то любовь перерастает в безумство. Становится ещё болезненнее…» Всё лицо в крови. Глаза немного щиплет, с чёлки стекают маленькие капельки. «…А резкая потеря усугубляет симптомы…» Николай не понимает, что он делает. Просто ест. Жадно впивается в мясо, будто голодал три дня. «…если ты убьёшь меня, Коленька…» Вкусно, невыносимо вкусно. «…то до какой стадии заболевания дойдёшь?» Хлюпанье и возня прекратились. Перед Гоголем труп. Сам Гоголь весь в крови, особенно рот. Грязь. Бесконечная грязь. — Федя… У меня последняя стадия… Тебя. Нет ответа.