Если бы

             У Оди образ отца смазывается в бесконечной веренице белого и алого, в электрических импульсах по пальцам, холодной глубине тёмных вод: радуга, жестяные банки, крик – руки у него жилистые, без намека на ласку, и горячая ладонь на спине не несёт облегчения – только давит ещё сильнее, выбивая воздух, заставляя склонять голову жестом виноватым и смиренным.       – Да, папа.       Эти слова не царапают губы, они не означают ничего, такие же картонные и бесцветные, как и все вокруг, как белизна комнат и соль, что чувствуется на языке – Оди тонет в собственном подсознании, отдаляясь от света все дальше, пока голые ступни облизывает мокрая тьма: фотографии, вырезки из газет, рисунки, люди, незнакомые лица, голоса – все растворяется в чернильной бесконечности.       Что-то подобное Оди видит, вскидывая голову к ночному небу – там, снаружи, с привкусом вафель на языке и жёстким белокурым локонам ненастоящих волос вокруг лица.       Хоппера она отцом не зовёт.       У него призрак дочери за спиной, дни без надежды на лучшее, удушающий больничный запах: хлорка, слёзы, смерть – застревает в горле вместе с комом, когда обещаешь скорое выздоровление, говоришь о внутренней силе, клянёшься на мизинцах, что будешь рядом, – а вокруг узкие нити прозрачных трубочек, поддерживают каждую секунду жизни, что бьётся вместе с тонким механическим писком у правого уха, и пальцы Хоппера тогда дрожат на книжных страницах.       – Что делает дороги красными?       Старая игрушка смотрит пустыми пуговичными глазами, и он отворачивается, потому что другие – детские, светлые, доверчивые – тускнеют так же, больше не отражая свет.       В Оди он дочь видеть не хочет.       Она ищет дом в стенах лаборатории, не зная иного – молчит, слушает, погружается в солёный холод, пачкает пальцы в алом, разглядывает фотографии, шахматы, собственное отражение – это знакомо с самого рождения.       Позже – в привкусе сладкого хруста на зубах, треске рации, чужой футболке, пластмассовых фигурках, мягкости кресла и бликах фонарика на простынях вокруг своего убежища – это почти похоже на правду.       Оди успевает найти дом в детской комнате, созданной специально для неё: мотыльки, погремушки, солнечные лучи на стенах, нежная гладкость обоев, и кроватка, на которой никто никогда не спал – все покрыто тонким слоем пыли, времени, внутренней болезни – жизнь для кого-то другого, кто так и не вернулся.       Затем – в жестоком мире девочки из комнаты с радугой, в тяжести собственной силы в руках, что становится оружием, в тонком слое черных теней на глазах, в кожи и стали – изгой везде и всегда, ну же, присоединяйся, здесь все переполняется злобой и местью.       Оди улыбается, протягивает ладонь, делает шаг вперёд       и возвращается.       К секретным сигналам, волшебству живых картинок за прозрачным стеклом, зашторенным окнам и вафлям до ужина, большим клетчатым рубашкам, лакированным столешницам и следами паутины по углам, словам дня, лёгким нитям сигаретного дыма на кухне и блестящим блюдцам виниловых пластинок.       – Как это работает?       – Игла проигрывателя считывает музыку.       – Откуда?       – Она хранится в спиральной канавке на поверхности диска.       – И мы слышим звук?       – Да, малышка. С помощью электрических импульсов и чего-то там ещё. Только не спрашивай меня, как работает телевизор, договорились?       А затем всё это исчезает в яркой вспышке, отголоски которой Оди видит в глазах Джойс – белый всплеск, взрыв сверхновой в бесконечной темноте её подсознания, точка невозврата, остатки которой собираются в неровные слова на бумаге – эти письма никогда не будут отправлены или прочитаны, о них никто не узнает, о всей горечи и тоске, о переезде и утрате, о крохотных рисунках на полях и стертых из-за слёз строк.       я продолжаю оставлять дверь на три дюйма, возможно, ты ещё где-то там?       я искала тебя в телевизионных помехах, но сила не возвращается       я бы отдала всё, за день из жизни, когда ты был рядом со мной       Тонкие листы складываются вдвое, убираются под подушку, накрываются сверху узкими ладонями под мокрой щекой.       Тогда Оди понимает: дом – не место.       Дом – человек.       А дни наслаиваются бесконечностью: непонятные, меняющиеся, странные, почти совсем взрослые, одинокие – быстрые обеды в пустых кабинетах, разбитые от падения колени и локти, комочки жевательной резинки в волосах, взгляд сквозь мутное оконное стекло, натянутые улыбки, низкий шепот в спину, тяжесть чужих взглядов, острые блики усмешек.       Оди неуютно на новом месте, неспокойно, небезопасно: она не подходит к окнам, оборачивается к каждому шороху, запирает входные двери – мы же не глупые, верно? – и старается стать нормальной: плакаты на стенах, фотографии, цветастое постельное, заколки в кудрях       и всё те же рубашки с мужского плеча.       Возможно, Джойс хотела бы стать для неё матерью – незнакомым образом на самом дне чёрного океана – крик, радуга, выстрел, – вкусные завтраки, помощь с прической, тёплые слова, чай на светлой кухне, основы макияжа, готовка в четыре руки.       Если бы Оди не слушала её шаги за дверью, в надежде узнать в них другие – тяжёлые, усталые, знакомые.       Возможно, Майк мог бы быть ей вечной любовью – подарки на день святого Валентина, букеты полевых цветов на подоконнике, записки с сердечками, прогулки под дождём, поцелуй на колесе обозрения.       Если бы Оди не искала в нём отголосок другого человека.       Возможно, Оди могла бы быть счастлива – до внутреннего пожара и желания дарить свет.       Если бы Хоппер       забрал       её       домой.