Право вето

      Граненый стакан чокнулся со своим отражением в зеркале. С глухим отзвуком от звона. Винная краснота билась о его стенки, багровая, почти черная в спертом освещении. Близился закат, и окна были занавешены. — С юбилеем, смертник! — Эррор поднял тост, с косой улыбкой глядя своему отражению в глаза. Свободную руку он перекинул через спинку стула и пригубил алкоголь, не отводя глаз от собственного силуэта в зеркале. Вино жглось в горле — с непривычки, возможно. Беглецу в его положении не следует позволять себе вольности, способные затуманить рассудок: алкоголь, чистое постельное и более, чем восьмичасовой сон. Только вот у Эррора был праздник, и, видит Дрим, — чтобы он подавился — сегодня он готов нарушать свои правила до тех пор, пока в стакане остается вино.       …он позаботился, чтобы ему не продали ни бутылки больше и даже чтобы, ведомому пьяным рассудком, ему не подумалось выпереться в коридор посреди ночи. — Я почти начинаю забывать, как ты выглядишь, — он повернул голову, рассматривая темный изгиб шеи и белую пиктограмму на ней: аккуратный круг с жирной точкой в середине. — Но сейчас… даже понимаю, что в тебе нашел Дрим, — удерживая зрительный контакт, Эррор нарочно грациозно поднес стакан к губам, но его тело, заполненное алкоголем, как эфиром, не подчинилось: вино неопрятно плеснуло на ворот рубашки, и беглец вскочил со стула, ругнувшись.       Стакан со стуком опустился на столешницу, и Эрр медленно выпрямился. Помятый, с грязным пятном, разлитым от плеча, он снова встретился со своим взглядом в стекле, теперь отчетливо усталым. — И ты явно перебрал, дорогой мой смертник, — он в шутку постучал по зеркалу костяшками пальцев. — Скоро у нас очередное свидание с Ловчим. И лучше бы нам слинять прежде, чем он явится.       Пора было заканчивать празднование девятью часами сна, но Эррор застыл, глядя в свои глаза. Вновь опустился на стул, осторожно придержав его. — Иногда я задумываюсь, нахер оно мне нужно. Почему я не пошел с этими придурками, когда было положено? Или потом, прежде, чем на меня назначили Ловчего? — он уложил голову на руки, гипнотизируя зеркало. — Даже если бы Кросс предложил мне сдаться взамен на прощение сейчас, а не пару лет назад, я послал бы его туда же. Может, привесил бы еще пару выражений, — он усмехнулся. — И вот, я, невероятно гордый, не знаю, как выглядит моя собственная рожа. Разве что плакаты «Разыскивается» что-то да напоминают. И крашусь я теперь получше любой проститутки, — Эррор сглотнул, прикрыв глаза. — Я знаю, что завтра Кросса хотят видеть в Хартреде, в трех днях пути отсюда. Недели через две пройдет очередное жертвоприношение, и Ловчих сгоняют туда, как щенков. Я как будто бы в безопасности. И все равно завтра с утра я обмажусь белилами и буду искать новый ночлег.       В затылке зарождалась тупая боль. В стакане оставалось вино. А еще — сегодня в полдень стукнуло пять лет с тех пор, как Эррор сбежал с собственного жертвоприношения. С тех же пор он не ночевал в одном месте даже две ночи кряду, безопасности ради. И единственный подарок, который он мог себе позволить, — полбутылки алкоголя и возможность провести ночь без маскировки.       …в стакане оставалось вино. Ловчий занят и появится через трое суток — самое раннее. Значит, Эррор еще может делать глупости.       Его взгляд вцепился в пиктограмму на грани с отчаянной надеждой. Все еще в сомнении. * * *       Десять утра следующего дня он встретил в той же гостинице. Эррор сидел в своей комнате, один на один со свежим завтраком — овсянкой на молоке, горячей, с ароматным паром, поднимающимся от мягкой кремовой поверхности. Ощущение было настолько же приятным, насколько непривычным. Обед его разум встретил с тем же недоверием. Но когда к ужину Эрр выпросил у трактирщика какую-то богословскую книжонку и поднялся к себе с мясной подливой, краснеющей от специй, когда он сел в постели, держа тарелку на весу, — тогда его тело, напряженное постоянным бегством, наконец расслабилось. Эррор улыбнулся. Пожалуй, если хорошенько все рассчитать, он может добавить это восхитительное ощущение в список ежегодных подарков.       Эрр думал об этом, засыпая. Проснувшись наутро, он не сразу осознал, почему так неприятно тянет плечи. — Окно закрыто на засов. У входа караулят добровольцы, — знакомый голос вторгся в тишину. Эрр дернулся рефлекторно, почти уйдя от очередного витка веревки, стягивающей его руки за спиной, но узел схватил его предплечья, запястье к локтю. — Ты забыл: «Я окружен, сопротивляться бесполезно», — отозвался беглец, сдавленно дыша в подушку. Чужая рука плотно удерживала его голову неподвижной, и сердце сейчас стучало в груди гулко, будто тонуло в ватном одеяле. — На тебе когда-нибудь работала эта фраза? — поинтересовался Кросс, и последний узел плотно зафиксировал руки Эрра. — Какого черта ты здесь? — Как и всегда — наступаю тебе на пятки. Работа такая. А теперь дыши, пожалуйста, глубоко и медленно, — мокрая тряпка, пахнущая неприятно резко, уткнулась ему в нос. Эррор едва успел задержать дыхание, но рука, обхватившая череп, не позволила отстраниться от вонючего куска ткани. Для проформы беглец дернулся пару раз, — если бы не веревки, заехал бы даже Кроссу в лоб — прежде чем обмякнуть и прикрыть глаза. — Не дури, третий-то раз я на это не куплюсь.       Эррор не шевелился. У него была еще минута, прежде чем запас дыхания иссякнет и ему придется-таки сделать удушающий вдох.       Секундах на сорока ребра начало печь. — Я ведь вижу, что грудная клетка не двигается. — Да иди ты нахер, — прошипел Эрр; ему пришлось глубоко вдохнуть, игнорируя однотонное гудение в голове, — пахучая смесь обожгла горло, и он закашлялся. Кросс не отнял тряпицу от его носа, и рефлекторно беглец еще пару-тройку раз втянул резкий запах, прежде чем вновь попытаться задержать дыхание. — Ты же знаешь, что это все равно не сработает? Не истязай себя, — в ответ Эррор лишь крепче сцепил зубы — и ощутил, что тряпица наконец оставляет его лицо. Сделал вдох, и с облегчением почти не ощутил железной резкости в воздухе. — Сдался все-таки? — он усмехнулся, упиваясь кислородом, но в этот момент правую лопатку отчего-то обожгло глубокой царапиной. — Увы. От летучих снотворных побочек меньше, но, видимо, с тобой так не выйдет.       Эрр отчаянно дернулся. Нелепой кляксой на лопатку шлепнулось что-то густое и скользкое, и Кросс припечатал ее всей поверхностью ладони, вновь зафиксировав беглеца в вынужденном положении. С сильным давлением втирая эту пакость в свежий порез, он вздохнул: — Полторы-две минуты, и для тебя все закончится. — Надейся. Очнусь и снова начну приносить тебе проблемы, — Эррор фыркнул, морщась от тянущей боли, распростертой по коже. Уверенные движения втирали поганую желейную массу во вскрытое мясо, и будто совершенно случайное касание второй руки поглаживало ребра у самого позвоночника — почти с заботливой нежностью. Смешанный с сожалением и раздражением, мир вокруг постепенно мерк, и Эрр не успел понять, что ответил ему Ловчий.

* * *

      Эррор как будто пришел в себя еще раз, но не успел понять, где находится, прежде чем вонючая тряпка снова утащила его в густой сон. Зато следующее возвращение в сознание из серии этих бессмысленных пробуждений все же осторожно очертило место, в котором он оказался.       В лучших традициях пришпиленный к стулу, он чувствовал, к своему удивлению, железную твердость цепи. Металл был теплым, но руки не успели затечь, как будто их обездвижили недавно. Помимо него, в помещении присутствовали единственная дверь, деревянный стол со склянками из цветного стекла и его Ловчий, выглядящий лестно изможденным и пыльным, в простенькой черно-белой одежде. — Очнулся?       Самого Эррора замотали в подобие простыни, расшитое золотом, и это осознание осело у нёба тошнотой. — Ты ведь не мог затащить меня сюда, пока действовало снотворное, — он сглотнул, проверяя цепи на прочность — не самая свежая примочка в попытках поймать и разложить его на алтаре, но одна из самых эффективных, как показала практика. — «Не все то лживо, что невероятно». Гёте, — звучал Кросс тоже устало. На его одежде не было карманов, и Эррор пытался прийти в себя совершенно, чтобы понять, где он может прятать ключ от двери. — Это Данте, «Божественная комедия», — поправил он, хмурясь. — Значит, рассудок не пострадал, — Ловчий грустно улыбнулся. — Ты четвертый день на снотворных. Пришлось делать заказ у алхимиков из ложи, чтобы довезти тебя. Стоит дать тебе хотя бы несколько минут сознания, и ты выдумываешь очередной способ сбежать. — То-то та дрянь пахла не так, как обычно. Я что, стал настолько важной шишкой, чтобы тратиться? Я, конечно, — звон цепи заставил его поморщиться, — достоин внимания, но предпочел бы более мирные его проявления. Ну, знаешь, не очень хочется быть в числе монстров, на которых перепробовали с десяток снотворных. — Ты скрываешься от алтаря дольше, чем любой другой беглец. Вполне понятно, почему в честь удачного урожая церковь захотела увидеть тебя пойманным хотя бы в этот год, — он остановился у столика будто в сомнении. — Сверху передали мой заказ алхимикам, мне жалование подняли — я все четыре дня плясал вокруг тебя в качестве лекаря… — Чтобы подношение Дриму, великому Божеству, дарующему всему миру жизненные силы и мне — некоторое количество проблем, не сгнило раньше времени, — резко перебил Эррор. Следя за равновесием, он попытался приподняться вместе со стулом. — Ножки закреплены на полу, — краем взгляда поймав его движение, подсказал Кросс. — Бутылки не бьются, столик тоже не сдвинуть. При мне никакого оружия, ключа тоже нет. Дверь откроют только в ответ на кодовую фразу, как заложником мной договорились пожертвовать, а дальше по коридору расставлена охрана. Я учусь на твоих выходках.       Эррор чертыхнулся, и после этого резкого, граничного звука на пару минут воцарилась тишина. Его Ловчий стоял неподвижно, поджав губы и сверля взглядом склянки перед собой, а беглец спешно обшаривал пространство вокруг глазами. Не первый раз он попадает в эту комнату. Да, здесь стало гораздо меньше вещей, которые можно использовать, но выход был всегда, сколько бы он ни оказывался здесь, укутанный веревками и цепями. Нужно найти способ освободиться из пут… — Я хотел выпросить тебе амнистию, но ты сам отказался от нее года два назад. Так что… — Ловчий выдохнул. — Я буду тосковать по нашему соперничеству. — Как искренне. Тот, из-за кого я сначала лягу под местного божка, а потом — помру со вскрытым пузом за попытки побега, будет скучать, — поморщился Эрр. Он вдохнул глубоко и медленно — это казалось хорошим способом успокоить сердцебиение. Нужно было что-то придумать. Быстро, сейчас — немедленно.       Кросс наконец отмер, и к звучанию их голосов добавился тихий звон склянок. Взгляд Эррора примагнитился к умелым движениям рук его Ловчего: открутить крышку, взять немного порошка на плоскую стеклянную палочку, ссыпать в пузырек с кривоватой резиновой насадкой — ручкой небольшой пипетки. Развести… Чем-то. Наверное, водой. — Это наш выбор. Ты выбрал скрываться, а я выбрал возвращать таких, как ты, в лоно церкви. Отказываясь отдать дань Дриму, ты знал, каковы будут последствия. Таковы правила. Но то, что мы находимся по разные стороны баррикад, не умаляет мое к тебе уважение.       Эррору нужно было что-то сделать с холодком в грудной клетке и пустым звоном — в черепушке, точно между висков. Он мог бы огрызнуться, но ему не хотелось оспаривать слова Ловчего. Не эти, по крайней мере.       Тот продолжил. — Единственное, в чем все еще нуждается наше соперничество, — звон прекратился, и Кросс под внимательным взглядом чужих зрачков набрал свежую смесь в пипетку, — это красивый финал. Я могу попросить у тебя этот подарок?       Эрр понимал, что он имеет в виду. Горло пересохло, и мысли сошлись в единственную точку. Традиционная рецептура — три капли под язык, и жертва проснется уже на алтаре ровно в том состоянии сознания, в котором нуждается Дрим. И оттого сложнее стало дышать, когда Кросс спустя четыре долгих шага оказался рядом. Эррор напрягся, но медленно кивнул и поднял на него взгляд. Ему хотелось думать, что это был твердый взгляд, полный гордости — достойный красивой концовки.       Под мягким давлением пипетки он разомкнул губы, и ее стеклянный носик ткнулся под язык. На вкус его последнее снотворное было приторно, медово сладким. Движение белых пальцев очертило контур его подбородка, и Кросс ободряюще улыбнулся. Эррор совершенно уродливо оскалился в ответ. — Десять минут, и препарат подействует. Я… оставлю тебя наедине с собой, — Ловчий уложил опустевшую пипетку на столик. У Эррора шумело в голове, и он не услышал тихого звона, который она издала, столкнувшись с деревом столешницы. Он не понял даже смысл кодовой фразы, выпустившей Кросса в коридор, не разобрал скрипа двери и щелчок замка.       Оставшись один, он крепко сжал зубы и с криком, стиснутым в грудной клетке, бессмысленно рванулся из цепей. Металл сильнее стянул руки, до боли, и новый отчаянный рывок перебил крик. Кажется, кожа под металлом лопнула. Эррор не хочет красивую концовку. Он хочет, чтобы на его шее не было уродливой белой пиктограммы и чтобы впереди была хотя бы какая-то жизнь.

* * *

      Он просыпается на алтаре, беспомощно обнаженный. В эти первые минуты его тело слишком слабо, чтобы покинуть каменный постамент, но и здесь его связывают клятые веревки: кисти рук бабочкой пришпилены над головой. У комнаты будто нет стен: расставленные вокруг свечи выхватывают из темноты только фрагменты мрамора и поверхность его собственной кожи, едва отделимую от мрака вокруг. У комнаты нет и потолка — Эррор смотрит вверх, тяжело дыша, и послевкусие от снотворного не покидает его рот: кисловатое, с оттенком горечи у корня языка. Из-за него кружится голова и хочется есть. Или выпить хотя бы стакан молока, сладковатого и теплого.       Эррор вздрагивает. Неожиданное прикосновение к бедру ощущается, будто присутствие насекомого; он не видит никого, кто мог бы оставить на коже тепло своей ладони. Касание растворяется, но вскоре сковывает плоский живот с боков. — Убери от меня руки, — рычит он в своей последней защите. Прикосновение исчезает, словно в удивлении, прежде чем невидимо огладить коленную чашечку. — В тебе так много злости, — фигура проступает из темноты медленно, будто призрак. — Раздражения. Ярости.       Эррор видит на щеке незнакомца пиктограмму такую же, какая начертана у него на шее, и вскидывается, оставляя на запястьях ожог от веревки — тот ложится поверх лопнувшей кожи. Но почему-то движение не заканчивается ударом по телу, прикрытому отвратительной белой тогой, прямиком с храмовых фресок. Вместо этого раскрытые ладони ловят его под бедра будто вовсе без усилий и осторожно опускают обратно на камень. — Накричи на меня. Злости нужен выход, — медленно проговаривает силуэт. У силуэта есть рот, и Эррор следит за движением языка и губ с отвращением. Он желает вколотить в череп Дрима — их клятого божка — железный клин, разбивая кость на мелкие осколки, но руки его связаны, а тело — истощено. И он молчит, приняв прикосновение к грудине с тем же тихим рыком. Ладонь застывает там, согревая кожу, и рычание становится громче. Эрр не понимает этого, пока невнятный звериный звук не сливается в слово. — Выблядок, — слюна кислит. — Я ненавижу тебя. Я ненавижу твою отметину, — горло слегка саднит, то ли от громкости голоса, то ли от горечи химического послевкусия. — Ненавижу, как же сильно, во имя Найтмера, я тебя ненавижу, ненавижу, блять! — он вылавливает слова из невнятного потока, увлеченный этим цунами, и не отводит взгляд от лимонных глаз, совершенно спокойных и едва — печальных. — Верно, — Дрим тихо кивает. — Но ты защищаешься злостью не от меня. Давай посмотрим, что ты прячешь под ней от себя самого, хорошо? — он склоняется над алтарем и, проглотив обезумевшее «у-р-о-д», накрывает губы Эррора своими. Золото перед глазами беглеца: радужки, веснушки — ослепляет, и горячая диадема жмется ко лбу, как клеймо. Ему кажется, что губы у Дрима должны быть белыми, как у мертвеца. Потому что из-за него закончится жизнь Эрра и потому что прикосновение к ним унимает кислоту и горечь, будто молоко с медом. Эти губы восхитительно мягкие и теплые. Почему-то злость исчезает — полог сдернут, и вместо ярости обнажен ужас. — Страх — чудесное чувство. Оно заботится о том, чтобы ты оставался в безопасности. До тех пор, пока ты позволяешь себе проживать его, — шепчут бледные губы, обожженные беспокойным дыханием Эррора. Упершись локтем в полированную поверхность камня, Дрим оказывается на алтаре рядом с ним. Беглеца трясет, будто в лихорадке, дрожь исходит из нутра, и мышцы болят от порождаемого ей спазма. И он продолжает смотреть на парня, скульптурно-изящно сидящего перед ним. Кружится голова, тошнота стоит в горле — потому что он знает, что будет после этой ночи; потому что ему осталось только одно пробуждение перед последним сном. Жизни тех, кто не захотел подчиниться Дриму, отдают Найтмеру, второму клятому божку, и тот не менее конкретен в том, в каком виде желает получить свою плату. Распоротое брюхо и пульсирующие еще внутренности: жертве положено оставаться живой сколь можно дольше, и для этого у ложи алхимиков есть свои методы.       Когда Дрим проводит рукой по его напряженному животу, Эррор ощущает тепло чужой ладони так, будто кожи касается согретый нож. Он дергается в сторону быстрее, чем может об этом подумать; призрачное режущее прикосновение перечеркивает кишечник поперек, и Эрр бьется в веревках, будто зверек в силках. Страх находит в нем то воплощение, с которым он еще не был знаком: совершенно животное, слепое, отчаянное. Желтый цвет сливается с темнотой, и он не разбирает слов, образов — его тело знает лишь, что нужно вырваться и бежать прочь от света свечей — чуть более тусклого, чем прежде. — Пять лет, — бессмысленно виснет в воздухе, и пульсирующая головная боль медленно расплывается по черепу. Осторожное прикосновение двух ладоней — Дрим складывает их бабочкой, точно так, как соединены веревкой его собственные руки, поверх его кожи, пока целой, без капли крови. Эррор снова может вдохнуть.       Тела касаются руки, не нож. И новый страх совершенно разумен. Зрачки стеклянно застывают, привязанные к контакту их кожи. — Прекрати, — сухо, ему нужно воды. — Ты боишься близости не из-за меня. Ты сбежал с жертвоприношения не потому, что тебя пугаю я, — его прикосновения липнут к телу, будто перепачканные патокой. Пальцы аккуратно сжимают ягодицу, скользят выше по позвоночнику. Они ведут прикосновение по призрачному порезу поперек живота, и у края грудины оседает поцелуй. Дрим поднимает на него взгляд и проводит по липкому бедру большим пальцем. Патока не стирается. Она слита с его кожей в единый холст, и, черт, хотя Эррор не может видеть ее, он знает, что она скрывает каждый дюйм прикосновений; равно как знает и то, что весь его живот истерзан глубокими порезами, и то, что поцелуи у Дрима бледные. — Прекрати, — повторяет он. Слов не слышно. Эрр размыкает губы, но голос подводит его. Если животный страх смерти вынуждал плакать, реветь, визжать, — сейчас Эррор знает, что кричал во весь голос, и горло болит, болит ужасно — то этот осознанный страх не дает ему говорить. Страх, порожденный разумом, требует застыть и оставить в груди дыхание. — Тише, — рука Дрима ложится на его скулу и заботливо обхватывает ее. Мерзкая патока марает лицо, но беглец не может сдвинуться с места. В голове, под крышей черепа, жарко-пусто. Два пальца медленно ведут липкий след поверх глаз — на указательном блестит золотое колечко; Эрр неосознанно жмурится и больше не может открыть веки, потому что медовая сладость склеивает ресницы. Из-под них, в уголках глаз, проявляются слезы — не крупные капли, но тонкая влажная пленка. Он размыкает губы, чтобы сделать вдох, глубокий и судорожный, и пальцы погружаются внутрь, минуя ряд белых зубов. Вкус приторный. Эррор открывает рот чуть шире; его тело до сих пор колотит крупная дрожь, но он не может не коснуться этой сладкой кожи. Беглец не находит в себе сил сглотнуть слюну, и та стекает из уголка рта, когда он осторожно прижимает медовые подушечки пальцев клыками. Дрим заботливо улыбается; Эррор не может видеть, но чувствует это в том, как мягко его фаланги ложатся поверх языка. Мокрый след от слюны перечеркивает подбородок, и вязкая капля падает на ключицу. Во всей этой сладости, хоронящей его в себе, Эррор не может отпустить медовые подушечки пальцев; его ведет ощущение, отличное от страха близости, хотя тело зудит и хотя ему нужно содрать патоку с кожи. Бедра покрыты ей полностью: густые капли собираются на их внутренней стороне и тягуче медленно стекают на мрамор; на крыле таза, должно быть, блестит липкая темная линия, и весь его живот скрыт под слизью, будто под слоем лака.       Сладкие пальцы покидают его, хотя Эрр подается вслед за ними. Больно, мерзко, страшно — его душит всхлип. — Я понимаю, — шепот у виска и мягкий поцелуй за ухом. Беглец снова может открыть глаза. Прикосновений много: Дрим лежит рядом с ним, прижимаясь всей поверхностью тела, но последнее касание губ будто смахнуло страх так же просто, как породило его. Между ними нет ни капли патоки, только горячий пот. — Ты не давал себе плакать. Слезы стирают с лица белила, правда? Но теперь тебе не нужно прятаться.       Голову Эрра приподнимают за подбородок, оставив на шее новый поцелуй. Мокрые пальцы скользят по торсу, обходят таз и осторожно оттягивают ягодицу. На мягкой коже промежности слюна кажется прохладной, но в грудной клетке, напротив, ком эмоций сжимается жарко до спазма. Отчаяние заставляет его задыхаться, и, будто тяжело больному, Дрим помогает ему повернуться на бок; приподнимает ногу и тянется к ней, оставив короткий поцелуй у колена. Бледные длинные пальцы погружаются ненадолго в темноту у края алтаря, будто в воду, и выныривают из нее липкими и пахнущими яблоком. Не в сладкой патоке, но в обычном геле-смазке — они гладят кольцо мышц между ягодиц, и кончик большого пальца едва погружается внутрь.       Прикосновения теперь похожи на кусочки льда: мелкие шрамы, спускающиеся по щекам от глаз, блестят от раскаленных, почти кипящих слез. В отчаянной лихорадке Эррор не понимает смысл касаний и концентрируется на их спасительной прохладе, пока в затылке пульсирует тупая боль. Дрим стирает с его подбородка неопрятную дорожку слюны и сцеловывает соленые следы. Его белая кожа должна лопнуть от жара, раскраснеться от ожогов — беглец знает это наверняка. Чужие изувеченные губы касаются его собственных, и он целуется медленно, чтобы не порвать бледную кожу на лоскуты. Так, как печаль уже разорвала его грудную клетку, и ребра, и легкие; непрекращающийся поток слез — это больно. Холод исходит только от плавной ласки, размеренно скользящей внутри него: сладкие медовые пальцы погружаются до последней фаланги, приятно тянут кольцо мышц, с дрожью проходят глубже. Слез достаточно, чтобы превратить золотого божка в смесь пятен, желтых на белом. Веки отекли, голова болит сильнее. Он явственно ощущает пульсацию сосудов, проходящих под тонкой кожей на висках. Дрим выцеловывает его щеки: наверное, лицо Эррора должно покрыться красными пятнами крови, потому что нежная кожа не может выдержать кипение слез.       Эрр следит за смазанными отблесками свечей на тоге, будто смотрит через толщу воды. Несколько огоньков уже потухли, и оставшиеся готовы задохнуться в воске. Кажется, он лежит на спине, потому что веревка не так сильно тянет руки. Прохлада исчезает ненадолго, но он знает, что та вернется, — и изгибается в позвоночнике, когда это происходит; когда небольшой член погружается в его тело. Слезы иссякли и осталось только восприимчивое спокойствие. Дрим целует наконец его веки, припухшие от влаги. Божок тянется к связанным ладоням и освобождает их от тесного узла: веревка неосязаемо проходит сквозь запястья, и их пальцы соединяются в два замка.       Новый поцелуй. — Мне жаль, что тебе пришлось запрятать это так глубоко, — Дрим печально улыбнулся. Их тела медленно покачиваются друг навстречу другу. Эррор выдыхает с тихим стоном. — Глубже, чем слезы. Ты так боишься одиночества, — их сомкнутые в замок пальцы сжимаются теснее.       Слезы больше не застилают глаза, и лицо Дрима вновь обретает знакомые черты. Эррор опускает взгляд. Будто шатер, белая тога скрывает их от тухнущих свечных огней, и он видит, как размеренно погружается в него блестящий от смазки член. Два их тела — кожа разного оттенка — красиво выглядят вместе.       Белоснежная ткань милосердно не позволяет ему увидеть, как гаснут последние свечи, но не спасает от укутавшей их темноты. Она просачивается под кожу, прямо в мясо и кость — только прикосновения к белой, почти светящейся коже спасают от того, чтобы быть сожранным этой пустотой. Огибая колено, к икрам стекает пот; ступни не защищены касанием, и беглец чувствует, как впивается в уязвимое мясо темнота. Эррор дышит тяжело, надсадно и обхватывает ногами таз распявшего его божка. Тени оставляют ноги, но он все равно слышит громкое чавканье: темнота рвет его шею, плечи, живот, пожирает легкие.       Дрим касается темной кожи, но этого слишком мало, чтобы спасти его. Ощущение отвратительно похоже на первое прикосновение языка к медовым пальцам — беглец длит контакт их кожи, сколько возможно, где возможно. Грудная клетка к грудной клетке, бедра сталкиваются, на лице остаются поцелуи. И даже тогда, когда они прижимаются друг к другу тесно, с хриплым дыханием, он не в безопасности. Ямочка между ключицами изувечена, темнота вливается через нее в кровь и разносится по телу. Небольшой полумесяц под дугой ребер, свободный от живого прикосновения, вспорот до мяса: Эррор старается не изгибаться, чтобы не навредить себе. Сосуды на виске пульсируют сильнее, и кожа снята с него начисто.       Дрим касается его лица поцелуем. Перекрывает пятно крови у уха губами, и рана исчезает. — Ты так многое нес в себе, — шепот. — Теперь ты можешь уснуть без страха.       Живот заполняет тепло. Это ощущение просачивается к коже, залечивая укусы. Его грязно-черная кровь снова красная — алая. Свет заполняет все его тело, баюкающий, заботливый, и Эррор принимает новый поцелуй. Покров кожи смыкается над ребрами, закрывая кость, пестрящую отметинами от зубов. И веки — черт, его веки тоже были лишь истрепленными лоскутами, пока их не коснулись бледные губы.       Когда Дрим отстраняется, беглец уже спит: его грудная клетка вздымается медленно и спокойно. Божество улыбается и оглаживает чужой живот, липкий от пота. Садится рядом, вновь скрыв свое тело тогой и свесив ноги прямо в темноту, затерянную под алтарем; подхватывает изувеченные запястья Эрра, обнимая их ладонями, и из-под касания они выходят, перемотанные белыми бинтами. Дрим переводит мечтательный взгляд на белоснежную метку на шее и хмурится в сомнении. Воровато оглядывается — вокруг только темнота, покинутая свечами, — и касается пиктограммы, так что ее контур медленно наливается цветом. Точка внутри отметины исчезает, и остается только золотое кольцо, выбитое на коже.       Дрим молча рассматривает отметину, отпуская ход времени. — У моего братца появился фаворит? И я упустил такое событие?       …до того момента, когда голос не ловит это время по свежему следу. — Я просто не хочу, чтобы он погиб, — Дрим поднимает взгляд на темноту, освидетельствовавшую его решение. — Нет-нет, подожди немного, — свечи загораются, и тени стекают по темной фигуре, покрытой ими, будто одеждой. На ее голове сияет серебряная диадема. — Ты хранил свое право вето — сколько? столетия два? или уже все три? — только чтобы не пришла очередь мне воспользоваться своим. И тут почему-то ты жалеешь преступника, который бегал от нашего Ловчего в течение добрых пяти лет, — Найтмер приблизился к постаменту и сел на пол среди поплывших пятачков воска. — Он пять лет желал продолжить жизнь без преследования. Разве его старания не достойны спокойствия? — А тот, кто получит мою метку, заслужил умереть на алтаре? Или тот, кого ты изберешь в этот год — он ведь тоже, вероятнее всего, решит бежать. Быть праведником и все равно кончить со вскрытым животом, если я того пожелаю, никто из них не согласится, — тихий смешок. — Да и ты прекрасно понимаешь, что этим не ограничится. Страх смерти приносит хаос, а? — Найт развел руками. — Поэтому давай, я хочу услышать, ради кого ты подвергаешь наших последователей опасности. — Ты примчался, как только узнал, что Ловчий выследил Эррора? — Я примчался, как только почувствовал, что ты наложил на его убийство вето. Не уходи от ответа.       Дрим вновь посмотрел на Эррора, расслабленного, с золотой отметиной на коже, и, тихо фыркнув, отозвался: — Я бы хотел подложить ему свое кольцо.       Найтмер откинул голову назад, облокотившись на постамент, и их с братом взгляды на секунду встретились. — Среди всех священников, которые готовы отдать за тебя жизнь, ты выбрал человека, который предпочел умереть, но не ложиться на алтарь? — …фаворитизм — это плохо, — вздохнул Дрим. — Фаворитизм — это отвратительно, а симпатия к смертным — и того хуже. Уверен, что не хочешь отдать его мне? Несколько часов, и твоя проблема с привязанностью решена. Пяти лет слежки за преступником и без великодушного спасения много, — посетовал Найт. — Я не следил за ним. — А теперь повтори это, глядя мне в глаза.       Дрим промолчал. Улыбка разорвала тени на лице Найтмера, и он громко, несдержанно засмеялся, обнажая белые зубы и серую кожу губ. Все еще сотрясаясь от смеха, он зачерпнул расплавленный воск вместе с последними горящими в нем фитильками и сомкнул ладони, так что, качнувшись, огоньки в шипением погибли в белесой лужице. — Тогда я оставлю вас вдвоем, голубки.