Преследовали двое

      — Неужели я так сильно пахну? — Чонгук, старательно отмахиваясь от мух, завертелся и стал путаться в ногах. Он не занимался балетом, хотя мог бы; сейчас, когда улицы штурмует болезнь, а двери всех зданий выбиты и прятаться негде, совсем не до этого. Хотелось молиться.       Перед глазами вспыхнул Чимин, его любимый хён. Он умел танцевать.       Чонгуку хотелось стереть воспоминания насовсем, чтобы не болело. И он почти ослеп, когда его, упавшего в грязь, нашёл тэхёнов фонарик.       — Ты нет, но вон то — вполне себе, — Тэхён показал за чужую спину и в лёгком удивлении поднял брови. Труп находился на последней стадии. По крайней мере, так это определял Тэхён. Обезображенная леди даже после своей смерти вызывала чувства у мужчин где-то в желудке: отвращение и рвоту. Учитесь, дамы.       Липко. Чонгук боялся шевельнуться.       Он с усердием заставил себя крепко зажмуриться и напрячь пресс. Господи, вот бы не окунуться в эту мерзость. Чонгукова рука нащупала что-то мягкое, и он, не сдержавшись, закричал. Тэхён в мгновение ока подлетел к нему, испачкав дизайнерские брюки, и закрыл его рот. Даже для Тэхёна жизнь была дороже шмоток. Стоит отметить, адаптация к новому миру далась ему легче, чем Чонгуку. Тот чувствовал себя иностранцем.       — Молчи.       Месяц назад бурная жизнь превратилась в её безобразное подобие. Чонгук, этот потерянный ребёнок, всё ещё дышал. Он не был уверен, хотел он этого или его вынуждал Тэхён. Вынуждал отчаянно хотеть. Сам он — боялся смерти? Или жил просто потому, что не мог умереть?       Вот и считайте — они были знакомы тридцать дней, 720 часов, 43200 минут и 2592000 секунд. Чонгук знал Тэхёна хуже, чем мог узнать, но тот попросту не давался. К тому же он был старше. Чонгуку было как-то неуютно.       Тэхён никогда не звал на ужин, не защищал и не хвалил, когда Чонгук защищал себя сам, но он как будто удерживал его рядом. Это не было зависимостью, нет. Это была, скорее, необходимость. Или игривое воображение Чонгука, маленького травмированного Чонгука, заставившее думать, будто Тэхён его пригрел. В любом случае, в дерьмо они встревали парой, и выбирались — тоже.       Теперь, отмолчавшись, Чонгук мог убрать грязную тэхёнову руку от себя и простонать:       — Боже, меня сейчас вырвет.       — Надо же, ты признал во мне Бога, — Тэхён резво встал на ноги, подхватил Чонгука и перекинул его через плечо, одобряюще похлопав по заднице. — Блюй. Вот так, золотой мальчик.       Чонгук нахмурился, кончиком носа облапав рюкзак.       — Какой-какой?       — Пойдём-ка отсюда, — Тэхён опустил его и взял за руку. Осмотрев место падения, он закатил глаза. — Ещё одна минута — и я мёртв. Чёрт бы побрал эту канализацию. Глянь на брюки, что с ними теперь будет? Что ж это такое… Чонгуки, ты приносишь сплошные проблемы.       Ему, однако, не было обидно. Всё, что он хотел услышать, он уже услышал.       Мухи танцевали вальс; в сущности, от них не было отбоя. Чонгуку оставалось смириться и продолжить торопливо идти. И пока он шёл, он погружался глубоко в раздумья. Они с Тэхёном могли бы заняться волонтёрством. Хоронить тела. Так или иначе, земля была их домом. Разве что это занимало бы немного времени, а за время нужно платить, при чём не деньгами, как можно подумать (это время вам платит деньги), а почему-то едой. Еды у них с Тэхёном в обрез. Чонгук это учитывал. Тогда можно было найти выгоду в связях с живыми, а не мёртвыми! Тэхён сказал, что ему не нужны друзья. Живые слишком много болтают. Но разве не в том их отличие?       Всё-таки Тэхён был двуличным. Прежде всего потому, что они шли на встречу с его другом в захудалый Итэвон. Ещё не так давно изо рта Чонгука лились самые восторженные речи об этом районе; он мечтал жить здесь так же, как мечтали все его приятели. Хороший дом и хорошая машина — стандартные мечты. Может быть, он не был особенным. Обычный школьник, учится неплохо, есть кое-какие таланты. Вот только теперь всё это рассеялось в порыве июльского ветра, и от Чонгука у него самого осталась разве что оболочка. О чём было мечтать сейчас? За кого держаться? Наверное, об этом вы спросите себя. Но Чонгуку и мечтать-то некогда было. У него был Тэхён, такой талисман на счастье, который если не шёл в ногу с ним, то тянул за собой.       На поверхности — ну, в смысле, снаружи, они ведь не пришельцы, взобравшиеся так высоко из подземелья — стоял ясный день. Полчеловечества вымерло, но кто сказал, что природа должна была умереть вместе с ним? Она, напротив, распускалась и цвела как никогда прежде; всё плохое людское влияние исчерпало себя и позволило ей обрести свободу. Запах озона и зелёные сплетения листвы над головой были тем, чему Чонгук улыбнулся. Пробиваясь сквозь воздух, солнце грело растресканные, выбеленные голодом щёки и оседало теплом на губах. Всё казалось если не сном, то какой-нибудь фантазией, из которой пришлось вырвать себя насилу: вдалеке послышался писк.       Это скрипела кошка, будто дверца старого балкона. Они с Тэхёном их отроду не встречали.       Та, вся покрытая белой шерстью, брела по улочке и жалобно раскрывала пасть. Тэхён наспех поднялся с травы (он разглядел здесь что-то подобное человеческим следам) и рванул прямо к ней, прежде толкнув Чонгука. Тот посчитал это призывом к действию и уже минутой спустя стоял подле них обоих.       — Кошки ведь не могут разносить ту заразу, — на лице Тэхёна разлилось сомнение, быстро сменившееся беспокойством. — Она голодна, — Чонгук проследил за пальцами, проворными, как морские волны, что коснулись меха под шеей и прокрались за ухо. Он подивился своей реакции. — Нам нужно её покормить. Достань консервы.       Чонгук мигом цепанул одну из рюкзака. Они вдвоём любовались довольной кошкой, пока не раздался свист за их спинами. Обернувшись, Чонгук краем глаза увидел, как Тэхён припрятал кошку у себя на груди, и как злобно стиснулись его челюсти. Он внезапно закрыл собой младшего, а тот по причине своего роста должен был вытянуть шею вбок, лишь бы урвать кусочек происходящего.       — Дай сюда животное.       Чонгук опешил. Тэхён же сохранял свой бесстрастный образ. Он обладал способностью проникать внутрь чужих мыслей, и, увидев там один-единственный вопрос, жестом попросил умолкнуть. Вместо слов он сделал одно движение, и разомлевшая кошка оказалась на руках Чонгука.       — Отойди, иначе сожру заживо, — с остервенением. Не было видно выражения лица, черт или причёски чужака; возможно потому, что всё это было неважным. Он рычал, как дикий волк. Совсем не как человек. — Ладно, ладно, — Тэхён по-прежнему молчал, волнуя нервную систему Чонгука. — Я должен был подобрать тон. Прошу прощения. Будем друзьями?       — Дерзай.       Равнодушие, присущее Тэхёну, сейчас отозвалось не эхом, а глубинной злобой, играющей в другом голосе:       — Ну, что же, мой друг пытался. Может быть, стоило начать со знакомства. Боюсь, у нас нет на это времени.       — Чего вы добиваетесь?       — Вон ту кошечку — нам, и обойдёмся без драк.       — Попробуйте отнять.       Тэхёну доставляло удовольствие провоцировать. Он веселился, отрывался, как никогда раньше. Возник конфликт. И никакой гарантии, что он решится без потерь.       — Я не ищу врагов. Но если они найдут меня сами, я дам им фору. Пусть отыщут и спасение.       Прозвучало, как фраза из фильма. Завязалась бойня, как в кино. Тэхён вообще весь такой киношный, и это то, что занимает внимание Чонгука. Не синяки во всё более интересных местах, не мысль о том, что они встретили двух живых. Не говорю «людей», потому что это ещё предстояло проверить. Теперь, вымазанные в крови, они походили на них меньше.       Победа не сходила с тэхёновских губ, тоже покалеченных, а руки не прекращали давать отпор. У него натура такая. Чонгуку было по-доброму завидно.       Контрольный выстрел — выстрел в голову. Никто не понял, откуда и кому прилетело. Пара бойцов, сражённая, пала под ноги Тэхёна. У Чонгука появились вопросы. Ему не довелось их озвучить. Кто-то крикнул:       — Тэхён!       И до того радостным был его друг, весь пропотевший, что эту энергию самую малость можно было ощутить на себе. А с ним — винтовка. Хладнокровная, как и его убийство.       Люди одичали.       — Здравствуй, — они коротко обнялись. Конечно, для них ничего не случилось. Для Чонгука же произошедшее стало потрясением.       — Кто он?       Ощупали самым что ни на есть ласковым взглядом. Чонгук вспомнил, что ему пятнадцать. В такой обстановке думать об этом было зверски.       — Чонгук, — Тэхён взлохматил чёрные волосы мальчика. Очевидно, с издёвкой, но нутро облило теплом, как от спиртовой настойки. — Мы с ним… притёрлись, знаешь.       И одарил улыбкой своего друга:       — Побледнел, иссох. Мой милый друг, у тебя всё едва ли не хуже, чем у меня!       — Как знать, — хмыкнул тот. — Если твоя дизайнерская одежда исчезла в мусорном баке, то и сравнивать тут нечего.       — Я её запачкал, — виновато сознался Чонгук. — Простите. Если бы не Тэхён, меня бы здесь не было, — он не глупый: видел многие свои изъяны. Впечатлительность была одним из них. — С этим… — не найдя определения устройству мира, он оставил эту работу на воображение слушателей, — нельзя свыкнуться.       — Что за чудесный невинный ребёнок, — улюлюкал друг Тэхёна. — Развлечений у нас особых нет. Могу обучить стрельбе.       Для Чонгука самое то.       Тэхён по-своему усмехнулся. Но что-то было другим. Он пытался это «что-то» сдержать.       Тэхён ладонью стёр кровавую усмешку, скрыл от зорких детских глаз, от аналитика-Чонгука; но если он был уверен, что попытка возымела успех, то второй знал, что у них — без шуток и по-настоящему — проблемы. И всё заглохло. Вы знаете, как это бывает в нездоровье: оступаешься там, где, казалось бы, равнина. Потому что мозг играет злую шутку, путая вымышленное с реальным. Выстраивая несуществующую преграду. А каждый человек живёт у себя в голове.       «Такого быть не может», — с нотками истерики убеждал себя Чонгук, отступая назад. Камешки перекатывались под ступнями, словно он босиком ходил по мелкому стеклу. Боль возрастала, сдавливала грудь, как сухая земля сдавливает корни растений.       И я бы сказала, что он почувствовал всю горечь правды. Так оно и было. Но хуже его чувств оказалось знание того грядущего, что поджидало его и Тэхёна у обрыва. Впервые появился страх потерять кого-то.       Упереться в воздух за спиной, как в сильную жестокую скалу, увидеть, что этот шаг — последний. Безо всяких сомнений, это больно. Больно, когда конец наступает так быстро. Больно знать, что конец уже наступил.       Чонгуку было чем жертвовать. Очень жаль, что он узнал об этом лишь сейчас.       Он ведь в самом деле жил прошлым и совсем понемногу входил в настоящее; но оно было до того ему непривычным, что побыстрее хотелось собрать вещи и выйти. Как можно было упустить всё прекрасное? Как можно было жить в призраке прошлого, давящем и злобном, если рядом было нечто хорошее? Все эти крохи-моменты, которые ему запомнились, были пресыщены неизвестностью, но та неизвестность, будто туман, одновременно и пугала, и влекла своей тайной. Тэхён, казалось, знал, что будет. Он жертвовал всем ради дара жизни. И его рвение к ней виделось Чонгуку благим светом. Ощутимая сила наполняла его, когда Тэхён просто был рядом. Но страх погубил его раньше, чем он это понял.       Тэхёнова рука сжала бок Чонгука, утонула в худи, испачкав ткань красным, мокрым, и он блеснул зубами так очаровательно, как может только он. Чонгук улыбнулся в ответ, и затем внутри что-то, надломившись, треснуло.       — Скажи, как вы познакомились?       — Нашёл его в одиночестве, — шмыгнув носом, Тэхён начал рассказ. — В каком-то дворике возле забытого завода. Там пустошь, серость. Помню, тогда наступил второй день. С тех пор я считать перестал.       Он поднял голову к небу, что было печальнее их трёх рож. Оно готово было пасть от бессилия, так устало. Но падали только капли воды. Тускнели на асфальте.       — Вот как.       Минута молчания растянулась на шестьдесят секунд. «Я сосчитал каждую».       — Так может здесь есть кто-то ещё? — задал тему Тэхён. Он непомерно любопытный. Странный и со своими причудами.       Чонгук начинал понимать его.       Все слова изо рта Тэхёна он ловил ртом. Он смотрел на него, пока ему было дозволено смотреть, держался его руки, как слепой котёнок держится хозяина, читал его глаза, хотя прочесть не получалось. Опустить бы все детали. Сказать, как Тэхён красив. Вот только не скажешь всего того, что хочется. У Чонгука вообще со словами разлад и диссонанс.       Он не в ладу с самим собой.       — Говорят, километрах в двух-трёх кучкуются выжившие. Пятьдесят штук насчитается.       — Говорят, или ты сам проверял?       — Я один из пятидесяти, — они запихнули кошку в рюкзак и сгрузили такую незамысловатую конструкцию другу Тэхёна, но тот не возникал, а шёл наравне с ними. Он никому не доверил оружие. Поразительно. И кем он работал? — Вас там примут с радушием.       — Ты не поедешь? — недоумение оживило лицо Тэхёна.       — Тут есть ещё кое-какие незавершённые дела. Надо же слабых спасать от хулиганов.       — Машина-то найдётся, герой?       — На ваш выбор.       Чонгук иногда вливался в разговор, чтобы не казаться грубым. Уже в салоне машины он неотрывно, без стеснения, без страха быть замеченным глядел на Тэхёна. Однажды их глаза соприкоснулись, и Чонгук понял кое-что важное. Ради этих глаз хочется возрождаться снова и снова. Вставать из грязи — как тогда, восставать из пепла — как сейчас. Даже если в последний раз.       — Не пристёгивайся, — Тэхён загадочно сверкнул глазами и отвернулся, взявшись за руль. — Вдруг нам придётся бежать.       Тэхён сказал «нам», но Чонгук, хоть и не желал того признавать, понял: бежать будет он один.