Вернувшаяся

День ее возвращения… Темная крепость являла собой мнимый оплот спокойствия, который весь был пронизан опасностью. Угроза оплетала невидимой паутиной изломанные шпили башен. Страх украдкой выглядывал из-за колон и ошпаривал душу редкого путника диким ужасом. Даже воздух там, недвижимый, душный, казалось, имел солоноватый привкус крови и хлесткую горечь. Звуков не было. Лишь напряженная струна животного страха оглушающе звенела в груди. Весь ее мир сузился до двух горящих глаз во тьме напротив. — Куда спешит маленькая эльфийка? — вновь на распев погорланило нечто, затем прошуршало в сторону и заскреблось где-то в уголке. — Бежать нельзя, стоять опасно. Так что же дальше делать ей? Шаткий план родился в ее лихорадочно бьющемся разуме. Лунариэль судорожно вдохнула. — Я буду говорить с тобой. — Глупая эльфийка решила, что с ней станут общаться! — противно рассмеялись по ту сторону. — Может и выход показать? — Покажи себя. — Как показать то, чего нет? Как вернуть того, кто был безнадёжно утерян? Лунариэль сглотнула, с трудом удержавшись от того, чтобы не спросить о том, что тот имел в виду. В одном она была уверена точно: вряд ли ей ответят. А голос между тем продолжал скрипуче: — Ее — нет, и нас тоже нет. Никого здесь нет и больше не будет, о не чудесна ли эта пустота? — Нет, — нахмурившись, сухо ответила Лунариэль. Первичный страх начал уверенно сходить на нет, уступая место здравому смыслу. Если скребущееся «ничего» до сих пор не причинило ей вреда, значило ли то, что оно не напало бы и дальше? В любом случае, выбирать не приходилось. Двигаться или остаться здесь навсегда. В одном голос точно был прав: Лунариэль остро ощущала, как разбуженная ее появлением и свежей кровью тьма начинала медленно просыпаться. Времени оставалось мало. Развернувшись и решив больше не обращать на неизвестного спутника внимания, она принялась пробираться вдоль стены к смежной двери. — Упрямая, упрямая маленькая эльфийка хочет найти своего короля? Вот только если его здесь нет, то где же тело? Где же душа? А души то и нет больше! Не слушать его, только не слушать… Отчаянно билось в голове. Но как же саднило в груди в ответ на его гнусный трёп! Что он мог значить? Неужели самое худшее? Нет. Лунариэль нащупала ручку и толкнула дверь вперёд. Та поддалась, да только протяжно завыла, глубоко оскорбленная тем, что ее потревожили. — Глупая маленькая эльфийка зовёт их… Зовёт, а они услышат… Она смело шагнула внутрь, да только зря так рвалась туда. Пустота. Такая же чёрная душная пустота правила там, как и во всей крепости. Лишь толстый слой пыли на полу да парочка случайных пожухлых листьев составляли компанию могучим стенам. Нечто прошуршало позади. Лунариэль вздрогнула и едва удержалась от вскрика. Тёмный комок довольно рассмеялся. — Ничего, совсем ничего, какое неожиданное злоключение! Куда делся друг, когда он так нужен? — Замолчи! — зашипела она, разъяренная страхом и обидой. — Замолчи и исчезни туда, откуда взялся! — Дивин всегда был тут! Дивин всегда будет рядом с глупой маленькой эльфийкой! Она сама позвала его! — Никого я не звала! — вспыхнула Лунариэль. — Не тебя так точно! — Дивина, его, его! — заверещало в ответ из пустоты так громко, что ей пришлось зажать уши. А тьма, между тем, сгущалась да так, что через раз забивала легкие своими клубами. Шуршащий клубок в углу зашёлся кашлем, в то же время как сама Лунариэль почувствовала, как начинало саднить горло. — Скверно, скверно! Пускай маленькая эльфийка возьмёт письмо и уйдёт! Дивин не может уйти сам, Дивин хочет уйти! Пускай она уйдёт! — Письмо? Какое письмо? Тень в уголочке взвыла. — Глупая эльфийка не видит дальше своего носа… — Глупой эльфийке нужна помощь! — вскинулась Лунариэль и тут же закашлялась. Мрак вокруг стал подозрительно сереть и пульсировать в такт сердцу. Перед глазами принялись плясать переливчатые фантомы — пока блеклые, но уже навязчивые. Дышать стало тяжелее, словно она лежала на берегу, засыпанная по шею добротным слоем песка. Лунариэль рванулась прочь из комнаты. Вцепившись в смежный дверной проем она судорожно пыталась отдышаться. Тонкие пальцы ярко бледнели на истлевшем дереве. Письмо, письмо, письмо…. Душевное чутье приказало ей еще раз взглянуть на заколоченное окно. Привыкшие к темноте глаза тотчас же обнаружили то, чего не заметили сразу. На средней доске плохо, но все же отличимо серел бумажный прямоугольник, прибитый за уголок гвоздем. Не медля больше ни мгновения, Лунариэль бросилась к нему, вот только в тот же шаг едва не упала. Мир вокруг закружился, а в ушах оглушительно зашумела кровь. Она болезненно зажмурилась и беспомощно прижала ладонь к голове. Нужно было спешить. Лунариэль сглотнула липкий ком и неуверенно, но упрямо, покачиваясь и помогая себе держать равновесие другой рукой, поспешила к окну. Стремительно слабеющими пальцами она сдернула с гвоздя бумагу и спрятала за пазухой. Потом, все потом… — Чего встала! — взвизгнул позабытый попутчик. — Дивину надо выйти! Не тратя время на разговоры, она упрямо поджала губы и так быстро, как только могла, устремилась прочь. Плана у нее не было, да и если б был — наверняка не отличился бы ни гениальностью, ни точностью. Где теперь искать родных? Куда податься? Как раздобыть еду? И ко всему прочего до чего же ей хотелось пить… Лунариэль надеялась, что ее находка могла бы ответить ей хотя бы на один, самый заветный вопрос. Но для начала ей предстояло выбраться из этого кошмара. Она преодолевала галерею, когда непонятно откуда поднявшийся ветер наотмашь ударил в лицо. Скрипучие двери по обе стороны с протяжным воем сдвинулись с мест и медленно принялись закрываться. Страх, такой сильный и опьяняющий, вмиг обессилил ее. Еще никогда прежде Лунариэль не испытывала ничего подобного. Хотелось кричать и плакать, хотелось раз и навсегда раствориться в этом ветру и больше никогда не ступать на землю… Но она продолжала стремиться наружу. Выдыхаемый воздух взметался паром — стало холоднее, да так, что совсем скоро зубы перестали попадать друг по другу. Древняя крепость, а вместе с ней и зло, нашедшее в ее стенах для себя колыбель, проснулись. Они были голодны, жадны, ревностны. Лунариэль почувствовала, как следующая волна слабости накрывает ее с головой. Они не хотели отпускать свою добычу, чьей светлой кровью было бы так приятно окропить гнилую землю. Из последних сил Лунариэль рванулась на волю. Темнело — небо стремительно алело над головой. Безразличные плоские облака стелились по далекой синеве, будто стремились навсегда сокрыть вспыхивавшие звёзды от восхищенных взглядов. Лунариэль с жадностью вдохнула прохладный воздух и страшно закашлялась. А когда отняла дрожавшую ладонь ото рта с ужасом заметила, как на той распустились багряные капли крови. Поднявшийся ветер бесновался вокруг. Он выкручивал ветви измученным деревьям, гнал по растрескавшемуся мрамору листья и пыль, а затем с удовольствием швырял их в тонкую фигурку. Платье не спасало — пробирающий холод грыз тело. Пальцы немели, все плыло. Дрожащие разводы моста замаячили впереди. Ее мутило. Не в силах больше ни бояться, ни думать, Лунариэль шатко пошла в том направлении. Да так и не дошла — она вновь оступилась и, не сумев удержать равновесие, упала на истерзанный камень. Сил подняться не нашлось. Да и, по правде сказать, совсем уж не хотелось. Изломанной куклой в грязном голубом платье она лежала в направлении свободы, до который оказалось настолько же невозможно далеко, насколько и бессовестно близко. А по земле между тем уже стремились к ней хищные лозы. Только, убаюканная шёпотом забвения, на пороге которого она стояла, Лунариэль совсем того не замечала. Кровавые узоры стремительно растекались подле. Веки ее сомкнулись, не способные боле выдерживать груза небытия. Лишь за мгновение до того изможденное сознание успело заметить размытую фигуру, которая стремительно приближалась к ней.

***

Илин изящно отщипнула белоснежную мякоть хлеба. Та еще хранила тепло печи, ее поднявшей. Она медленно и с удовольствием втянула приторный аромат и, не спеша, отправила кусочек в рот. Едва удерживаясь от того, чтобы не начать жмуриться от удовольствия, Илин медленно завтракала. Умиротворенная празднеством свободного утра, она наслаждалась тем, что думала ни о чем. Надо сказать, высшее блаженство — хотя бы на некоторое время позволить себе такую вольность, как душевный покой. Жаль только, что он был столь же хрупок, сколь сердца юных дев. Да и был у такой желанной сердечной тишины и другой, куда более весомый недостаток, — его, будто на зло, стремились нарушать все, кому не лень. И так уж вышло, что на этот раз покой Илин и ее мирные думы нарушило учтивое, но неожиданное приветствие юного аранэна. — И вам доброго дня, Ваше Высочество. Признаться, не ждала, — она склонила голову в учтивом приветствии. — Чем могу быть полезна? Ей тут же бросилась в глаза нерешительность принца. Признаться, она заинтересовала ее в достаточной степени, чтобы Илин легко подвинулась и призывно похлопала ладонью по изумрудному бархату рядом. Леголас колебался несколько мгновений. Затем гордо выпрямился и упрямо поджал губы, ставя точку в душевном смятении. Быстро, но без лишней суеты, принц осторожно опустился рядом. Медное крепление ножен звонко встретилось с заклепкой на его ремне. Илин спрятала улыбку в стакане с соком. До чего же юный аранэн походил на своего отца! Она готова была поспорить, что Леголас ни в жизнь бы не согласился, укажи кто на это сходство. Пламень в сердце требовал непревзойденной уникальности бытия и горделиво отказывался мириться с тем, что все истории до нас уже были рассказаны, а карты — разыграны. Впрочем… Илин отложила начатый кусочек хлеба и повернулась к принцу вполоборота. Куда больше пустых размышлений ее интересовал вопрос, с которым тот пришел. Она поправила ниспадающую с плеч шаль. Ее пальцы немного замерзли, но это неудобство было ни чем, по сравнению с наслаждением от долгожданного солнца. Осторожный ветерок нежно перебирал молодую листву и ласкал шею. В воздухе пахло жизнью и переливалась птичья песнь. Илин расслаблено откинулась на спинку скамьи и, зажмурившись, подставила лицо под теплые лучи. — Я бы хотел поговорить с вами насчет моего отца. Черные ресницы на ее сомкнутых веках дрогнули. Илин не подавала виду, но с момента последней примерки парадного платья она старалась не выпускать Трандуила из виду. Что-то неуловимо изменилось в нем после того разговора. Все чаще Илин замечала, каким тяжелым взглядом он награждал пустоту, когда думал, что никто не видел; как набрасывались на светлый лик тревожные тени; как несговорчив и холоден он стал. Она готова была поклясться, что безмятежный сон покинул его покои, уступив место чему-то мрачному, тягостному. Возможно, Илин винила себя в этом. «Возможно» потому, что искренне хотела помочь, уберечь, укрыть от этой муки, который не было видно ни конца, ни края, так с каких пор чистый душевный порыв ныне оборачивался так гнусно? Сумев все же совладать с собой, Илин обманчиво бесстрастно заметила: — Венец на голове вашего отца обязывает его к мукам власти, мой аранэн. От этого не спастись ни одному Владыке, если вы об этом. — Да, но… — Леголас нахмурился, подбирая слова. — В последнее время он совсем другой. Будто теперь его волнует нечто, куда более ядовитое, чем ответственность перед своим народом. — И что же? — Не знаю, — честно ответил он. Илин заметила, как сильная ладонь сжалась в кулак от беспомощно злости. — Но очень хотел бы знать! Она снисходительно и беззлобно усмехнулась. — Одно лишь понимание не приблизило бы вас к разгадке, мой аранэн. — Тогда что помогло бы? — Смирение. То, чего не хватает вам и всегда не доставало вашему отцу. Порой души истлевают и нечем залатать прореху. Порой они пропадают да сколько не ищи все в без толку, только обувь сотрешь. Любой другой смирился бы, да только не вы — так сильна преданность в ваших сердцах. И вы готовы отдать ее всю, посвятить одному существу или делу, да только не думаете о том, что с вами станется, если внутренний источник совсем опустеет. — Я вас совсем не понимаю, бренниль. Вы предлагаете мне смириться? Илин покачала головой. — Нет. Смириться должен он. А нам с вами, мой аранэн, сейчас не остается ничего, кроме ожидания, — с этими словами она подняла хрустальный кувшин и, не спрашивая, наполнила два бокала (Илин по обычаю просила пару на случай, если кто-то из знакомых решил бы ее повидать). — Выпейте соку, Ваше Высочество, да полюбуйтесь, какой чудесный сегодня день. Весна уже близко. Леголас принял предложенный напиток, впрочем, глоток сделал лишь из вежливости. Окинув хмурым взглядом мраморную ротонду посреди парка, в которой он и отыскал неспешно завтракавшую швею, аранэн угрюмо спросил: — Только вот что она изменит? — Ничего, — легко пожала плечами Илин. — Да только дышать нам всем станет легче. Они помолчали некоторое время, размышляя каждый о своем. Только скворцы пересвистывались со всех сторон. Илин бросила аккуратный взгляд на своего спутника и грубое одинокое сердце на секунду стиснула чуждая ей материнская жалость. Леголас оказался непривычно мрачен. На фоне белоснежных колон и просыпавшихся деревьев, освещенный теплым бережным солнцем, он вдруг ясно увиделся ей юным и потерянным в бесконечных тревожных льдах собственной слабости. Сжалившись, Илин мягко прикоснулась к его плечу. Леголас обернулся не сразу, но когда посмотрел на нее, в голубых глазах она обнаружила слезы. — Вам ведь известно, что мы росли вместе? — дождавшись едва уловимого кивка, Илин сдержанно улыбнулась и продолжила: Транудил был несколько старше, наши семьи дружили, а потому в детстве и юношестве он часто приглядывал за мной. Признаться, ребенком я была скверным и всегда выдавала шалости, в которые меня посвящали, но… — Илин поджала губы и покачала головой, в попытках унять ту безумную бурю чувств, всколыхнувшуюся в сердце. — Он все равно продолжал брать меня с собой на прогулки. С тех пор много воды утекло. Многие из тех, кого мы знали, безвозвратно покинули нас. Мир стал другим, но в нем всегда были мы. Я знаю о том, какие слухи ходят обо мне… — Бренниль… — Нет, мой аранэн, не нужно, это отнюдь не задевает ни мои чувства, ни достоинство, — Илин гордо вздернула подбородок и заметила высокомерным тоном, который скорее был обращен к невидимым завистникам, нежели к сидевшему рядом Леголасу: Ни в жизнь не стала бы ни перед кем оправдываться! Однако же вам я скажу вот что: я люблю своего друга, я умру за него и солгу для него. Для меня не будет никого, важнее. Потому, что он — моя семья. Не тревожьте сердце понапрасну, мой аранэн. Наслаждайтесь грядущей весной, пеньем птиц, легким ветерком… А я — присмотрю за ним, как присматривала всегда, я обещаю это вам так же, как обещала когда-то его отцу. Трандуил Ороферион никогда не останется один, даже если мое присутствие рядом станется не замеченным даже им самим.

***

Девять дней после ее возвращения… Трандуил неспешно облачался в парадную робу. На струящихся белых тканях серебряными нитями были искусно вышиты причудливые тонкие деревья. Их крохотные листья, словно живые, колыхались при движении, будто от ветра. Широкие рукава тянулись к полу, а на голове мерно поблескивал венец. Трандуил оглядел безукоризненный наряд безразличным взглядом. Илин постаралась на славу — на этом, пожалуй, можно было закончить. Ничего боле ни в этот день, ни в эту ночь, не принесло бы ему ни толики удовольствия. Праздник первого дня весны всегда давался его душе тяжело. На сей раз вдобавок — ещё и мучительно больно. Единственным ярким пятном на его одеждах стало крохотное сапфировое навершие булавки, которую он приколол слева на груди. Алебастровая ткань шлейфом струилась позади. Двое молчаливых стражников, да тень потерь — вот и все, кто верно сопровождал его по опустевшим коридорам вплоть до высоких резных дверей, который вели наружу. Туда, где собрался его народ. Туда, где ждали его слов, затаив дыхание. Туда, где он вновь отправил бы в небо безмолвную мольбу, которая осталась бы без ответа. Дворецкие поклонились, старательно пряча глаза. Двери бесшумно отворились, перво наперво пуская в коридор не закатные лучи, а свежий ветерок. Его кожа вмиг покрылась мурашками. Трандуил гордо расправил плечи и смело зашагал навстречу своей боли. Только босые ступни кололо от холода. Музыка, звонкими ручейками лившаяся ото всюду, тотчас стихла. Сотни глаз в мгновение устремились в его сторону. Он вышел на широкую площадку, которая возвышалась над большой поляной. Позади его народа непроходимой стеной чернел мрачный, будто замерший в натянутом ожидании лес. Трандуил прислушался. Эрин Гален молчал, хмурый, задумчивый. Лишь тихо шелестели возрождавшиеся кроны. — Я приветствую народ Мирквуда, — властно начал он и быстро, но внимательно оглядел присутствующих. В первом ряду тут же обнаружился Леголас в окружении побратимов по оружию. Он окинул отца восхищенным взглядом и, приложив ладонь к сердцу, коротко, но чувственно поклонился. В отдалении от всех в гордом одиночестве стояла Илин со спесью упрямого достоинства на холодном лице. Отыскал Трандуил и несколько других знакомых фигур. Тех, кто пошёл за ним, когда пал Дориат. Теперь, спустя столетия, они смотрели на него с прежней преданностью. Лишь ее он никак не мог найти в толпе напротив. Под ребрами умирающим зверем завыло сердце. Где же она? Где, где, где? В каких дальних краях теперь сияла ее душа? Вспоминала ли о нем? Хотя бы раз, хотя бы на мгновение… Народ пред ним поклонился, словно единый организм. Трандуил продолжил спокойным, уверенным тоном. Ничего в его голосе или языке тела не выдало ни толики его мучений. — Сотни лет назад верные сыны и дочери давно позабытого государства бежали из охваченного пламенем смерти дома. Отступали они до тех пор, пока под сенью вековых дубов не слились воедино с лесным народом, — подданые жадно хватали его слова, затаив дыхание. Каждый житель Мирквуда от мало до велика знал эту историю, и каждый ощущал, как загадочное таинство вновь связывало душу, словно в первый раз. — Но не позабыли бежавшие огня разрушения. Не оставили их сердца тех, кто навеки застрял в чертогах старых развалин. — Трандуил посмотрел на Илин. Она, будто зная наверняка его дальнейшие слова, горько покачала головой и отвела взгляд. На мгновение ему показалось, что он заметил блеснувшие на ее лице слёзы. — И тех, кого всегда ждут, даже, когда разум твердит о напрасном. Пусть этот фонарь осветит им дорогу к родным! Для нас же он останется чистым светом надежды. Я хочу, чтобы каждый из вас помнил о том, что никогда не поздно вернуться домой. Юркий слуга подал ему белоснежный фонарь. Трандуил взял его в правую руку, а в левую принял свечу. Он молча запалил горючее и принялся ждать, пока знамя не будет готово взлететь. Его сердце мерно, но гулко стучало в грудной клетке, которая казалась ему не правильно пустой. Словно в бреду перед его взором проносились картины прошлого. Ее тонкие руки бережно лежавшие поверх его… Их взгляды друг на друга, такие честные, такие открытые и бесстрашные. Вместе они были неуязвимы, смелы, отчаянны. И, запуская фонарь в чернильное небо из года в год, они даже не подозревали, что со временем, символом надежды стали их силуэты во тьме. Трандуил ощущал, как с каждым вдохом дышать становилось все труднее. Он разжал ослабевшие пальцы и рукотворное солнце устремилось ввысь. Не в силах больше противиться слабости, Трандуил развернулся и ушёл прочь. Только взгляд Илин, понимающий, тревожный, сопроводил его, пока другие были прикованы к небу.