О маленькой оплошности и проблемных заключённых

You're never alone, We are gonna stay strong Through the dark To the other side.

— Вот. Держи, — говорит Трэвис и протягивает Лоре только что открытый тёмный флакончик с непонятным содержимым. — Намажь этим лицо и открытые участки тела, а остатки нанеси на одежду. — Это что? — её голос так и разит сомнением с нотками недоверия, но предложенный бутылёк в руки она всё-таки принимает. Трэвис останавливается, положив свои сумки на землю рядом, выуживает из кармана форменных брюк точно такой же флакон и крутит его перед лицом с задумчивым видом. Внутри едва заметно плещется тёмно-бордовая густая жидкость, напоминающая не до конца схватившееся желе. Он наконец поясняет: — Волчья кровь. Маскирует человеческий запах. Понятное дело, что за два дня до полнолуния Сайлас ещё имеет человеческий облик и не способен учуять нас, но предосторожность лишней никогда не будет. — Трэвис с невозмутимым видом откупоривает флакон и с такой же невозмутимостью выливает часть содержимого на ладони. — И не вздумай специально нюхать… Он не успевает договорить. Поздно. Недоверие и сомнения отступают на второй план, открывая дорогу вмиг вспыхнувшему интересу. Лора никогда такого не видела. Она подносит бутылёк к лицу, и ей в нос моментально бьёт резкий, тяжёлый, противный запах тухлятины. Редкостной тухлятины. Такую ещё поискать надо. — Фу, — тут же кривится она, едва не выронив это из рук. — Какая дрянь. Как тебе не противно наносить такую гадость на себя? — Я на протяжении шести лет стабильно каждый месяц это делаю. Привык. Трэвис мажет грязными ладонями по лицу, заходя на волосы, а оставшуюся жидкость выливает на одежду. Лора с некой внутренней борьбой поглядывает на него. От доносящегося мерзкого запаха непривыкший организм начинает мутить. Лора отворачивается и чуть отходит в сторону, желая вдохнуть свежего воздуха. Трэвис же выглядит совершенно обычно и, кажется, вовсе не замечает жидкости на своём лице. — Что? — непонимающе спрашивает он. Он сейчас выглядит по меньшей мере странно с вылитой на лицо коричнево-красной жижей, будто только что вылез из какого-то болота или… похожим образом он выглядел месяц назад, когда после такого же полнолуния заявился к ней в камеру и устроил внезапный обыск. — Ты сама выказала желание мне помогать. Я не заставлял. Лора морщится, но молчит. На её лице отражается нехилая внутренняя борьба. Отражается с полминуты, а потом она всё-таки выливает часть жидкости на ладонь. Через несколько секунд она наконец подносит руку к лицу и начинает неуверенно размазывать это. Субстанция имеет противную вязкую консистенцию и тут же начинает неприятно стягивать кожу, высыхая. Потом Лора, как и было велено, пачкает футболку и штаны. Она всё равно ощущает подташнивание. — Окей, что дальше? Мне замотаться в волчью шкуру и стать приманкой? — Если бы всё было так просто, — с иронией тянет Трэвис. — Нам надо осмотреться. Он оглядывается по сторонам и начинает идти в сторону первого строения — небольшой полусгоревшей бытовки. Заходит внутрь и через пару десятков секунд покидает её. Он обходит так несколько построек, но не находит чего-то такого, что стоило бы внимания. Здесь не осталось ничего, всё сгорело или испортилось от времени. Кое-где валяются вещи, жёлтые старые афиши, кучи полусгоревшего мусора и… это карты? Лора хмурится, замечая раскиданные белые прямоугольники с какими-то узорами. Судя по всему, таро. Ах да, Трэвис говорил, что та женщина, Элиза, была гадалкой. Лора подходит ближе и поднимает карту. Переворачивает её. «Сила». Изображение на ней — девушка, подчинившая своей воле льва. А с обратной стороны приписка, сделанная коряво и от руки: «Иногда перевёрнутая Сила говорит о том, что в судьбу человека нежелательным образом вмешивается некая третья сторона, а он не желает или не способен этому противостоять, хотя такое вмешательство разрушает все его планы».* — Хрень какая-то. Лора хмурится и фыркает, отпуская карту из рук, и та плавно падает обратно на землю. — Слушай, Трэвис. У тебя из одежды только полицейская форма? — это то ли попытка поддеть, то ли попытка скрасить их времяпрепровождение в данном месте или что-то среднее между ними, да и, ко всему прочему, Лоре действительно интересно, носит ли Трэвис что-то помимо этого. А то она ни разу не видела его в гражданском. Да что тут говорить. Он даже при походах в лес не расстаётся с формой, и это бы могла быть идея для шуточного подарка, когда они разберутся с Сайласом. Они же ведь не разойдутся просто… так? — Этот комплект потасканнее других. Его не жалко. — Он интереса ради тоже поднимает пару карт, но сразу же выкидывает их за ненадобностью. — Да ну? А по-моему, они все одинаковые. Лора прыскает, а Трэвис, моргнув пару раз, решает в шутку пригрозить ей кулаком. Осмотрев всю местность, он наконец останавливается и достаёт из сумки принадлежности для установки ловушек, раскладывает аккуратно всё на траве, осматривает, по всей вероятности решая, с чего бы начать, и берёт капкан. Его установка не занимает много времени. — Я боюсь спрашивать у тебя, что это, — говорит Лора, кивая в сторону двух банок с сомнительным содержимым. — А, это… — Трэвис уже почти установил первую ловушку. — Пахучие приманки. Нужны для того, чтобы заставить волка — или в нашем случае оборотня — пройти там, где установлены капканы. И не смотри на меня так, будто я больной ублюдок. Это всего лишь выдержанная на солнце и полуразложившаяся рыба, ворвань, анисовое масло, мускус и немного камфоры. А во второй банке — мазь из фарша и жира.** Лора лишь поводит плечами. — Ты с таким увлечённым видом сейчас мне это поведал. Мне всё ещё не говорить про то, что ты больн… — Я ведь могу кинуть это в тебя. А потом заставлю стирать одежду. Трэвис, прервав её на полуслове, говорит это сквозь улыбку, но Лора в шутку опасливо пятится, поднимая руки в примирительном жесте. — Ладно-ладно. Твоя взяла, — отвечает она, усмехаясь. — И что же делать мне? По факту, она бесполезна. Лора никогда в жизни не занималась ничем подобным, и сейчас она только и может, что задавать всякие вопросы. — Ну… ничего? Если ты, конечно, не знаешь, как прокладывать пахучий след.** А так можешь насладиться видами леса. Лора хмыкает, поведя плечами, и усаживается на траву неподалёку. Она внимательно следит за чужими действиями, хотя время от времени позволяет себе отвлечься и отвести взгляд в сторону. Она смотрит на раскиданные неподалёку карты и, решив, что интересного всё равно не предвидится, собирает те, что более-менее уцелели. Карты складываются в единую помятую колоду. У некоторых, так же как и у найденной вначале «Силы», есть небольшие приписки от руки на обороте. Трэвис едва слышно чертыхается, и Лора вновь поворачивается к нему. Его абсолютно невозмутимое лицо искривляет тень затаённой злобы. Лора не знает, о чём конкретном он думает в данный момент, но готова поспорить, что внутри него поднимается нешуточная борьба или воспоминания нахлынули слишком внезапно и слишком глубоко утянули его за собой; и будто в подтверждение он начинает кусать губы, словно почувствовав себя слабым. Эти сраные циркачи шесть лет назад забрали вещи, которые делали жизнь Трэвиса такой понятной, размеренной и завлекающей своей привычностью, хотя ему всё чаще начинало казаться, что с того момента прошло уже лет сто, не меньше. Память словно сглаживала болезненные углы, но по-прежнему услужливо продолжала подкидывать чувство вины за то, что он облажался. И лажает до сих пор. С детства эта земля была его родным домом, он вырос на ней, помня практически каждое место, каждый закоулок этого маленького городка, переживая здесь все свои детские и подростковые взлёты и падения. А теперь — уже шесть лет как — это место постоянных сражений. Не в буквальном смысле, конечно, хотя и прямое значение этого слова тоже вполне подходило. Скорее, он погряз в немощном желании помочь тем, кто ровным счётом никакой ценности не видел в этой помощи. В спасении. Погряз в этом и в бесплодных попытках выбраться. Он должен завершить всё во что бы то ни стало. Он впервые не один. — Ты закончил? — Лора вырывает его из размышлений своим вопросом. Видимо, Трэвис немного ушёл в себя. Он на несколько секунд закрывает глаза, отвечая: — Нет. То есть да. Почти. Ещё… немного. Он мотает головой и проводит ладонью по лицу, сгоняя внезапно нашедшее на него наваждение. Корочка засохшей крови местами трескается, приобретая вид шелушащейся старой кожи, отслаивающегося эпидермиса. Выдохнув, Трэвис привязывает потаск к верёвке, которую другим концом скрепляет с длинным, но лёгким шестом. Он уже разбросал у капканов основную часть приманок, остаётся теперь соединить всё в единый след. Трэвис проводит линии, создавая единую дорожку из запаха, и наконец скидывает потаск у последнего капкана, завершая таким образом узор.** — Вот теперь всё. Осталось только утилизировать мусор. — Получается, у нас нет больше дел, и нам надо ехать обратно? Трэвис кивает. — Я сделал всё необходимое, и мы не нашли ничего такого, что указывало бы на местоположение Сайласа в данный момент или требовало бы нашего дальнейшего присутствия здесь. — А если я скажу, что не хочу возвращаться? Он смотрит на Лору, и уголки его губ дёргаются, выдавая подобие надломанной улыбки. — Я предполагал услышать подобное. — Тогда почему бы нам не поехать, например, к берегу озера? — Чужой взгляд вмиг меняется на неодобрительный, и Трэвис порывается было прервать её, но Лора опережает: — Серьёзно, большой и сильный коп, я хочу побыть на природе ещё немного, прежде чем опять на неизвестное количество времени садиться за решётку. Молчаливое противостояние взглядов. Несколько секунд. Ещё. — Ладно, поехали. Я всё равно свободен. Лора легко улыбается, изначально предвидя такой исход, и они быстро собирают привезённые вещи. Перед уходом Трэвис окидывает окрестности взглядом. Его посещает стойкое ощущение того, что… здесь что-то не так. Определённо, не так, но он всё никак не может понять, что именно. Он мотает головой, стараясь прогнать навязчивое чувство, но оно совершенно никуда не хочет от него уходить. Вдалеке скрипит ветка, будто бы выдав присутствие кого-то лишнего.

***

«В закрытом гробу хоронят, если на тело невозможно смотреть» ─ так однажды сказал Сайласу его отец. Старый полузаброшенный городок посреди пустоши где-то в Техасе. Кажется, раньше — примерно в начале или середине прошлого столетия — здесь жили шахтёры, и местность процветала за счёт угольной промышленности, но потом шахту по неизвестным причинам закрыли, разработки заморозили, рабочих разогнали, а жизнь города постепенно стала угасать, повинуясь типичному цикличному процессу истории. Активное развитие, затем следующее за ним плато и неминуемое забвение. Год за годом это место забирало всё больше и больше людей — своеобразная жертва в обмен на возможность оставшихся жить здесь ещё немного. Юный Сайлас не верил в мистику, его абсолютно не трогали рассказы стариков о том, что земля здесь проклята, как и все, кто был рождён на ней. Как он и его мать, семья. Это походило, скорее, на быстро придуманную легенду или на неумелую, неправильную шутку, чьей целью изначально было напугать, а не рассмешить. Быть может, при правильной подаче эти сказания и могли бы стать визитной карточкой городка и поднять упавший уровень жизни хотя бы до приемлемого, если не выше, за счёт туристов, грезящих мистикой, если бы они действительно были только словами. Дом его семьи находился далеко от центра, Сайлас даже не был уверен в том, что он стоит там до сих пор. Он не помнил никого из своих соседей, вероятно, те давно не жили в находящихся рядом домах, благоразумно покинув эту землю ещё до того, как их поглотило бы проклятие пустоши. Оно неминуемо поглощало всех, без разбора. Конец был всегда один. До полной Луны, всякий раз говорили старики, надо многое успеть, но в общем и в частности все и всегда здесь имели в виду только одно — выжить. Каждое полнолуние волки скалились, завывали, и при выключенном свете, смотря в не завешенную шторами часть низкого деревянного окна, Сайлас вырисовывал в своём воображении разнообразные картины. Однажды ему показалось, что он увидел там промелькнувшую тёмную фигуру. Когтистыми пальцами поскрёб кто-то по стеклу; сбоку, где оконная рама, и снизу, у подоконника, будто ища возможность войти. Вероятно, то были ветки, тени, отбрасываемые деревьями в ярком бело-сером свете, или и то, и другое вместе. Но когтистая тень промелькнула вновь, и Сайлас затаил дыхание. Вновь послышалось скрежетание, только теперь оно доносилось с другой стороны, тихое, но навязчивое, разбавляющее своим мерным звучанием далёкий вой. Ближе к рассвету оно затихло. А потом повторилось в следующем месяце. Здесь в полнолуние мистика становилась реальностью, а чудища, о которых говорили старики, оживали, бродя по улицам между домов в поисках своих жертв. Один раз каждый месяц, двенадцать раз в год. Это была их жизнь, и тогда Сайлас понял, что рано или поздно они все ими станут. Его мать допустила это, отвлеклась на какие-то свои дела, не уследив за маленьким ребёнком. Сайлас слабо помнил моменты своего обращения, не запомнил он так же и то, как его покусали. Память заблокировала травмирующий опыт, предпочитая сфокусироваться на более приоритетных вещах. Раз в месяц мать сажала его на цепь. На деле это мало чем помогало, строгий ошейник и стальная цепь средней толщины не имели ни малейшего преимущества перед силой оборотня. С каждым месяцем это место всё больше и больше представлялось Сайласу настоящей концентрацией тьмы. В скором времени пропал его отец. Его не было несколько дней, а затем человек из городка сообщил, что его нашли. Или, вернее, то, что от него осталось. Денег тогда едва хватило на гроб и организацию похорон, не говоря уже о том, чтобы нормально перебраться в крупный город, хотя эти деньги изначально были отложены на переезд. Семья, оставшаяся без кормильца, обречена была на смерть. Сайлас помнил это ощущение: противная, тяготящая само нутро безысходность, пришедшая к нему в тот момент, когда гроб, заколоченный ещё задолго до церемонии, чтобы не травмировать пришедших проститься с почившим людей, опускали в землю. Он стоял и смотрел, будучи не в силах что-либо сделать. Щёки стали влажными от скатившихся по ним слёз, хоть Сайлас толком и не знал этого человека, назвавшего себя когда-то его отцом. У них оставался только один выход. Элиза умела гадать. Может быть, Сайлас думал, эта способность перешла к ней как редкий дар проклятой местности, или… она просто очень хорошо умела делать вид. Одно из двух. Он никогда не спрашивал. В то время в окрестностях были проездом циркачи. Небольшой бродячий цирк, путешествовавший от штата к штату и перебивающийся скромным заработком с показа фокусов, умений нескольких дрессированных животных и представления мимов. Они целенаправленно выбирали маленькие города и поселения: неискушённых развлечениями жителей глубинки всегда было проще заманить в шатёр. Элизы в тот день долго не было дома, она пришла только где-то под вечер и сказала собирать вещи. Сайлас не знал, что она им наговорила, но за выполнение её просьбы принялся безоговорочно. А затем они уехали. Их дом был отдан в дар городу за неимением покупателей. Кто в здравом уме хотел бы купить хоть что-то на проклятой полумёртвой земле? Покидая пустошь, Сайлас впервые за долгое время чувствовал себя… лучше. То были одни из редких приятных моментов спокойствия в его жизни, редкие крупицы свободы и, наверное, даже счастья. Сайлас действительно почувствовал себя счастливым, словно сделав глоток свежего воздуха, не отравленного разложением и трупным ядом пустоши, но в короткие моменты вечером перед сном он понимал, что его ощущение омрачало лишь одно. Он знал, что это безумие навсегда останется с ним. Слегка мотнув головой, Сайлас отгоняет от себя эти мысли. Призраки прошлого отступают вглубь леса, прячась в тени, и он поднимется из-за кустов, желая подойти к остаткам сгоревшего цирка. Он никогда не любил цирки, его пугали клоуны в дешёвых разноцветных одеждах и чёрно-белые разрисованные краской мимы, но этот стал его домом. И Сайлас привык. За столько времени, проведённого вместе с труппой, они с Элизой посетили много штатов, следуя из Техаса на восток, ближе к столице, а затем и в окрестности Нью-Йорка. А потом они приехали в Норт-Килл. Это был абсолютно обычный городок, множество таких они посетили и задолго до прибытия сюда. Всё было как обычно, но тем не менее Норт-Килл кое-чем отличался — назойливыми людьми, которым вечно до всего было дело. Сайлас не хотел, чтобы его спасали. Он имел недопонимания с матерью, стабильно раз в месяц усаживающей его в клетку и на цепь. Сайлас отчасти ненавидел её за это, хотя в конечном счёте понимал, для чего всё это делалось, но он по-прежнему не думал о том, что нуждался в каком-то… спасении? У него были проблемы, он прекрасно знал об их существовании, но он не нуждался в метафорической помощи извне. Сайлас выдыхает. Чёртовы дети лишили его жизнь той привычной постоянности, стабильности, которой ему так не хватало, и спокойствия, решив «освободить» его именно в полнолуние. Он пытался им сказать, пытался предупредить их, но всё оказалось без толку. Эти дети были беспросветно глухи к его словам и тупы. И они поплатились за это. После того полнолуния он сбежал, потом его нашли другие люди и всё завертелось совершенно неправильным образом. Сайлас прикрывает глаза. Безумие пустоши течёт в его крови. Он чувствует его, чувствует, как зарождается внутри ярость, как с каждой минутой приближается полнолуние. Он снова здесь, на том самом месте, с которого всё началось и пошло под откос. Откуда-то с опушки дует ветер, и в громком шелесте листвы, ему кажется, он слышит тихий женский голос. Этот голос говорит с ним совсем как в детстве, этот голос велит ему сделать то, что он и так давно желал совершить. Этот голос… Сайлас кивает в ответ на свои же мысли. Он осматривается, замечая ловушки, совсем по-волчьи фыркает, на секунду ухватившись за мысль о том, что если они хотели его поймать, то им следовало бы более ответственно подойти к моменту с установкой капканов и озаботиться этим как минимум раньше на несколько дней. Они хотели убить его, а он хотел убить их. Сайлас уже достаточно научился совладать с собой после обращения, теперь он думает о том, что именно во время этой полной Луны всё должно получиться. Он присаживается на траву, не желая больше идти вперёд, чтобы не потревожить капканы, и смотрит вверх. Небо светится ярким голубым между мощными ветвями деревьев и листвой; Сайлас ощущает себя гораздо меньше в масштабах природы. На его губах проскальзывает тень мимолётной улыбки. Он останется здесь ещё ненадолго, прежде чем наконец уйти. Это место завлекало к себе голосом матери, это место звало к себе местью, обещало долгожданное освобождение шелестом листьев и тенями чащи. Он уже не думает, он знает, что всё должно закончиться здесь. Здесь. Именно в Норт-Килле. Нигде больше.

***

— Хочешь, погадаю на картах? Лора опускается прямо на землю и откидывается спиной на мягкую траву. После утомительной дороги по самому солнцепёку в машине, в которой внезапно перестал работать кондиционер, полежать у воды в тени деревьев — самое то. Трэвис смотрит на неё непонимающе, хмыкает, оглядев её фигуру повнимательнее и заметив выглядывающую из кармана штанов помятую колоду, и наконец задаёт вопрос: — И откуда же они у тебя? — Пока ты устанавливал капканы, я тоже времени зря не теряла. Ну так что? Лора улыбается. Кожу приятно обдаёт лёгким порывом ветра, вокруг разносится шум крон деревьев, и на лице Трэвиса мелькает солнечный луч, пробившийся сквозь густую листву. Тонкая яблоня склоняет свои ветви под тяжестью переспевших плодов, и от очередного порыва местами подгнившие и надтреснутые яблоки с грохотом падают на землю. Трэвис морщится от яркости, прикрывая глаза. — Валяй. Он опускается рядом, наплевав на сохранность своей формы: она и так уже испачкана и без того наверняка пропахла тухлятиной волчьей крови, потому хуже от того, что он посидит на пыльной земле, уж точно не станет. Он мимолётно думает о том, что от них с Лорой наверняка разит настолько сильно, что они оба даже не чувствуют запаха. В целом, это довольно неплохо роднит. Трэвис берёт лежащее неподалёку яблоко и, наскоро обтерев изнаночной стороной рубашки зелёную кожицу, кусает его. От кислоты сводит язык. Лора, перевернувшись набок и оперевшись локтем о землю, споро перемешивает неполную колоду, и не то чтобы они оба умели правильно делать расклады, но… Она выкладывает три карты перед собой на камень. Трэвис открывает самую левую. «Суд». На ней изображены мужчины, женщины и дети, которые поднимаются из могил, услышав зов трубы архангела. Протянутые руки символизируют их готовность предстать перед судом. Там же сделана приписка. Если бы не она, Лора в жизни бы не догадалась о настоящем смысле открытой карты. В конце концов, когда она в редкие моменты увлекалась подобной игрой, это были совершенно обычные колоды, да и делалось это всегда исключительно ради шутки. Она, с трудом разобрав написанное мелким непонятным почерком объяснение, читает его вслух. «В некоторых случаях прямой Суд может говорить о том, что намеченная цель уже достигнута, хоть это пока неочевидно. Карта может намекать и на окончание чёрной полосы в жизни, переход в новый, более благоприятный этап. Перевёрнутый Суд свидетельствует о том, что движение к цели замедлилось или вовсе остановилось, что имеются некие внешние или внутренние факторы, что не дают человеку развиваться, оставляют его в стагнации. Перевёрнутый Суд может указать и на некоторые причины застоя. Так он может говорить о том, что человек переоценил собственные силы и взялся решать слишком сложную для него задачу или же что он полагается на то, что ситуация исправится сама собой. Нередко перевёрнутый Суд говорит о том, что в своих суждениях человек пользуется неверными представлениями, что его идеалы искажены».* Лора замолкает, взглянув на Трэвиса. Тот обдумывает услышанное, видимо, втянувшись в процесс. То ли карты таро действительно оказались настоящими и не утратили своих свойств, то ли просто теория вероятности решила сегодня встать на её сторону. Лора думает о том, что, скорее всего, это второй вариант, хотя открытая карта действительно довольно правдиво описала Трэвиса как человека, особенно подчеркнув то, что что-то сдерживает и сильно тормозит его, но она решила не акцентировать на этом внимания. В конечном итоге об этом они пусть и малость скомкано, но поговорили ещё по пути к цирку. — И как? Ты уже перешёл в новый и более благоприятный этап? — спрашивает она, улыбнувшись. Её озарённое солнечными бликами лицо не портит даже слой засохшей крови. Собранный ещё перед отъездом из участка хвост уже успел порядком растрепаться и сейчас выглядит довольно неряшливо, но Лоре по-прежнему идёт. У неё мягкая улыбка и огоньки игривости пляшут во взгляде. Трэвис чувствует, как ему передаётся её настроение. Он усмехается, повернув голову в её сторону, и отвечает, особо не задумываясь: — Нет. — Лжец, — моментально парирует Лора, небрежно собирая карты в колоду. Она убирает её куда-то в сторону, неотрывно смотря на Трэвиса, и тот опускает взгляд. Конечно, он сказал неправду, он специально хотел так сказать, чтобы подразнить её. Уголки его губ дёргаются, и лицо приобретает выражение человека, пытающегося сдержать смех. Он откидывает в сторону недоеденную кислую падалицу. Лора вновь ложится на спину, устраиваясь головой на прохладном камне и устремляя взгляд куда-то вверх. Она молча лежит так пару минут, но потом снова начинает говорить: — Знаешь, в последнее время мне снятся странные сны. — Что ты имеешь в виду? Трэвис заинтересованно смотрит на неё, но потом тоже откидывается на траву, и зрительный контакт прерывается. Теперь он наблюдает за покачивающимися от ветра ветвями. — Этой ночью мне привиделось, будто на улице был самый разгар зимы и я стояла на краю обрыва, смотря вдаль, на здания лагеря, пока не встретилась взглядом с какой-то волкоподобной сущностью. Забавно, что в тот момент у меня в голове всплыла цитата из «Гроздьев гнева», и я буквально произнесла её вслух, — говорит она, высвободив из растрёпанного хвоста небольшую прядь волос и теперь перебирая её перед глазами с задумчивым видом. Трэвис отвечает коротко и в своей характерной манере. — Богатое у тебя воображение. — Или просто кто-то в своё время дал мне книгу, которая настолько сильно запала мне в душу, — её голос спокойный и умиротворяющий, и Трэвис готов слушать его долгое, очень долгое слово «вечность». — Хотя я думаю, что у неё есть много общего с нашей действительностью. Может быть, в душе Сайласа, как и у описанных в книге людей, зреют абсолютно такие же гроздья гнева, потому всё вот так и складывается. Вы, пусть и неосознанно, разрушили его семью, и он пытается отомстить. — Она выпускает из рук прядь волос, которую до этого неспешно теребила. — Вы ищите его, а он — вас. Замкнутый круг, который не разрушится, пока один не будет мёртв, но при этом каждый абсолютно уверен, что всё обязательно закончится в его пользу. Трэвис никогда не задумывался об этом так глубоко, чтобы проводить параллели между своей жизнью и литературой, но… возможно, да, так оно и есть в некоторой степени. Иронично, что во многом все события последнего месяца завертелись из-за простой книги, которую он дал Лоре несколько недель назад. Интересно было бы продолжить подобное в отдалённом или не очень будущем — выкладывать на столе во время скрэббла названия разных классических произведений, а затем читать и обсуждать их. В конце концов, такая, казалось бы, мелочь невероятно помогла ему в этот раз. Вроде бы Лора говорит что-то ещё, но он улавливает её фразы лишь отрывками. — «У людей есть такая потребность — помогать друг другу». Сайлас желал мести; Трэвис же — просто выполнить свой долг. И, пока они оба живы, оба, как бы парадоксально это ни звучало, не будут удовлетворены. Лора попадает в точку своими словами, но сейчас хочется не думать ни о чём. — А всё это — лишь затишье перед бурей. Слова сказаны вслух, но ощущается, будто каждый произнёс это про себя, одновременно придя к такому выводу. Они лежат какое-то время молча, каждый думает о разном, и в этом белом шуме невысказанных мыслей оба находят что-то своё; невероятно приятное, необычное удовлетворение. С какой-никакой высоты своего немногочисленного опыта Трэвис мог бы смело заявить, что подобное тоже стало для него в новинку. Он был бы не против провести так целый день, наплевав на свою работу, вернее, на формальность своей работы ввиду отсутствия поручений свыше и необходимости писать уже давно распечатанные и отправленные отчёты. Всё, что было необходимо, он завершил ещё на днях. Хотя приоритетным в любом бы случае оставалось скорое полнолуние, но в конкретный момент он впервые за долгое время не думает о нём, предпочитая насладиться настоящим; тем, что, возможно, никогда не повторится, спокойствием, которое так внезапно сошло на него, и непонятно откуда взявшейся приятной полудрёмой. Он действительно почти проваливается в неглубокий сон, шум вокруг становится едва различимым, мерно сливаясь в какой-то общий фоновый звук, и сознание плывёт, повинуясь внезапно накатившей на него усталости. Но буквально на периферии Трэвис улавливает движение рядом. Лора поднимается с земли и, потянувшись, направляется ближе к берегу. Соскользнув с валунов на песок, она неспешно разувается и, отставив обувь в сторону, принимается закатывать по колено штаны. Там, чуть дальше, под прозрачной водой озера проплывает небольшого размера карп, пуская рябь по поверхности, и пара зелёных листьев кружится в воздухе, оторвавшись от тонкой ветки. Чужие действия в какой-то степени бодрят разомлевший от жары и шума близкой воды мозг, и Трэвис открывает глаза. — Я планирую искупаться. Не присоединишься? Небольшая пауза. Трэвис поднимается с земли и, проследовав за ней, неодобрительно и заспанно смотрит на неё; Лора игриво закатывает глаза, несильно пихнув его куда-то чуть ниже плеча. — Да ладно, я шучу. Просто хотела наконец смыть с лица эту дрянь. С этими словами она заходит неглубоко в озеро и принимается умываться. Вода под ногами окрашивается в тёмно-бордовый, и от небольшого количества попавшей под верхнее веко крови туманится взгляд и здоровый глаз начинает щипать. Она осторожно снимает пиратскую повязку и полоскает её в воде, после выжимая. — Ну и мерзость всё-таки, — отплёвывается Лора, закончив приводить себя в порядок. Она оборачивается к Трэвису, тот, видимо, решил более ответственно подойти к избавлению себя от волчьей крови и теперь смывает пыль и коричневатую корку с волос. Это выглядит довольно забавно. Теперь они хотя бы больше будут похожи на людей. Лора выходит на берег и садится на более-менее сухой песок недалеко от воды. Она не была аккуратной — рукава и нательная часть кофты напрочь промокли, и теперь придётся посидеть здесь ещё немного, чтобы всё подсохло. Через некоторое время Трэвис, тоже закончив с отмыванием себя и своих вещей, опускается рядом. Лора смотрит вдаль и, не поворачивая головы в сторону собеседника, нарушает тишину: — Пообещай мне, что уедешь отсюда после этого полнолуния. Трэвис в непонимании смотрит на неё. Лора говорит это слишком внезапно, но взбодрившийся после умывания лица холодной водой мозг всё равно улавливает суть. Трэвис смотрит на её точёный профиль, чувствуя, как от Лоры буквально сквозит уверенностью. — Просто пообещай. — Хорошо, — кивает он. Лора ему никто. Он знает её около двух месяцев, и это не идёт ни в какое сравнение с тем, насколько долго он живёт вместе со своей семьёй. Иронично, что за такое короткое время она сделала для него гораздо больше. Как-никак, это обещание для его же блага. И лучше поздно, чем никогда. Когда одежда более-менее подсыхает, Трэвис командует подниматься с земли и выдвигаться в сторону участка. Он не знает точно, сколько сейчас времени, он не взял с собой из машины часов. Трэвис смотрит на небо: солнце уже прошло зенит и теперь медленно склоняется к западу, указывая на то, что уже давно идёт вторая половина дня. Они хорошо провели время, такая своего рода разрядка была необходима им обоим. Машина трогается с места и выезжает на дорогу. Открытые окна не особо спасают от высокой температуры внутри, почти вечернее солнце хоть и перестаёт нестерпимо печь, но полуденная жара всё равно сохраняется в нагретом за день салоне. Свежий ветер, дующий из открытых окон, приносит облегчение. Трэвис хмыкает сам себе, несколько секунд прокручивая в голове события прошедшего месяца. Вся его жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов, его маски давно разбиты, и существовать без них становится даже легче. В конечном счёте Лора его катализатор. Он признался себе во многом после проведённого вместе с ней вечера, а впоследствии и ночи, и теперь нет абсолютно никакого смысла врать своему же подсознанию. Её взгляд «со стороны» куда более объективен, чем его привычки. Трэвис мерно ведёт машину и смотрит на дорогу, куда-то вдаль, пока солнце медленно двигается к линии горизонта. Вероятно, он действительно вступил в новый этап своей жизни.

***

Вернувшись в участок, Трэвис отводит Лору обратно в её камеру. Не то чтобы он хотел возвращаться; он с огромным удовольствием посидел бы у озера ещё какое-то время, но так было нужно. Лора получает комплект чистой одежды и без каких-либо пререканий заходит за решётку, и Трэвис закрывает замок. Он улыбается напоследок и исчезает в коридоре. — Ну и что у вас сегодня по плану было? — сразу же, как только чужие шаги стихают где-то вдали, подаёт голос Макс. — Мы поставили капканы и положили пахучие приманки у сгоревшего цирка, где, по предположениям Трэвиса, должен будет появиться Сайлас. Это альфа-оборотень, он ответственен за всё происходящее здесь. Когда мы убьём его, ты исцелишься, — будничным тоном обьясняет Лора, чувствуя где-то внутри, что одним этим вопросом интерес Макса не ограничится. Грудь скребёт странное предчувствие. — Ты уже называешь его просто Трэвисом? И вы убьёте оборотня вместе? Неплохо вы сдружились, однако. Лора не знает, какое выражение лица у Макса в данный момент, она не может его видеть. Чужой голос выдаёт лишь раздражение и… ревность? Лора устала. Устала от заключения и от ежедневного однообразного вида за окном, от подозрений Макса, хотя не то чтобы они были беспочвенными, и в принципе от самого факта его нахождения рядом; от навязчивого внутреннего желания сделать всё идеально. Макс своими словами в пассивно-агрессивной манере заставляет её начать чувствовать подступающий приступ ноющей головной боли. Раньше он никогда таким не был. Лора медленно проходит до своей кровати и садится на неё, подпирая холодную кирпичную стену поясницей. — Не более, чем того требует общее дело. — А, так оно ещё и общее? За стеной слышатся шаги. Видимо, чтобы сбросить внутреннее напряжение, Макс принимается нарезать круги по своей камере. В воздухе помещения витает чужое негодование, оно просачивается из дальней камеры и с потоками воздуха разносится дальше и дальше. Лора чувствует его на подсознательном уровне, и ей ничего не остаётся, кроме как молчать в нежелании продолжать этот разговор и провоцировать и без того заведённого подопечного, как недавно назвал его Трэвис. — Ну и ты больше ничего не скажешь? — Скоро полнолуние, Макс. Ты не в себе, — лишь отвечает она, проведя ладонью по лицу в надежде смахнуть с себя вмиг накативший негатив. — Хорошо. — Слышится удар по решётке. Вероятно, кулаком или ногой. — Хорошо. Я тебя услышал. В таком случае поступай как знаешь. — Макс? В ответ тишина. — Макс?.. Он игнорирует её до конца дня.

Now the walls are closing in But I feel the love, Wash away our sins So far apart, but close in heart Yeah, close in heart.