Ничей

      Тэхен помнит это утро даже сейчас, спустя столько лет, так ярко, слово оно окрасилось в его памяти желтизной ромашковых сердцевинок, да так и не выцвело. Тех самых ромашек, которые ранним утром второго июня прижимали свои лепестки, как преданные щенки — свои уши, встречая солнце. Еще не проснулось в тот ранний час ничего в природе: еще сонная роса покрывала луг, тянувшийся по бокам от дороги, еще птицы не пели, а лишь прочищали голоса спросонок. Тэхен ехал в повозке, предоставленной ему дядей, и злился, хотя злость эта, порядком растраченная за долгую дорогу, уже стаяла, оставив после себя просто мятное обиженное давление в груди.       Тэхен злился даже не оттого, что дядя Леопольд его, как щенка, пытающегося дать стрекача, выловил из пестроты цыганского табора и вышвырнул в совершенно иную, чуждую и нежеланную жизнь — так, когда продолжаешь еще перебирать ногами в воздухе, не понимая, не разрешая себе понимать, что тебя оторвали от земли и ты уже не властен ни над собой, ни над вектором своей жизни. Тэхен негодовал, потому что понимал, что в тот момент даже не его отрывали от привычной ему жизни, а всю эту жизнь — отрывали от него, с мясом, с кровью, со всеми несбывшимися желаниями и планами. Свободы — вот чего в тот момент лишал его самый родной человек, который, казалось, не предаст и не обманет, но вот он предавал, прикрывая свое предательство каким-то бормотанием про «дворянскую кровь», «наследство фамилии» и отца, о котором Тэхен, конечно, знал, но предпочитал не думать.       Тэхен казался сам себе таким жалким, трясясь в этой повозке: привыкший гарцевать без седла на любимом черном в яблоках жеребце, он был обижен и раздавлен этой новой жизнью, надвигающейся на него с каждым новым поворотом проселочной дороги.       Отец Тэхена, Намджун Алексеевич Кимский, всегда казался Тэхену существом эфемерным, существующим где-то на окраине его жизни и никак в эту жизни пока не вмешивающимся. И заявлять права на тэхенову жизнь с его стороны казалось Тэхену как минимум нечестным.       И поэтому еще больше Тэхен разозлился, когда отец не вышел даже встретить сына. Его попросту не было в то утро в имении. Встречали вновь прибывшего хозяйского сына управляющий, представившийся Седжином, и кухарка, суетливо пригласившая кучера, доставившего Тэхена в усадьбу, «откушать, чем бог послал» на кухню для прислуги.       Тэхена провели в парадные покои.       В парадных покоях Тэхен оказался впервые. И сразу застыдился своей простой яркой цыганской рубахи и пропитанных дорожной пылью штанов. Потому что человек, встретивший его, был одет изысканно, но, в то же время, просто, и эта простота подчеркивала изысканность наряда жирной надменной чертой. Высокий красивый мужчина в легкой белой шелковой рубашке и накинутом поверх шлафроке сдержанно кивнул, представился Сокджином Юрьевичем фон Кимом и пригласил Тэхена присесть в низкое широкое кресло, а сам устроился напротив на софе. — Надеюсь, дорога была не слишком утомительной? — поинтересовался он чистым, немного даже тонким для мужчины голосом и качнул головой, понимая, что, конечно, два дня в пути Тэхена порядком измотали. — А мой… — Тэхену хотелось проглотить слово «батюшка», чтобы только не произносить его вслух, — отец… Он… здесь? — Намджун Алексеевич уехал с бумагами к губернатору, но обещал к ужину вернуться, так что пока возложил обязанности гостеприимства на меня, — ответил Сокджин Юрьевич. — Сейчас подадут завтрак.       Возможно, вы хотите пока сменить платье и освежиться? Я приказал нагреть воды… — А вы… — вопрос этот крутился у Тэхена на языке все то время, что они сидели здесь, среди портьер и висящих на стенах картин, — вы… кто? Сокджин Юрьевич, кажется, немного смутился, но тут же взял себя в руки и ответил мягко, внимательно наблюдая за выражением лица Тэхена, будто заранее опасаясь того, как он примет ответ: — Я — супруг Намджуна Алексеевича.       Тэхен поначалу похлопал глазами, не понимая, но тут же залился румянцем, когда смысл ответа дошел до него со всей его ясной двусмысленностью. — Супруг? Жена, что ли?       Сокджину Юрьевичу, видимо, приходилось встречать такую реакцию, и не раз: он выдержал вопрос стойко, не подавая виду, и легонько качнул головой в знак согласия. — Я бы предпочел, чтобы меня называли, все же, супругом. — Так бывает? — ошарашенно пробормотал Тэхен, все еще смущаясь страшно.       Сокджин Юрьевич развел руками, мол, как видишь, бывает.       Тэхену, конечно, говорили женщины из табора, что жизнь в дворянской усадьбе может удивить его, что будет непривычной и поначалу даже дикой, но такой дикости Тэхен, конечно, не ожидал. Однако, вопросов больше не задал. Постеснялся. И это было вторым, что в дворянской жизни было непривычным для Тэхена и уже, кажется, начинало менять его самого: среди простодушных и прямолинейных друзей по табору стеснительность тэхенова не проявлялась никогда ранее: ее попросту в его характере не было.       «Эта новая жизнь изменит тебя, парень» — говорил ему дядька Тимофей, старый одноногий цыган, искалеченный Русско-турецкой войной. И Тэхен прямо в тот самый момент чувствовал эти изменения на себе.       Завтрак прошел практически в молчании. Сокджин Юрьевич был сдержанно гостеприимен, подкладывал на тарелку румяных пирожков с яйцами и зеленью, вежливо интересовался, учился ли Тэхен чему-нибудь в таборе. И, услышав, что все знания Тэхена были сведены к вопросам лошадей и охоты, покачал головой и пообещал, что с завтрашнего же дня пригласит для Тэхена гувернера. — Мой племянник Чимин Сергеевич завтра к вечеру прибудет в имение, он закончил свое обучение в кадетском корпусе в этом году и лето проведет здесь, — заключил он, отставляя в сторону высокий бокал, из которого пил все это время мутно-зеленую травяную настойку.       Тэхен скользнул взглядом по тонким белым пальцам, обхватившим бокал, и подумал, что эти холеные, красивые руки вряд ли когда-либо брались за лошадиную упряжь. Пальцы были чуть кривоватые, что выглядело трогательно, хоть и слегка неправильно.       Сокджин Юрьевич был красив. Той красотой, которая неуместна в мужском образе: волосы его, длинноватые, но не доходящие до плеч, как это было у большинства дворян, встречавшихся Тэхену на ярмарках и скачках, не закручивались в пошлые локоны, а обрамляли лицо мягкой волной. У Сокджина Юрьевича были большие черные глаза, блестящие и внимательные. А еще у него были пухлые губы, сминавшиеся во время разговора в добрую ухмылку, которая добавляла в его черты что-то мальчишеское и совсем юное.       После завтрака Тэхен отправился в сопровождении Седжина осмотреть усадьбу, а Сокджин Юрьевич, сославшись на дела по хозяйству, скрылся в кабинете, приказав по дороге принести ему туда легкий домашний жилет: день обещал быть жарким.       Усадьба Кимского была большой: каменный дом с деревянными пристройками и оранжереей, ряды амбаров и сараев, конюшня и ледник, а еще стоявший поодаль флигель с высокими окнами и резным крыльцом. За подъездным двором по обе стороны от дома начинался парк с ухоженными хвойными деревьями и подстриженными живыми изгородями, и повсюду цвели цветы — ярко, буйно, но словно по линейке выверено. — Парк наш — гордость Сокджина Юрьевича, — пояснял Седжин. — Он им лично занимается, даже кусты стрижет сам…       Тэхен смотрел на эти колонны из прирученной зелени и не мог себе представить, чтобы эти белые кривоватые пальцы могли быть исколоты непослушными ветками. — Немецкая кровь, — пояснял Седжин, — во всем любит порядок и красоту.       Тэхен прогуливался по тропинкам, посыпанным щедро какими-то мелкими камнями, и думал: о месте, в котором он вдруг оказался и которое было так не похоже на все, к чему Тэхен привык, о воздухе, который он вдыхал и в котором не было, будто, той сладости, какая пропитывала легкие Тэхена при каждом вдохе там, в таборе, о запахах, которые здесь были будто смазаны посторонними ароматами с кухни и от клумб. А еще он думал о Сокджине Юрьевиче. — Это странно, — заговорил он тихо, когда Седжин привел его к самой кромке парка и указал на поля, расстилающиеся вдали, там, где заканчивались аккуратные ряды огородных грядок, пояснив, что имение Намджуна Алексеевича дальше и обширнее, включает в себя и поля эти, и леса за ними, и еще много верст земли. — Странно, когда мужчина — жена?       Седжин какое-то время помолчал и произнес тихо, будто, чтобы никто не услышал: — Кто их, богатых, разберет? Наверное, в Петербурге это и не странно вовсе?       Из его слов Тэхен заключил, что мысли Седжина по этому поводу тоже ясности особой не содержат.       По возвращении к дому их нагнал высокий чернявый паренек в замызганной серой рубахе. — Мать спрашивает, куда нести эти порошки, которые хозяин из города выписал? — немного отдышавшись, спросил он, разглядывая Тэхена довольно открыто и беспардонно. — В ледник? — В чулан, — нахмурился Седжин. — Сокджин Юрьевич велел держать их в сухости и тепле, чтобы ароматов не потерять. Представлю вам, Тэхен Сергеевич, это сын нашей кухарки Богом. Он конюший у нас.       Богом был славный, с открытой улыбкой, но какой-то суетливый, с известной долей наглости простолюдина. Тэхену он понравился. И он работал на конюшне, а лошади — это была искренняя и сильная тэхенова любовь. — Могу я посмотреть конюшни? — заинтересованно блеснул Тэхен глазами, и Богом радостно закивал. — Как барин прикажет.       С Богомом разговаривать было проще, особенно когда Седжин оставил парней наедине, а сам отправился проследить, правильно ли распорядятся на кухне специями и пряностями, к которым Сокджин Юрьевич велел отнестись трепетно и ответственно. — Так ты — сын барина, что ли? — Богом с гордостью показывал Тэхену своих лошадей и, кажется, получал удовольствие от того, как Тэхен, со знанием дела, знакомился с каждой, поглаживая их аккуратно по бокам. — Намджуна Алексеевича? — Ага, — кивал Тэхен и снова смущался. — А мы и не думали, что у него сын есть, — важно заметил Богом и улыбнулся довольно двусмысленно. — Я его и не видел никогда, — пожал плечами Тэхен. — Я в таборе вырос. Меня дядя воспитывал. Вот, приехал, а у моего отца жена — мужчина.       Тэхен и сам не понял, как у него эти слова вырвались, и прозвучали они с какой-то детской обидой в голосе.       Но Богом рассмеялся: видимо, среди прислуги на тот счет шутили, и не раз. — Сокджин Юрьевич недавно сюда приехал, в прошлом году только. Он из Петербурга, вроде. — Какой он? — Тэхен обернулся к Богому, каким-то шестым чувством поняв, что пацану этому можно доверять.       Богом пожал плечами. — Тихий. Не кричит никогда, прислугу не бьет. Вот отец Намджуна Алексеевича бивал шибко, мне мать рассказывала. Особенно перед тем, как в Америку уехать. Дед твой, стало быть. Ты его тоже не знал?       Тэхен покачал головой. Не знал. — Поговаривают, — добавил, помолчав, Богом, — что Сокджина Юрьевича этого сюда сослали… Из Петербурга. Что он, вроде как, тут под домашним арестом… — За что? — изумление на лице Тэхена было, видимо, настолько неподдельным, что Богом осекся, размышляя, не сболтнул ли он чего лишнего.       Но после продолжил: — Мать с кухни краем уха слышала, как Намджун Алексеевич Седжину рассказывал, что Сокджин Юрьевич этот — любовь какого-то генерала при императорском дворе. А может, и самого императора, прости       Господи…       Тэхен снова залился краской: первый день в отцовском доме был самым смущающим в его жизни.