Вернувшаяся

Четыре ночи до ее возвращения. Главный дворец Мирквуда. — Листан! Что мы ищем? — Тише ты! — на порядок громче зашипел темноволосый эльф. Затем недовольно скривился так, будто его мучила жестокая мигрень, тяжко вздохнул и крепко схватил съежившуюся сестру за руку. — Идем, Лирэль! Быстрее! Никто не должен нас видеть… С этими словами он уверенно потащил ее вперед, в одинокий ночной сумрак коридора, ведущего к главной, но не единственной библиотеке Мирквуда. Сердце его билось о ребра так сильно, что сбивало дыхание. Они крались, словно воры. Листан то и дело замирал и чуть поворачивал голову в сторону, внимательно прислушиваясь, не шел ли кто. На его счастье, ничего, кроме тихих всхлипываний сестры он не обнаруживал. Тонкие пальчики Лирэль острыми коготками впивались ему в ладонь так сильно, что причиняли боль. Но Листан лишь крепче сжимал ее ледяную руку в тщетной попытке успокоить. Вопреки заверениям отца, ему вовсе не было плевать на их семью. И боле всех остальных он тревожился о своей младшей сестренке: видел Эру, Листан был бы счастлив, откажись она ему помогать! Он с радостью испачкался бы в воровстве сам и ни за что не измазал бы ее в этом. Но Лирэль, его маленькая мягкая Лирэль, которая то и дело испуганно всхлипывала, но старалась делать это так тихо, чтобы не привлекать чужого внимания, она шла вперед, за ним, в эту преступную тьму дворцовых лабиринтов… Листан был достаточно силен для того, чтобы бросить вызов смерти. Однако его сил не хватало для того, чтобы сделать это в одиночку. Ненавидел ли он себя за эту слабость? Несомненно. Но он подумает об этом после. Подумает уже лежа в своей кровати и ужаснется тому, как яд вины станет наполнять его легкие и медленно, но непоправимо, отравлять его крепкое тело и слабую, измученную душу. Листан остановился и мягко разжал ее холодные пальцы, намертво вцепившиеся в его ладонь. Он задрал голову. Все его естество замерло в томительном и жадном предвкушении. Громадные библиотечные двери возвышались над ними неприступными истуканами. Но Листану было, что противопоставить их непоколебимой отрешенности. Он хищно усмехнулся и острым языком облизал пересохшие губы. — Эй, Лирэль! Она вздрогнула и уставилась на него громадными янтарными глазами, которые всегда напоминали ему о тепле летних вечеров. Его же виделись ему последождевой грязью на лесных тропах. — Я быстро разберусь с замком, а ты пока погляди, чтобы никого не было. — Но Листан!.. Так нельзя… Ее глаза-блюдца стремительно наполнялись горькими беспомощными слезами. Нижняя губа затряслась, линия рта принялась кривиться в болезненном отчаянии. Лирэль всегда искренне верила в то, что ради брата она готова пойти на все, что угодно. Поэтому и согласилась помочь ему в этом безумстве прежде, чем додумалась отговорить. Но разве можно было винить ее в том, что некоторое «все, что угодно» — оказалось совсем непосильной ношей для ее острых и узких плечей? Ощутив укол вины, Листан мягко улыбнулся и быстро поцеловал сестру в макушку. — Все будет хорошо, Лирэль, — пообещал он, уткнувшись своим лбом в ее. — Клянусь, я быстро! Ладно? — Ладно, — несмело, но преданно кивнула она. — Если кто-то будет идти… — Я скажу, что заплутала. — Верно, — удовлетворенно кивнул Листан. — Я горжусь тобой, сестренка! Но к его удивлению, Лирэль лишь фыркнула и замотала головой. Ее чувственные губы изогнулись в измученной улыбке обреченного. Она зажмурилась в напрасной попытке сдержать горькие слезы. — Не смей делать этого снова, Листан, — горячо зашептала Лирэль, с беспомощной злостью стискивая в кулачках его одежды. — Не смей говорить мне это только для того, чтобы не чувствовать себя так погано. Я люблю тебя, брат. И я сделаю все ради тебя, но… — ее пальцы разочарованно разжались. Тонкие руки плетьми обессилено повисли вдоль хрупкого стана, затянутого в лён. — Но ты даже не рассказал мне, зачем… — Послушай, Лирэль, — Листан нетерпеливо оглянулся по сторонам. — Я обещаю, что расскажу все, как только мы вернемся домой, сейчас нет времени… — У тебя никогда нет на меня времени! — с неожиданной для него жесткостью в голосе припечатала она. Листан попытался было вновь взять ее за руки, но Лирэль ловко вывернулась и отступила на шаг. — Или ты говоришь мне сейчас, или я зову стражу. — Лирэль… — обескураженно выдохнул он, уставившись на нее расширившимися от удивления глазами, в которых расплескались неверие и обида. — Ты не сделаешь этого! — О Эру, просто скажи и все! Всего несколько слов, Листан! Разве это так сложно? Разве я не заслуживаю того, чтобы знать? — Лирэль… — Просто скажи! — Прошу тебя… — Нет, я хочу знать! И… В следующую секунду Листан кинулся к ней и с силой прижал ладонь к ее рту, толкнув своим весом сестру к стене. Свободная рука взметнулась. Он прижал указательный палец к своим губам, призывая к тишине. Его голова склонилась к уху сестры. Едва слышно Листан прошептал: — Кто-то идет. Затем быстро отстранился и бесшумно приблизился к дверям. Из небольшой поясной сумки он ловко вытащил блеснувшие металлом инструменты и присел на корточки возле замка. Он замер, но лишь на мгновение, чтобы успокоить внезапно тронувшую его тело дрожь. Медлить боле было нельзя. Листан коротко выдохнул и твёрдыми движениями обратился к замку. Лишь едва уловимый скрежет сопровождал его чёткие, выверенные манипуляции. Шаги вдали коридора стали громче, а слова переговаривавшийся стражи — чётче. Лирэль испуганно вжалась в стену и крепко прижала тонкие ладошки ко рту, боясь издать малейший звук. Листан ускорился. Лишь холодная капелька пота прочертила кривую дорожку по его виску. — С юго-восточной крепости лезет все больше черни. — Кто на этот раз? — Все то же. Пауки, балрог бы их побрал! Они стали подбираться все ближе. Говорят, принц Леголас чудом уцелел в прошлой вылазке. Владыка рвёт и мечет. — А ты то откуда знаешь, Анвар? — в голосе второго стражника послышалась насмешка. — Опять вместо службы собирал по округе сплетни? — Смейся сколько хочешь, Талир! — вскинулся Анвар, но быстро сумел совладать с собой и понизил голос. — Скоро Владыка поедет в Лотлориэн, а я — вместе с ним! Посмотрим, как ты посмеёшься, когда я попаду в его личную гвардию! Не выпью с тобой ни единой кружки, пёс! — Сам ты пёс! Ещё и сплетник! Разговор смолк. Послышалась тихая возня и короткие взаимные ругательства, но совсем скоро стихло и это. Стражники прошли мимо высоких библиотечных дверей и завернули за угол. Ничто не привлекло их внимания. Да и чему бы? Дворцовый коридор был пуст и покоен, лишь тонкая царапина, оставшаяся на латунном замке, могла сообщить о том, что по ту сторону стоял Листан, прислонившись ухом к двери и прижимал к плечу напуганную до смерти сестру. Но она осталась никем не замеченной.

***

В его покоях главенство делили полутьма и тихое одиночество. В камине мерно потрескивало пламя и облизывало мягким ласковым светом богатое убранство королевской спальни. А за окном тем временем бесновался ветер и скрипел многовековой лес, будто выл. О чем были его стенания? Или о ком? Так печально звучала его нескладная песнь, что совсем скоро Трандуил почувствовал, как медленный яд тоски вновь принялся ласкать его сердце. Он отложил бумаги и устало потер лицо. Посидел так некоторое время, пока не почувствовал, как от навалившейся усталости начала кружиться голова. Лишь затем неспешно поднялся из кресла и подошёл к окнам. Его взгляд устремился в ночную даль, куда-то за беснующееся море лесных крон. По ком же плакал лес? — думал он и не находил ответа. О чем же стонет моя душа? — Трандуил знал и не знал одновременно. Проблемы минувших дней складывались в его памяти в вереницу непрекращающегося кошмара. Хтонь с юга лезла все более ожесточённо и истово. Патрульные группы с опытными бойцами мерли, будто кучка детей на войне. Народ тревожился, все чаще шептался о том, что Мелькорова пешка вновь поселилась в Мордоре. А давеча и Леголас чуть не… Трандуил сжал кулаки. С того происшествия прошло семь дней, но при мысли о том, что могло случиться тогда, его бросало в холод снова и снова как в первый раз. Когда во Дворец вернулась изрядно потрепанная Тауриэль и доложила, что их отряд был разбит и она не знает, куда делся Леголас и жив ли он вообще… В тот момент бесконечная тяжесть небес разом обрушилась на его плечи. Трандуил выронил хрустальный бокал и тот с оглушительным дребезгом разбился о пол. Тем же хрустом отозвалось его заледеневшее сердце. Тогда на белоснежном мраморе, средь чистых, словно детские слезы осколков, медленно распустилось кроваво-алое пятно родительского горя. Но к счастью, этот поганец вернулся домой целым и невредимым. Трандуил никогда не поднимал руку на сына, но видел Эру, в тот момент, когда он увидел его на следующее утро, измотанного, но живого, в нем боролись два желания: прижать сына к себе и больше никогда не отпускать или задушить своими же руками за жестокую ночь в неведении. Мудрость в умеренности. Трандуил стиснул его в объятиях так сильно, что Леголас болезненно ойкнул, но ответил тем же. Однако только дурак решил бы, что этим бы все закончилось и обошлось бы без наказания. Юный принц же дураком совсем не был, поэтому, пока отца еще не попустило глубокое облегчение, попытался было ретироваться под предлогом сильной изможденности, но… Трандуил жил на этом свете не одну тысячу лет и даже не две. Шесть с небольшим, если точность имела значение. А потому вслед за Леголасом в его покои отправилась и короткая записка с приказом о том, что куковать ему во Дворце без вылазок и опасностей до оттепели, пока бурная весна не растопит истерзанное тревогами отцовское сердце. Так он и просидел дома три дня, а потом учредил ежевечерние делегации к отцу с просьбой помиловать. Трандуил тяжело вздохнул и перевел взгляд на сына в отражении окна. Появление Леголаса в его покоях в виду последних событий угрожало ему лишь одним: нудной чередой препирательств. — Отец, — Леголас почтенно поклонился. — Я могу войти? — Ты уже вошел. Если ты изволил поужинать со мной, то ты опоздал — я отослал тебе приглашение на закате и был проигнорирован. Транудил заметил, как Леголас открыл было рот, чтобы возразить, и продолжил не терпящим препирательств тоном: — Если же ты пришел просить дозволения выйти на вылазку на рассвете, то мой ответ — нет. И он окончательный. — Но отец! — Нет. Нет и точка. Сколько еще раз мне нужно это повторять? Он резко обернулся и сделал несколько быстрых шагов вперед. Теперь Трандуил возвышался над сыном неприступной скалой. Тени падали так, что еще сильнее омрачали венценосный лик, заостряли и без того острые черты, делая их совсем уж хищными. От этой непоколебимой твердости во взгляде, от плотно сжатых губ и играющих желваков, от глаз, серая радужка которых потонула во мраке расширившихся зрачков, — от всего вида отца в искренней, ничем не смягченной ярости, Леголасу стало трудно дышать. Он смиренно преклонил голову и покорно опустил взгляд в пол, не в силах больше выносить силу гнева, обращенную против него. Однако голос его остался твердым. — Тогда позволь отправиться в Лотлориэн с тобой. Трандуил хмыкнул со знанием дела и высокомерно вздернул голову. Руки его взметнулись и упокоились сложенными на груди, играючи перебирающие пальцы с массивными кольцами на крепких предплечьях. — Ты все рвешься прочь, подальше от своего народа и своей семьи. Думаешь, мир по ту сторону лесной границы встретит тебя чем-то кроме беспросветного зла, смрада и разочарования? Думаешь, ты обязательно пригодишься ему только потому, что в жилах твоих течет первозданное пламя, а сердце охвачено всполохами юношеской тяги изучать и быть изученным? — Но… — Полно споров, Леголас, я устал от них! Разве ты не понимаешь, что творится вокруг? Зло возвращает себе былые силы и все, что остается нам, все, что остается мне — защищать свой народ любой ценой и беречь целостность государства так долго, как того будут требовать обстоятельства. — Я знаю, тебе сейчас нелегко, отец… — Ничего ты не знаешь, — жестко припечатал Трандуил, разочарованно качнув головой. — Если бы знал, то не стал бы попусту рисковать своей жизнью тогда, когда ко всему прочему мне для «полного счастья» не хватает только твоей смерти! Трандуил отвернулся и теперь вновь стоял напротив окна. Его напряженная спина была до тошноты прямой, а взгляд, что бездумно блуждал по лесному морю, но видел лишь марево светлого прошлого, — уязвимым. Но Леголас не видел этого. Просто не мог, ведь юношеский пыл, разгоняемый по телу вместе с обидой и биением сердца, застилал его взор. — Кто я для тебя, отец? — голос его звенел от напряжения. — Я до сих пор кажусь тебе наивным беззащитным ребенком или теперь ты видишь во мне обузу? Кто я? Трандуил слушал его молча, так и не удосужившись обернуться. Спиной он ощущал, как тяжел был взгляд, которым наградил его сын. От этого сердце диким зверем заживо драло отчаяние. После всех потерять еще и сына — вот, чего боялся отстраненный и непобедимый в своих блестящих латах из серебра и сарказма эльфийский король. Только вот в попытках защитить Леголаса от всего мира он упустил и то, что в первую очередь оберегать его нужно было от своей протекции. Трандуил понял это слишком поздно: когда лед между ними уже треснул, но так и не принес желаемой духовной близости. Отец с сыном оказались на двух разных льдинах и стремительно отдалялись друг от друга с каждой попыткой сблизиться. Он слышал тяжелое дыхание Леголаса, полнившееся обидой. — Ты смотришь на меня, как на врага, — горько сказал Трандуил, до боли сжав кулаки под богато расшитой мантией. — А я всего лишь твой отец. Глаза Леголаса на миг расширились от удивления. Разве могло столь много боли поместиться между таких простых слов, сказанных будничным тоном так, будто они обсуждали текущие дела двора? Он почувствовал, как прибрежная линия гнева отступила прежде, чем обрушиться на него оглушительной высокой волной вины. Леголас открыл было рот, а в уголках его глаз заблестели слезы. Он вдруг остро ощутил необходимость все исправить. Сказать что-то, что смогло бы хотя бы чуть-чуть смягчить удар, нанесенный отцу, но… — Тебе пора. Бросил Трандуил и вернулся за стол. Он вновь обратился к бумагам и с раздражением заметил, что буквы отчего-то принялись плясать и расплываться. Леголас ушел молча и бесшумно, забрав с собой последние краски уходящего дня. Сейчас… В мире существует не так уж и много вещей, которые были бы хуже смерти. Прийти на безжизненное пепелище своего дома — одна из них. Она влетела в свой самый худший кошмар с разбегу, и не сбавляя скорости. Сердце в груди билось запредельно громко — еще немного и все звуки окружающего мира вот-вот потонули бы в этом гомоне и никогда боле не усладили бы ее слух. Лунариэль задыхалась. Она сбивчиво хватала ртом воздух и упорно продолжала умолять показаться хоть кого-нибудь. Ещё, кажется, плакала. Лунариэль держалась из последних сил, чтобы не кануть в зыбучие воды истерики, что стала бы граничить с неминуемым безумием, и не начать выть раненым зверем. Пришедший в мертвенное запустение Амон Ланк смешался перед ее одурманенным горем взором в неразборчивое серое месиво. Неудивительно, что так некстати подвернувшийся на ее пути камень остался ею незамеченным. Лунариэль споткнулась. Все произошло настолько стремительно, что вовремя среагировать оказалось невозможным — она не успела подставить руки или хотя бы попытаться смягчить будущее столкновение с ледяным мрамором. Ее падение было жестоким. От сильного удара в глазах потемнело на несколько мучительных мгновений. Абсолютно дезориентированная, Лунариэль забыла, как дышать. Наверное, лучше бы и не вспоминала. Вслед за первым вдохом ее с головой накрыло волной жгучей боли. Изодранная до крови кожа ощущались словно ошпаренная. В полчище мелких ранок на ладонях виднелась каменная крошка. Левый рукав некогда прекрасного дорогого платья был безнадёжно испорчен на плече, а на изодранной юбке быстро распускались кровавые пятна. Превозмогая боль, Лунариэль выпрямила ноги и оголила их. Открывшаяся ее взору картина была плачевной: коленки оказались безнадёжно разбиты, а слева по голени протянулся тонкий порез. Алая кровь собиралась каплями на краю раны и вот-вот должна была начать стекать на земь. — Барлог задери, — сквозь зубы выругалась она, все еще оглушённая пульсирующей болью в теле. Быстрым, но нечётким движением она грубо стёрла их рукавом. Что-то внутри подсказывало ей, что здешнюю хтонь не следовало подкармливать своей кровью. Лунариэль судорожно выдохнула и воздух из ее рта вырвался бледным облачком — становилось холоднее. Дурной признак. Утерев тыльной стороной ладони потоки слез, она покрепче стиснула зубы и принялась подниматься. Надо было спешить. Встать вышло из рук вон плохо, однако имело ли это значения тогда, когда, пускай нетвердо и не с первого раза, но она вновь стояла на ногах? За ее спиной, в одном из альковов, бесшумно промелькнула тень. Лунариэль спешно двинулась вглубь дворца знакомой ей дорогой — в сторону жилой галереи. В спину ей упёрся чей-то безумный, исступленный первобытным страхом взгляд. Во мгле бесконечно долгого коридора царствовал замогильный холод. По обе стороны зияли пустыми глазницами дверные проемы, такие же безжизненные, как блеклые глаза мертвецов. Лунариэль бежала вперёд, подгоняемая эхом собственных шагов. Сердце отчаянно гнало кровь по телу, вместе с ней разгоняя что-то ещё. Что-то, что придавало сил и усыпляло боль, что заставляло мчатся все дальше, напрочь заглушая вопли здравого смысла и наблюдения внутреннего голоса о том, что вот уже некоторое время во тьме коридоров раздаются не только ее шаги. Но прежде, чем последнее стало совсем уж очевидно, Лунариэль настигла искомое. Две двери в самом конце коридора — на отшибе, в отдалении от всех остальных, вместе, совсем, как и те, кто жили в них почти бок о бок. Его комната была слева, ее — справа. Совсем как в жизни Лунариэль всегда стояла по его правую руку. Не раздумывая ни секунды, она бросилась к левой. Дернула ручку и едва не взвыла — заперто. До чего же злая насмешка судьбы! Нужная ей дверь оказалась единственной запертой посреди коридора, полного распахнутых настежь проходов. Но был в его комнату и другой ход. Она рванулась вправо и уже в следующий миг оказалась в своих покоях, которые… Были пусты. Полностью. Ни кровати, ни вещей, ни чего бы то ни было. Сквозь заложенные досками окна не проникали даже закатные лучи. Лунариэль резко выдохнула. Так болезненно, будто кто-то невидимый с размаху ударил ее кулаком в живот. На дрожащих ногах она сделала несколько нетвердых шагов по направлению к смежной двери. И почти достигла ее, однако…. — Куда спешит маленькая эльфийка? — раздался чей-то скрипучий торопливый говор из темноты. Лунариэль вскрикнула и резко обернулась. — Они уже идут… Ей не спрятаться, не спрятаться… Безумный каркающий смех посыпался на неё будто бы отовсюду. — Птичка теперь в ловушке. В ловушке! Совсем одна… — Кто здесь? Лунариэль отступала, озираясь по сторонам. Но тьма напротив оставалась надежным укрытием для того, кто скрывался в тени. Его нескладную плакучую песнь прерывал лишь слезливый смех. — Смелая маленькая эльфийка пришла сюда за другом, а друга-то уже давно тут нет! Нет друга и мамы с папой! Никого нет, а скоро не будет и ее…