Завести сердце

      Тук-тук-тук.       Одиннадцать не слышала её, будто Макс взяли и выключили, как радиоприёмник. Она открыла глаза, и это движение отозвалось во всем теле мучительной, ноющей болью. Невесомость, пахнущая солью, чёрная, как смерть, окружала. Просторная, всеобъемлющая, и в то же время такая тесная…       Одиннадцать прислушалась, пригляделась. Каждый шаг был медленным, нерешительным. Она ещё не поняла, что сделала. Она непонятливо оглядывалась, думая, что это ещё одно видение Векны. А потом… потом поняла. Она вспомнила Макс, прикованную к столбу из человеческой органики и молчаливо кричащую от боли…       Макс. Точно удар молота, это имя и все, что было с ним связано ещё мгновения назад, пригвоздило её к земле. Одиннадцать с ужасом, наполняющим вены ядом и опустошающим сердце, поняла, что все кончено, что Макс, её любимая Макс, умерла в кривых уродливых когтях Векны.       А Векна — её вина, целиком и полностью.       Одиннадцать бессильно выдохнула, предпочтя не дышать вовсе. Она, разрозненная, будто распылённый прах, сидела в своей тьме и не находила себе места. Кто она? Что она? Что случилось? Что с Макс? Она же не могла умереть, верно? Это же невозможно, чтобы Макс Мэлфилд взяла и исчезла, как невозможно, что Одиннадцать когда-то умрет. Но это была правда, и пространство на месте, где ещё мгновение назад теплилась чужая жизнь, сомкнулось.       Она тупо уставилась в темноту. А потом, погрузившись в это глубже, осознав, ощутив, узнав на вкус, оцепенела. Точно такое же отупение настигло её, когда загорелся «Старкорт», и отважный шериф не вернулся из своего путешествия по его подземельям. Такое же отупение было, когда сама Одиннадцать смотрела в лицо смерти.       Тук-тук-тук.       Она приняла этот звук за действительность, но сразу же одёрнула себя, говоря, что это лишь часть её воображения.       Одиннадцать уставилась на Лукаса, в чьих сильных руках, грязных и скользких от крови, лежало тело. Она поджала под себя колени и подняла подбородок, будто забыв, как заглатывать воздух или сломав шею, а на лице застыло выражение страдания. Макс растаяла, потеряв себя. В ней не было жизни, доброты и юмора, движения, улыбки и смеха от собственных саркастичных шуток. Это было просто тело. Мясо. Плоть. С глазами белыми и чуть голубоватыми в центре, будто выцветшими, обведёнными кровавыми ручьями, с неестественно свернутыми руками и ногами. Лукас сидел и рыдал, рыдал, будто ему без анестезии вырвали сердце. Он кричал, как кричат раненные собаки, а когда вопль закончился — застыл, неотрывно глядя на Макс. Нет, это уже не была Макс.       Одиннадцать смотрела на него, жалея, что не рядом, что они не могут разделить одно горе на двоих, и не может подержать её тело. Она ненавидела себя за эти эгоистичные мысли и все, к чему привели беспечность и спешка. Макс умерла, и Одиннадцать чувствовала — она была выбрана последней жертвой как раз потому что много значила для неё. Слишком много. Как солнце, воздух и вода.       Она положила руку на холодную щеку, потянулась к Макс… и обнаружила то, что и так знала: неподвижность. Тогда Одиннадцать приложила обе ладони к её лицу и стала мысленно ощупывать тело, пускай сил на это совсем не осталось. Она ощупывала труп, по которому когда-то бежала жизнь.       Возможно, в какой-то другой вселенной она была рядом с Макс, когда та ступала в смерть. Иная Одиннадцать, сумевшая рассказать ей о своих чувствах, перехватила её тело поудобнее, повернулась спиной к скорби и направилась прочь. Ничто, ни издевательский хохот Векны, ни рычание демогоргонов, ни землетрясение, ни обещания могущества и окончательной победы над злом не остановило бы Одиннадцать. Она бы не покинула Макс ни на миг.       Её мертвая мечта лежала в руках другого. Мертвая по её вине.       Тук-тук-тук…       Так бьется сердце, но единственное сердце, которое она желала услышать, остановилось, и Одиннадцать отдала бы все на свете, даже свою жизнь, чтобы оно работало вновь. Одиннадцать понимала это с такой пронзительной ясностью, словно всегда знала, что все произойдёт именно так. Будто все к этому вело, будто жизнь нашептывала ей итог этого путешествия. Остановка сердца. Дорога воспоминаний. Сражение с самим собой, но более совершенным.       Прошло немного времени. Макс была мертва целую минуту. Она умерла. И ничего нельзя изменить.       А потом случилось что-то ещё. Пришло спокойствие, и с ним — холодная, как ярость, решимость.       — Ты не умрешь, — голос звучал тихо и непривычно. Наверное, прямо сейчас Одиннадцать по-настоящему повзрослела. Она утонула в своём горе и вынырнула, перерожденная, чтобы вытащить за собой кого-то ещё.       В другой вселенной, о которой я расскажу как-нибудь в другой раз, случилось нечто подобное. Одиннадцать добровольно забрала смерть Макс себе. Но здесь другой случай. Одиннадцать не маг, не мутант, она другое. Человек? Тоже вряд ли. Одиннадцать — это Одиннадцать. И она могла творить «не магию».       Прикоснувшись ладонью к груди, податливой и мягкой, даже под одеждой, Одиннадцать почувствовала, что кожа Макс неприятная, мертвая. Это как трогать мокрую, пролежавшую в холодильнике резину. Ничего, кроме отвратительной пустоты, ничего, кроме грязи и скорого разложения. Но она откинула все это, как когда-то бежавшего к ней Майка. И шла по осколкам Макс, раня босые ступни, желая собрать её вновь.       Одиннадцать затаила дыхание, когда, не почувствовав стука под рукой, поняла, что должна сделать, и потянулась к неподвижному сердцу всей своей сущностью. Своими зелено-золотыми воспоминаниями о лете, проведённом с ней, обволакивающим чувством любви каждый раз, когда глаза Макс поблёскивали в свете солнца и смотрели на Одиннадцать, их слезами и обещаниями на серое, нереальное утро пятого июля. Она вспомнила, какие тёплые сухие ладони были у Макс в их первую и последнюю ночевку, и что она проснулась в объятиях своей подруги, решив, найти способ остановить мир, лишь бы остаться в них навсегда. Она отдала ей её скейт, их поход в торговый центр, вкус мороженого, а потом — подарки на Рождество, начало дружбы, совместный просмотр «Гремлинов» и свой хохот, когда Макс и Дастин столкнулись на льду и сбили Уилла с ног.       Бейся! Как разряд тока и игла татуировщика, приказ вошёл под кожу, пролетел по стынущим жилам и врезался в сердце. Бейся! Она схватила его и, одной частью сознания прислушиваясь к собственному стуку, заставила его работать. Это как руками двигать отнявшуюся ногу. Или выковыривать сорняк из земли, только сорняком в её случае была чужая смерть.       — Живи, — шептала Одиннадцать, не замечая, как кровь заливает её кофточку, как она стекает под губу, пачкая зубы, как струится из ушей. Сердце билось, но Макс все равно не было. Она не чувствовала её, будто Макс стала воздухом. И отчаяние, что было больше космоса, заполняло её мысли и тело. — Ну пожалуйста, живи!       Нет ответа.       — Я люблю тебя, Макс, — лепетала Одиннадцать, не выпуская той тоненькой нити, связывающей её с девушкой, которую она любила сильнее всех на свете. — Очень-очень, слышишь? Ты тогда обещала мне, что не оставишь меня, я обещала, что всегда защищу тебя. Я подвела тебя, но, молю, не оставляй меня. Я не хочу, чтобы ты уходила. Не сегодня. Не сейчас.       Нет ответа.       Она продолжала напоминать сердцу, как биться, крови, как течь, телу, как теплеть. Она вдыхала в свою Макс жизнь. Но она не принимала её.       Силы были уже на исходе, и из ноздрей, и из ушей обильным потоком текла густая кровь. Пустота в груди разрасталась, шансы — истончались. Если душа и вправду отходит от тела, она ушла уже слишком далеко, чтобы догнать её, чтобы протянутой за ней мыслью вернуть обратно. Наконец ноги подкосились, и Одиннадцать упала, перепачкав в собственной крови щеку, но руку не отняла. Наверное, она сошла с ума. Наверное, она не видела очевидного — надежды нет, она давно потухла, как глаза Макс. Но она упрямо держалась за неё. Иначе что ещё оставалось? Проснуться и жить в мире, где Макс не существует? Где Макс не Макс, а только остывшее тело?       Затем чернота стала чернее, боль больнее, и Одиннадцать погрузилась в сон во сне. Её грудь проткнуло огромной раскалённой иглой, ей переломали каждую косточку, и мир вокруг погрузился в темноту. Она упала. Не было родных людей и чужих голосов извне.       Лишь девочка. Одна-одинешенька.       Наверное, борясь за чужую жизнь, Одиннадцать умерла, и сейчас перед ней — пространство, куда уходят души умерших. Здесь не было звука и запаха. Всякая чувствительность исчезла, как если бы Одиннадцать вышла за пределы своего тела сгустком невидимого тумана. Это не была невесомость, нет. Одиннадцать сама стала невесомостью.       — Что с ней? Почему она не дышит?       — Оди? Оди! ОДИ!       Она подняла голову, надеясь увидеть свет в конце туннеля, но этого не произошло. И тогда, как искорка, выпавшая из костра, что-то щёлкнуло. Она вспомнила Бреннера, стоявшего над ней, подобно горе, и ломающего карандаш своими больными от артрита руками. Она вспомнила его голос и слова, слетавшие с уст. Один не убивает. Один поглощает. Он, как бы сказал Хоппер, чёрная дыра, в которой исчезает абсолютно все и не возвращается. Каждая его жертва становится частью Векны.       Одиннадцать выудила из памяти оба своих имени. Вспомнила, как здесь оказалась. Она раскинула свою мысль сетью, швырнула её, как канат, распалила, будто мысль — химикаты, убивающие насекомых. Она искала Макс, нашла её, ставшую падалью, и ухватилась за представленную возможность. И теперь Одиннадцать тоже падаль.       — Макс, — позвала она и обернулась, чувствуя, что что-то в этой тьме изменилось. Ведь это была не тьма смерти. Это была тьма разума. Чёрная дыра. Одиннадцать посмотрела на Макс, целую, живую и напуганную.       Тук-тук-тук.       Она опустила перед ней на колени. Макс смотрела на неё, и только теперь, оказавшись к ней лицом к лицу, Одиннадцать увидела её слепые глаза. Она взяла её щеки в свои ладони, и Макс ответила на прикосновение, плача и сопя.       — Я не вижу… — повторяла та. — Я ничего не вижу… Лукас, это ты? Ты пришёл за мной?..       В её хаотичных, стремительно гниющих мыслях не было места для девочки с короткими волосами и кровью из носа. Перед гибелью она видела Лукаса, своего драгоценного Лукаса, который хотя бы пытался её спасти, и эта пылкая любовь и нужда затмили собой встречу с подругой и невыносимые пытки, которым подвергла её Векна. О, и эти воспоминания… Снежный бал, закутанная в туман осенняя ночь, которую они провели на крыше ржавого автобуса, как Макс окунала Лукаса под струю холодной воды, как он сказал: «Мы с тобой. Я с тобой».       Словно моя руки в огне, Одиннадцать обвила Макс этими воспоминаниями и толкнула, но толчок оказался слишком слабым. Связь между жизнью и смертью рвалась, как часто используемые, несменяемые ботинки. Ещё немного, и они не смогут вернуться.       — Я люблю тебя, — повторяла Одиннадцать, все туже затягивая воспоминания о Лукасе вокруг её сердца. — Я люблю тебя за твою отвагу, ведь это ты была готова пожертвовать собой. Я люблю тебя за твою решимость, ведь это ты дольше всех давала отпор Векне. Я люблю тебя за твои жизненные принципы и желание быть свободной. Я люблю тебя и твои рыжие волосы, и веснушки, которые ты пыталась всячески убрать, и алые губы, и руки, и глаза, и твою цветастую одежду. И за носок, который ты бросила в меня шутки ради, тоже люблю…       Она говорила, говорила…       — Я знаю, ты не полюбишь меня, ведь я девушка, а это в вашем сумасшедшем мире недопустимо. Знаю, что между мной и Лукасом лежит пропасть. Я никогда не буду такой храброй, как он, сильной и понимающей. Ведь это в нем тебя привлекло? То, что он — это ты, его лучшие качества — это твои лучшие качества. И поэтому ты должна проснуться. Он тоскует. Мы все тоскуем…       Что-то в Макс отозвалось перезвоном хрусталя, и Одиннадцать стряхнула с этих новых воспоминаний труху и вдела в свою паутину.       Макс ведёт машину, и все сидящие в салоне молчат, пока не раздаётся истерический крик. Она предлагает повести машину, и Стив отказывается, ссылаясь на то, что она не умеет, зато, говорит девушка, у меня есть адвокат. Затем Макс, полулёжа-полусидя, зажата между друзьями, Лукасом, Дастином и Стивом, которые звали её отчаянно и громко, потому что боялись потерять. А вокруг этих воспоминаний расцветали новые — Дастин, Дастин, который привлекал её внимание грубым отношением, дурачок Дастин в комбинезоне охотника за привидениями, Дастин Хендерсон, расплакавшийся, когда Макс очнулась от транса и выжила. Майк Уилер, на плечо которого она опиралась, Майк Уилер, который опирался на её плечо, и они шли спасать Одиннадцать. Черноволосый мальчик на скейте — падает. Черноволосый мальчик на скейте — катится и скрывает улыбку.       Билли. Мама. Папа. Собака, которую ты подкармливала. Твоя подружка из детского сада и единственный друг из школы — скелет Мистер Боун. Троюродная сестра из Оклахомы. Гадкая тетка из Мэна. Дедушка, который переехал в Англию. Все это она тоже делала частью узора.       Жгуты, золотые и мягкие, затягиваясь, становились тверже стали. Из пера в клинок. Из невинных воспоминаний к самым пугающим мыслям. Ведь Макс хотела смерти Билли и ночами, закрывая глаза, она представляла, как его голову рассекают кровавые полосы — то последствия его столкновения с разбитым лобовым стеклом. Но её приводила в ужас мелькавшая картина, где она сама убивает Билли, и в такие моменты Макс прогоняла свою мглу, понимая, как далеко зашла в своих фантазиях.       Разум Векны трясся, рычал. Он понял, что в его голове происходит нечто ненормальное, но не понимал, по чьей вине. Тогда Одиннадцать снова толкнула Макс, прикладывая в этот удар все до последней капли. Так, борясь за жизнь, собака отгрызает себе лапу, и Одиннадцать отгрызла от себя что-то необходимое, родное. Послышался треск. Лопнула грань. Они снова падали, будучи в связке прочнее, чем слившиеся в утробе близнецы.       Тук-тук-тук…       Макс вздохнула, цепляясь за куртку Лукаса, повторяя:       — О Боже, Лукас, я умерла…       А Одиннадцать вернулась, сломанная, порванная, в себя: она открыла глаза в теле, едва ли знакомом, холодном, онемевшем, и стала жадно хвататься за воздух. Кто-то хотел броситься к ней (заплаканное красное лицо, спутанные чёрные волосы…), но второй (брат?) его оттащил, твердя, что ей нужен воздух.       Девушка дышала. И в ней чего-то не хватало. Как в книге без пары страниц и в полом яблоке. Она видела Макс, непонимающую, что же сейчас произошло и неужели она была мертва все это бесконечное время. Где был её разум и почему так неприятно, будто под кожу вкололи мороз? Одиннадцать хотела дотянуться до неё, но поняла, ещё одно усилие — и она умрет по-настоящему, и никто её не вытащит. Другой, третьей частью сознания она слышала крик. Раненый Один кричал из глубин Изнанки, ища свою драгоценную четвёртую жертву.       Паника подступила к горлу. Не было торжества и радости. Оборвавшиеся в ней нити застонали. Одиннадцать упала со стола, подвернув плечо, и медленно, как в полусне, ухватилась за чью-то руку (Джонатан, это Джонатан). Её поймали, лёгкую и слабую, и заточили в объятия, которые не вызвали никаких эмоций. Одиннадцать ещё не поняла, что вернулась и воскресила Макс Мэлфилд. Она могла только слышать, как кричит Один, как он бьется о стены её разума. Шум нарастал. Паника стала тошнотой и жаром на ледяной коже. Одиннадцать не держали ноги, её держали верные друзья.       А потом и это кончилось. Наступила благословенная тишина.       Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.       Пение здорового сердцебиения. Значит, Одиннадцать запустила её сердце, нашла её и вернула в плоть, по которой бежала кровь. Она ощутила любимую совсем рядом с собой, ласковую, нежную, как цветочный лепесток. Благодарную.       «Ты жива?», — спросила Одиннадцать в пустоту, не ожидая ответа.       «Да», — мысль прилетела из Хоукинса и обладала голосом Макс.       «Ты все помнишь?», — мир закачался…       «Все, — она приблизилась к ней. — Отдохни, Оди. Прошу тебя».       «Макс, я…», — Одиннадцать хотела попросить прощение за тяжкую ошибку, ведь она не вернула и вряд ли когда-нибудь вернёт ей зрение. Кости сломаны, свернутые под немыслимыми углами, и, если что-то восстановится, другое навсегда останется травмированным. Одиннадцать хотела снова сказать, что любит её, потому что наконец избавилась от страха этих слов. Она хотела говорить это, пока весь мир не узнает, что сегодня её любимая живет.       А потом она поняла — это был диалог с собой, и, не пойми она этого сейчас, воображаемая Макс однозначно ответила бы ей взаимностью. Макс с Лукасом. И она, вероятно, не помнит, что произошло, пока плавала в сознании Векны. Она никогда не слышала и больше не услышит «Я люблю тебя» из уст Одиннадцать.       Одиннадцать закрыла глаза.