Горячий шоколад

Дождь за окном льет романтически-заезженно, почти моветонно и по-осеньему печально — печального нет ничего, на деле, в ее глазах, и в ее глазах хочется расплавиться. Ее глаза — влажная и теплая плодородная земля, ее глаза — ласково бодрящий по утрам чёрный кофе, которому утром ты единственный и нужен, ее глаза — лучики света сквозь солнцезащитные очки и горячий-горячий шоколад, сладкий, как счастливое летнее детское воспоминание — ты беззаботен и слишком юн для всего, что происходит вокруг тебя в опасно-близком взрослом мире, где взрослые — такие же дети в больших телах, точащие острые зубья напильником, чтобы впиться в ваши сердца злободневными прохожими, неблагодарными покупателями, отвратительными учителями, грубыми родителями. Но это жизнь их сделала таковыми. Ее глаза в этом не виноваты. В ее глазах, кажется, плавает расстаявший сахарный зефир — отблески горячего камина, то и дело потрескивающего от терпких еловых дров и полыхающего рыжего огня по трубам, кажется, дышит, выжигая напалмом, прямо в затылок — сквозь черепную коробку и кожу затылка в спинной мозг жжется что-то теплящее сердце и душу, и выть от этого хочется первозданно, или же укусить за розовое голое плечико — белый ряд ровных зубов (идеальная работа идеальных стоматологов) осторожно сжимается на карамельно-зефирной коже под тихое-тихое «ой» и теплый смешок. Кажется, почти теплее камина. Его глаза — кровавый океан, растекающийся бурой артериальной кровью по белому невинному песку ее безгранично-нетронутых «райских» пляжей; вино из святой воды, как белые теплые волосы, колючие на затылке мягким подушечкам пальцев, светлые меловые ресницы, припорошенные ангельским снегом вокруг алого омута подстреленной жертвы, убитой в честном бою сильной добычи — его руки шершавые, сильные, избитые в костяшках и пересечениях грубых следов на сухой коже, словно следы по мокрому песку на кровавых пляжах. Картина не страшная, она завораживает — его глаза напоминают тёплый осенний шарф цвета бордо для дождливо-печальной погоды (почти моветон) — почти колется, но греет лучше даже тонкой куртежки со свяленным уже изнутри пухом, напоминает сладкую-сладкую переспевшую клубнику в белых склерных сливках, взбитых и калорийных, слишком желанных на десерт после ужина. Его руки без любого физически-отвратительного намека легко ползут ветвями цветущих лоз под ее багровый плюшевый свитер, мягко обводя кожей жестких кончиков пальцев по теплым ребрам, лишь желая согреть еще сильнее своим собственным внутренним теплом — она еще не знает, что причина этого тепла — лишь ее существование, а он не знает, что она еще не околела только из-за его рук и широких зрачков в омуте красных глаз — под взглядом плавишься, под руками мягко вскипаешь. — Будешь еще горячий шоколад, Ура? — Если можно, Кацу.