Golden Daddy

      Атанасия любит золото.       Так (к сожалению) сложилось, что его слишком много в еë жизни.       Золотые сережки и колечко с бриллиантом (ну конечно же, по всем избитым канонам), золотые тени на глазах. Элитные шоколадные конфеты в золоченой обертке, а иногда и вовсе внутри тех десертов, что подают в дорогих ресторанах.       Если бы у неё спросили, какое на вкус золото, то она бы ответила: «как плешивая фольга». Но разве кто спросит?...       Раз уж родилась единственной дочкой владельца «Золотой Империи», то по статусу положено соответствовать всем клише. На таких как она, смотрят с завистью, коряво замаскированной под ненависть; таким, как она, не задают глупых вопросов по поводу того, нравится ли им все это и какого на вкус золото.       Обязанности у нее такие — вывеска, ходячая реклама, любимица СМИ. Привелегия.       Ей даже делать ничего не надо.       Всего лишь быть и-де-аль-ной. Что тут сложного, правда?       Она же вундеркинд, умница, красавица, наследница многомиллиардной компании, просто девочка-любимица-судьбы и дочь своего отца.       (везучая сука, проще говоря)       Атанасия хмыкает, постукивая наманикюреным ноготком (сегодня это кроваво-красный кошачий глаз со стразами в форме сердечек) по запотевшему бокалу с коктелем: Судьба — чертова истеричная сука, перечитавшая второсортных романов. И жизнь Атанасии эта стерва сшивала из кучи клише, не иначе.       И названия этих лоскутов-шаблонов гламур, богатство, вседозволенность, любовь софитов, зависть и восхищение толпы.       ...а там и дорогой психотерапевт, пресыщенность всем и отсутствие семьи, как таковой.       Это только в сказках император примерный отец; в жизни принцессе — холодный дворец, стая слуг, кучка заебавших репетиторов и отчуждение.       Камера. Атанасия оплетает подставленный локоть и улыбается в объектив счастливо-счастливо, искренне, что не поверить нельзя. Она так любит папочку, пос-мот-ри-те. Ну же, поверьте. Смотрите на них, золотых от кончиков волос и восхищайтесь. Завидуйте, ведь кто-то получает все, и это точно не вы.       Хотите так же?       Атанасия любит золото.       Говорят, что у Атанасии дэ Эльджео Обелии — золотое сердце. (Вы ведь помните, насколько это мягкий металл?) Вся в папочку, хмыкает почти как он с неразличимым ядом. У того тоже сердце из золота высшей пробы — ничего человечного там нет. Она проверяла.       Атанасии холодно — все внутри порастает (фольгой) золотой коркой.       Клуб разрывают биты. Неоновые вспышки — кислотно-зеленый, вырвиглазный синий и кроваво-красный, в тон её дорогущего маникюра — выхватывают из темноты извивающиеся тела. Очерчивают, облизывают едким светом чужие силуэты. Это — земной Эдем, опороченый сад райских наслаждений, где невинные души продаются за стойкой, а ангелы порочат демонов.       Иджекил мнется напротив — не привык ещё, бедняжка. Сколько таскает за собой как ручного пуделя, а каждый раз ему как новый.       Милый, сахарный паренек. И розовые очки у него наверное из карамели, если продолжает вестись на неё, Атанасию, из раза в раз. Если думает, что из всей семьи Альфиос ей интересен именно он.       Забавный мальчик. Интересно, на вкус как белый шоколад?       Но ее, по правде, уже тошнит от сладкого.       Два пальца в рот тянутся словно бы сами.       У него пьяный румянец и растегнутый от духоты ворот; укладка растрепалась и в нем почти не узнать того хорошенького мальчика в отглаженной рубашке и брюках со стрелками — ректорского сына, идеального студента, примера для подражания всего института.       У него в глазах очаровательная растерянность, надежда и яркие отблески разноцветных вспышек.       Красивые глаза.       Золотые.       Только вот золото, к сожалению, сусальное. А в ее жизни и так слишком много фальшивого.       У его отца не такие.       Иджекил — молодая, пресная его копия. Неверный свет и сумрак помогают изменить черты, подогнать их под нужный канон. Она могла бы поцеловать его, будь здесь чуть темней, а алкоголь крепче. Видно же, что мальчик от нее без ума.       Но Атанасия не хочет давиться подделкой.       Поэтому просто звонит своему водителю: «да, как обычно, и не говори отцу, спасибо Феликс». Примерного мальчика стоит отвезти домой. Если ей повезет, даже он будет там.       Иджекил диктует адрес почти не путаясь и трогательно прижимается к ней ближе. Ну точно падший ангел, которого она, негодяйка, развела на греховную себя. Водитель едва ли сочувственно косится в зеркало заднего вида, но она не сомневается, что к ее приезду Клод уже все будет знать.       Ну и к черту. Ей восемнадцать, в конце концов.       Когда машина подъезжает, Роджер Альфиос уже ждет у ворот и это странно, видеть недоступную мечту всего женского коллектива (к которому негласно была приписана и она) института таким: в домашней одежде, с растрепанными волосами и открытой усталостью на лице. Без этих своих строгих костюмов ректор выглядит… По домашнему, почти. Почти уютно.       Атанасии, если честно, завидно. Самая настоящая чëрная зависть; она этого заслужила больше, чем сладкий-домашний мальчик Иджекил. Заслужила Роджера.       Отец никогда ее не встречал и не ждал, вот так, до последнего не ложась спать. Да и в общем-то, не был обременен её существованием. Может поэтому ее привлекает ректор? Из-за недолюбленности и детской потребности в отцовской фигуре?…       Она хмыкает.       Только вот в желании посидеть на чужих коленях и называть другого слащавым «папочкой», едва ли было что-то невинно-детское.       Может быть любовь и была нужна, но иная. Чуть-чуть запретная, да и кого ебëт? хочетсячтобывыебалиее       Он, сухо извиняясь, буквально забирает у неё Иджекила, не давая тому упасть. На секунду Атанасия соприкасается с ним пальцами, и под её кожей словно обожигает раскаленным металлом, проходится электрическим разрядом, заставляя коротко вздрогнуть и поднять замыленный взгляд вверх.       А у него глаза золотые.       С каждой такой "встречей" она позволяет задержаться взгляду на его глазах дольше. На секунду, две, три, пока то, что читалось в её топазах не станет ему очевидным. Пока однажды он, сославшись на её плохое самочувствие и отсутствие в этот день водителя, не пригласит зайти внутрь, домой.       Пока однажды она, наигранно — в рамках приличия, конечно же — смутившись, не согласится, оплетая рукой уже его, Роджера, тёплое плечо, а не твердое отцовское. Ноги ватные то ли от вишневого бренди, то ли от самого факта его присутствия рядом. А Роджера, кажется, это и вовсе не смущает, судя по тихому смешку, так ловко спрятанному во внезапном кашле. Мило. А еще так хорошо, просто вот так вот, быть рядом.       Интересно, сможет ли она заставить это холодное золото расплавиться и закипеть?       Интересно, сможет ли он её хоть чуть-чуть согреть?