Наотмашь

Бэйдоу говорит: «Давай, поэт, прыгай! Вот моя рука, хватайся, лезь!» и Казуха хватается и лезет. Бэйдоу говорит: «В смысле, буря? Астрологи обещали ровный горизонт… Ай, ладно. Держись крепче, поэт!» и Казуха держится крепче. Бэйдоу говорит: «Мы пробудем в море на неделю больше обещанного. Не думала, что сядут на хвост. Это не проблема, поэт?» и Казуха не имеет ничего против. Бэйдоу говорит: «Ну что, поэт? Спускайся осторожней, не навернись, ха-ха. Когда мы еще увидимся?» и Казуха не знает ответ. Единственное, что знает Казуха, так это то, что рассчитывает на скорую встречу. Что влюблен. Что чувства идут вразрез с путем самурая и что ему нужно как следует все обдумать. Что думать невыносимо ни на Алькоре, ни вдали от него, ведь мысли несут обратно. Что влюблен. Влюблен. Влюблен. Алькор высаживает его в Мондштадте, на побережье Сокола, и пристанью служит не привычное насмешище за стенами столицы, а вырвавшаяся из-под воды скала. Казуха ступает по влажному камню, оборачивается на корабль, машинально улыбается, поднимая руку в прощальном жесте. Они с капитаном пересекаются взглядами, и глаза Бейдоу как всегда невозможно прочитать, но у самурая захватывает дух, когда ему кажется, что она поджимает свои порой слишком откровенные губы, морщит лоб. Может, очередные додумки, как тогда, когда Казуха готов был поклясться, что великая властительница морей наклонилась к нему за поцелуем, но на самом деле хотела перехватить флягу позади него, и замер, не смея сдвинуться с места? Или как когда ему почудилось, будто после выигранного сражения с шайкой пиратов-любителей, которые умудрились крепко потрепать Алькор, и они с капитаном долго-долго стояли на носу корабля вдали от празднующей команды и смотрели на ночную морскую гладь, она хотела что-то сказать ему, но лишь похлопала по плечу, не вымолвив ни слова, и двинулась обратно к матросам? Когда корабль отчаливает, Казуха еще какое-то время смотрит ему вслед, и голова его приятно пустая. К сожалению, когда он поднимает руку, вызывая ветряные потоки, чтобы они подхватили его, помогли перейти через лужи, что отлив оставил на золотом песке, мысли вновь наводняют разум, и он все-таки мочит ноги. Иназума необъятна, однако, в общем и целом, понятна. Казуха вырос в Иназуме, а затем путешествовал по ней, обойдя Рито, Канназуку, Наруками, Яшиори… Грозы и ливни, душный воздух в ожидании бури были привычны ему, в отличии от размеренных ясных деньков Мондштадта. О, он много читал и слушал о погодных условиях чужих стран, пытаясь вообразить, каково это — не жить в ожидании подземных толчков, не предупреждать о них семью и соседей, а позже — товарищей в путешествии. Земля свободы отличалась отсутствием природных катаклизмов и немилости богов, предсказуемыми прогнозами, четким делением на времена года. Осенью Мондштадт укрывался янтарем и золотом листвы, календарную зиму же знаменовали вмиг выпадающие снежные одеяла, весна цвела на весь Тейват, а летние месяцы, как сейчас, отличались ослепительным солнцем, спасающим бризом и повышенной активностью фауны. Казуха на мгновение замирает близ узкой речушки, стремящейся к морю, и вслушивается в оглушительные переговоры лягушек, жужжание стрекоз, хлопки бабочкиных крыльев, шелест кустов, в которых потерялся пушистый рыжий хвост. Воздух в Мондштадте теплый, будто искрящийся приятной ностальгической радостью о празднике, что прошел день назад; в этом воздухе с удовольствием затаилась бы любая напасть, а затем исчезла бы, позабыв о своей цели — габаритах неприятностей, которые должна была доставить. Интересно, это мондштадтцы заразили воздух винной негой или же сами стали его жертвой? Казуха не заметил, как забрался на ветку. То была не просто ветка, но ветвь — толстая и крепкая, принадлежащая исполинскому дубу, раскинувшегося посреди Долины Ветров. С недавних пор Казуха стал заядлым путешественником, странствующим то тут, то там, с чем помогала в первую очередь команда Алькора. «Пираты» остановились на каждом континенте, закатили широко известную трехдневную пирушку в каждом порту и не собирались останавливаться на этом. Одно было плохо: верный самурай Бэйдоу не хотел пропускать ни пир, который всегда был в радость загнанному волнами моряку своими яствами, включающими в себя что-то помимо пережаренной и недожаренной рыбы, ни возможность познакомиться ближе с новой землей. Алькор был маленькой страной, чье знамя всегда значило победу и свободу. Не мондштадтскую свободу, то бишь свободу от злостного тирана и коррупционера, конкурентоспособную экономику и высокий индекс счастья, но свободу от нужды в государстве, правилах, жестоких санкциях. Команда Бэйдоу жила согласно своду обязательств перед своей совестью и своим сердцем, дышала солью всемирного океана, шла только на выгодные и честные сделки, а еще помогала тонущим соседям, соперникам и врагам в случае необходимости. Казухе это нравилось. Пожалуй, он мог бы прожить так всю жизнь. Вот только… — Вот только что? — интересуется звонкий голос прямо над ухом. И Казуха чудом не падает с ветви, хватаясь за нее мозолистыми ладонями. Ветер подхватывает соскользнувший с колен листочек, возвращая его обратно. Вот только сейчас в Долине тишь да гладь, ни единого намека на бриз. Казуха напрягается. — Что?.. — У тебя был длинный внутренний монолог, я его еще из винокурни услышал. Так что ты там говорил, ну? Ну?! — Я говорил… Вслух? — Нет, я мысли читаю. Ну конечно вслух, умник! Казуха переводит взгляд на незнакомца, стоящего на его ветви совсем рядом. Тонкие щиколотки, обитые длинным чулком, безжизненный Глаз Бога на бедре, слишком похожий на настоящий (и кому придет в голову делать подобную подделку? детям?), корсет с золотыми пуговицами, берет на бок. Казуха смотрит недоумевающе, но совершенно не испуганно. Усаживается поудобнее. — Как ты мог услышать мои мысли на таком расстоянии? — Ты не думал, ты играл! А хорошую песню я услышу хоть за тридевять земель. — Так я пел или играл? — А есть ли разница? Ну, в твоем случае. М? Казуха поднимает заботливо возвращенный ветром листок, аккуратно складывает в трубочку. Затем хмурится, качая головой. — Эта… песня повествовала о моей жизни. — Верно, верно, и как же она хороша! Знаешь, будь ты бардом, я бы всерьез задумался о том, как же выиграть в этой конкуренции. Надеюсь, ты понимаешь, какой это сносный комплимент, учитывая, что поэта лучше меня не сыскать во всем Тейвате… — Какие громкие слова. — …и все же ты получаешь его лично! — Ты сказал: «как же она хороша». Ты имел в виду мою музыку или же мою жизнь? Незнакомец вдруг щурится, и глаза его приобретают по-настоящему трикстерский оттенок: цвет озорства тонет в тепле лисьей хитрости. Он падает рядом, усаживаясь к Казухе лицом, и скрещивает ноги. — И то, и другое. Я уверен, что любой мондштадтец мечтает о бесконечном путешествии по морям под началом женщины, способной покорять легендарных змеев, но выбравшей покориться… ему. — На что ты намекаешь? — Глупый, глупый самурай! — Послушай… — Мне не нужно видеть ее глаз, чтобы быть уверенным в ее чувствах, Казуха. — Кто ты? — Всего лишь бродячий бард, останавливающийся то тут, то там… И решивший наставить на путь истинный своего певчего коллегу. Казуха морщится. Дело не в том, что ему неприятно общество этого до боли странного незнакомца, вовсе нет; несмотря на то, что после его появления бриз будто бы покинул всю Долину, чтобы примоститься на мягко-изумрудной накидке и затихнуть в ее полах, Казуха доверял ему. Это было странное доверие, которому он сам не доверял, но уйти от этого чувства просто не мог. Человек перед ним внушал доверие всем своим существом, будто атомы его и Казухи тела когда-то, давным-давно, были хорошо знакомы, но оказались вынуждены пойти разными путями. Глаз Бога слабо вибрировал. — Мое имя Венти. — Сколько тебе лет? — Достаточно, чтобы употреблять напитки с повышенным содержанием алкоголя, честное слово. — У тебя кожа ребенка и лицо старика. — Издержки профессии. — Что ж… Казуха наконец понял. «Венти» ощущался как кто-то, кому ты веришь по умолчанию, даже если вы видитесь раз в год, как дальние родственники в семье с очень крепкими семейными узами. Может, дело в Глазе Бога (ненастоящем ненастоящем ненастоящем), может, в любви к музыке. Венти был не странным, но необычным, не пугающим, но настораживающим. Но вызывающим какое-то странное, детское доверие. Казуха выдыхает, прикрыв глаза. — Есть женщина… которая мне глубоко небезразлична. Она сильна, будто морской змей, нет, будто буря, нет, сильнее… Ее руки крепче рук самого опытного матроса, а ноги изящны, пусть и могут справиться с работой без перерыва на сон или отдых. Она королева морей, которой нет равных даже в Цисин, и никто ей не указ, однако она выбрала не бесправную жизнь и наживу, а добропорядочность и благородность. Она… она не носит сковывающих одежд, и мысли о семейном очаге ей чужды. Я никогда не любил девушку так, как люблю ее. — Любишь? — Да, люблю. — Может, то влюбленность? — Венти сидит, держась за свои скрещенные щиколотки, склоняет голову на бок, щурится смешливо. — По твоей одежде я с легкостью скажу, что ты из Иназумы. А, насколько я знаю, порядки там строгие, и женщине не положено забивать голову чем-то помимо семьи. Может, ты просто столкнулся с чем-то необычным для твоего быта и помешался? — Боюсь, это не так. Когда я встречаюсь с исключениями из правил, мне действительно свойственен интерес. Однако при подобных встречах меня не очаровывают мысли о том, чтобы посвятить им всю свою жизнь. — Так ты… с головой, м? Прямо в это чувство? — Верно. Самурай склоняет голову, рассматривая вертящийся в пальцах дубовый листок. В его глазах нет ни растерянности, ни смущения, лишь усталость и зарождающееся отчаяние. В конце концов, это по-настоящему тяжело — узнать, что помимо всех чувств, которые ты покорил и обуздал в себе, сделав соседями умиротворенного разума, а не пленителями, существо может содрогнуть еще одно, и куда более сильное — сильнее всех эмоций вместе взятых. Когда Казуха злился, приходил в ярость, затихал под осознанием предательства, радовался… Это и в подметки не годилось смерчу привязанности, которая доходила до болезненности, восхищения и какого-то платонического вожделения, которое умудрялось делать конечности ватными. Бейдоу разворотила его нутро одним своим появлением в его жизни и закрепилась во вьющихся мотыльками в ожидании света мыслях, ежедневно здороваясь после раннего подъема на корабле. Это чувство било под дых. — Знаешь, поговаривают, что если открыться человеку, в которого ты влюблен, станет легче… — Исключено. — …а если не открыться — из почвы вен начнут расти сесилии. — Ч-Что?.. — Шутка. Казуха холодно улыбается. Если честно, ему совсем не смешно. — Это… — голос тихий, плечи опущены, — исключено, Венти. — Но почему? — Моя любовь — ее тягота. Я не посмею стать одним из камней, что тянут ее вниз. — А ты так уверен, что ты ей в тягость? — шепот, пахнущий ехидством. Казуха качает головой. — Нет, нет… Я знаю, что нам хорошо вместе. Мы славные друзья, и она уважает меня как сокомандника, воина, как поэта… Она только так и зовет меня — поэт… — Казуха поднимает глаза к ясному небу и старается не думать о том, что во всей Долине раздается лишь один звук — звук их разговора. — Но если я признаюсь, это повлечет за собой ответственность. Мы не сможем более непринужденно спать в одной каюте, пить из одного бокала… Даже смотреть друг на друга не сможем. Она будет думать обо мне и о том, что давать надежду впустую — непозволительно. Может, вышвырнет меня из команды. Я этого… «Не переживу». Слова громкие, едкие, драматичные. Казуха сжимает руки в кулаки. Венти слишком долго молчит. — Слушай, извини за вопрос, но… вы спите в одной каюте? — Да, с недавних пор. К нам присоединилась одна девушка, что стеснялась меня, поэтому мне пришлось переселиться. — Дай угадаю. По инициативе твоей Королевы Морей? — Бэйдоу всегда заботится о членах своего экипажа. Она хотела, чтобы все спали в мире. — Хочешь сказать, ты единственный, кто с удовольствием коротал бы ночи в постели капитана? — Что ты пытаешься сказать? Взгляд Венти выразителен донельзя. Казуха смотрит в это снисходительное лицо, нахмурив брови. — Только не говори, что не догоняешь, — просит Венти. Услышав многозначительное молчание в ответ, он вновь откликается с тяжелейшим театральным вздохом. — Из всей команды, которую она знает всю жизнь, она выбрала тебя, новичка с дурацкой прической и смешными ботинками! — Погоди… — Наверняка каждый пир она сидит с твоей шеей в обнимку и, или, не знаю, давит фиалковые дыни бедрами перед тобой! И кричит, мол, смотри-ка, поэт! смотри! — Венти… — Не говори, что она не целовала тебя. Скажем, в пылу битвы, когда кровь кипит в венах, а в голову идут целые полотна баллад и легенд, которые можно сложить об этом славном побоище, а руки так и тянутся к разгоряченному телу товарища, чтобы разделить жар на двоих! Но чтобы этот товарищ был не абы кем, а кем-то конкретным. Ведь иначе! — Венти назидательно поднимает указательный палец, поубавив громогласную браваду до негромкого шепота, — мгновение будет незавершенным… Ах. Казуха снова отмалчивается, краснеет. Венти усаживается близко-близко к нему, рассматривает неловкое выражение чужих глаз, и в конце концов лишь звонко смеется, хлопая самурая по спине. Это почти и будто выводит из транса — Казуха отрывисто выдыхает, трясет головой. — Тебе кажется, у меня дурацкая прическа? — Да какая разница, что мне там кажется. Самое главное, что, поверь на слово простому барду… Казухе на мгновение кажется, что будь у Венти завитые усы, как у какого-нибудь пронырливого фонтейновского бизнесмена или напарника беловолосого охотника на чудовищ, он бы незамедлительно потянул себя за один из их кончиков так по-щегольски, как только умудрился бы. Несмотря на это, глаза его сверкали серьезностью и прохладой. — …она так не считает. Казуха отводит глаза. Всегда здорово и показательно взглянуть на ситуацию с чьей-то еще, помимо своей, точки зрения, а еще лучше — взмыть в небо и оценить ее с высоты птичьего полета, выслушав незнакомца. Он не понимал ощущения, что с каждым мгновением настигали его настоящим наводнением, но чувствовал, как подушечки пальцев начинает покалывать то ли восторгом, то ли эйфорией. Он воззрился было на барда в чулках и берете, чтобы сказать об этом дрогнувшим голосом, но столкнулся взглядом с полной пустотой. В то же мгновение Долину заполнили звуки жизни: щебетание птиц, плески болтающихся в реке слаймов, шелест ветра, ехидный смех над ухом и еще более звонкое, чем трель соловья: «Скажи ей». В то же мгновение сердце Казухи подорвалось в грудине, но Алькор давным-давно исчез за горизонтом. В то же мгновение Казуха спрыгнул с дерева и ватными ногами двинулся в сторону столицы свободы. Ему было совсем невдомек, что весь следующий месяц он проведет на побегушках у одной астрологини, дабы иметь жилье в стенах города; в баре с бардом, который встретил его в Долине Ветров и который искренне недоумевал, о каком разговоре Казуха все пытается и пытается напомнить, а также его друзьями в лице мрачной монахини с поразительно темными шутками и капитаном местной кавалерии, в которой давным-давно нет ни одной лошади. Этим месяцем Казуха успеет обогатиться массой удивительных впечатлений вплоть до путешествия на один странный яблочный архипелаг и знакомства с хозяином винокурни, который терпеть не может вино, но именно сейчас он несся по Долине, раскинув руки и то и дело спотыкаясь о ветер, а еще радостно смеясь, смеясь до слез, ведь в спину его толкала только-только зарождающаяся, но уже крепкая надежда. *** — Нужно поговорить? — Бэйдоу непонимающе сводит брови к переносице, когда с силой тянет Казуху за руку, помогая взобраться на корабль. В этом прикосновении так много чувства и «я скучала», что Бэйдоу может не говорить об этом вслух — у Казухи и так подкашиваются колени. Отчего-то он думает о том, что, не проведи он треть лета в Мондштадте, всего лишь обомлел бы, но никак не раскусил бы отважного капитана. Та, всем своим существом почувствовав пахнувшую на нее уверенность, будто бы замялась. — Слушай, если ты о том, почему мы не остаемся в Мондштадте на выпивку, то это точно не потому, что мы не хотели пересекаться с тобой. Мы тут вообще проездом, всего лишь скинуть товар и умчаться в Сумеру, сам понимаешь, если Алькор кто увидит на этой смехотворной пристани… — Я тоже скучал, капитан, — говорит тихо Казуха, и его изящные, пусть и испещренные мозолями руки коротко скользят по женской талии. Бэйдоу замирает. Затем отшатывается. «Этот день будет интересным», — думает новенькая на Алькоре, невольно улыбаясь при виде самурая, который, сам того не зная, давно завоевал ее сердце. Почему же им не удалось обустроиться вместе в одной каюте?.. *** День действительно выдался интересным. Казуха узнал, чем занималась команда весь месяц — преодоление бурей и штормов близ Ли Юэ (и тут астрологи ни черта не прочитали по своим звездам несчастным — может, словарь сменят?), победа в случайной стычке с контрабандистами (я им сразу сказала — нет, ребята, так дела не делаются!), игнорирование новых претензий Цисин, развитие торговых путей с Мудрости Градом (мы столкнулись с удивительной торгашкой — представь себе, она еще меньше, чем ты, и вся в своих розовых цацках. Я подумала, что ж ребенок на базаре делает, а ребенок умнее меня в ее года оказался! Ай, с таким поколением Тейват точно не пропадет). Безусловно, он тоже обмолвился парой слов о своих приключениях, вкратце рассказав и о товарищах, с которыми в них и побывал. На самом деле Казуха говорил о себе неохотно, еще более неохотно, чем обычно, но если раньше он был слишком занят тем, чтобы держать себя в руках и не искать взглядом капитана, то сейчас он не отказывал себе в удовольствии наблюдать каждую ее реакцию не отводя глаз. Потому и языком молол нехотя — не хотелось тратить силы на что-либо, помимо рассматривания Бэйдоу. Под вечер Казуха сидел на бочке, одну ногу спустив на палубу, а второй упершись в крышку, и обнимал бедро, устроив подбородок на колене. С каждым часом лицо капитана набиралось пунцовым цветом еще и еще сильней, и если Казуха месячной давности связал это с количеством выпитого, то сейчас он был уверен в куда более правдивом и похожем на правду варианте: женщина краснела, замечая его долгий и пристальный, не прекращающийся взгляд. На самом деле такие вечера были редкостью. Несмотря на стереотипы, пить на корабле запрещено. Море всегда отличалось непостоянностью, а после событий, связанных со становлением Путешественницы Героиней Ли Юэ, доверять волнам стало совершенно непозволительно. Но когда Бэйдоу по каким-либо причинам, однозначно не связанным с одной блондинистой любительницей порядков, не хотела пировать на суше, она проводила весь день плавания за внимательной слежкой за небом, за водой, за собственным мироощущением (впоследствии к этому добавились мироощущения Казухи, Предсказателя Грома), чтобы к вечеру дать своей команде отмашку и объявить ночь застолья. На такой случай из трюма вытаскивались тщательно оберегаемые запасы, которые отличались долгим хранением и при этом — изыском, а еще лучший ром, прямо из капитанского «на черный день» хранилища, но главным блюдом были истории. Эти ночи превращались в Самые Длинные Ночи, и никто не смыкал глаз до самого утра, а затем не смел засыпать до полуночи. Бэйдоу же проводила без сна и следующую ночь, оберегая Алькор от последствий проведения часов, во время которых изо рта каждого члена команды лились сказки, однажды однозначно имеющие место быть наяву. Капитан хорошо знала, чем чревато расхваливание тех или иных «ненастоящих» героев, и не позволяла их обличиям ступить на борт… — Но сейчас не об этом, — говорит она, пытаясь сохранять бесстрастный тон, но ее голос слишком холоден для женщины, которой наплевать. Теперь Казуха сидит на носу корабля, упираясь спиной о спину величественного дракона, поднимающегося над волнами и даже палубой. Его улыбка совсем не отличается трезвостью, и он медленно-медленно вытягивает себя из Самой Длинной, чтобы переключить все внимание на Бэйдоу, которая выдернула его подальше от остальных членов экипажа. — А о чем? — О том, как ты смотришь на меня весь вечер. Она даже не пьет, понимает Казуха. Пила в начале Ночи, но спустя пару часов отложила свою бутыль. Казуха улыбается, склонив голову на бок. — А как иначе смотрят на ту, что любишь? В ответ Бейдоу долго молчит, смотря на Казуху во все глаза. Затем — оглушительней, чем гром, смеется, смеется до слез, взахлеб, хватаясь за живот и сотрясаясь от хохота. Но все ее попытки бессмысленны. Горячий ветер обдает лицо Казухи, и он видит сквозь ложь, подставляя щеки для поцелуев безжалостному бризу чужого дыхания. — Ну ты юморист, конечно… Не ожидала от тебя, поэт, не ожидала. Кто-то тут слишком нализался, а? Ой, не могу, пузо надорвала… — Так вы из тех, кто скрывает ужас за улыбкой, госпожа? Что ж, я так и думал. — Что?.. — Ваш испуг веет огненной водой из Снежной. И каждый бард знает, что вино — это ложь. «Прямо как торты», — думает Казуха, но вслух не говорит. Это слишком неуместно, но мысль лезет и лезет, и он думает ее одним из самых незанятых краешков сознания. — «Торт — это ложь». — Что ты хочешь этим сказать, поэт? — Бэйдоу в свою очередь напрягается, и руки ее сжимаются в кулаки. — Я долго был влюблен в вас, капитан, и ни разу не смел я предположить, будто мои чувства ответны. Потому, когда мысли об этом хлынули с небывалой силой, поставив меня в ступор, я покинул вас в Мондштадте. Там со мной приключилось удивительное знакомство, с обдумыванием которого я жил целый месяц. Конечно, я встречал и других людей, шел с ними бок о бок, но в какой-то момент согласился с тем старым мальчишкой — я тоже запал вам в душу. У вас на лице написана любовь ко мне. То, как вы дышите рядом со мной, то, как журчит ваша кровь в венах в моем присутствии, то, как дрожит ваша аура, когда я неподалеку… То, как долго вы засыпаете по ночам, ибо ваши уши ласкает звук моего сопения. Вы любите меня, капитан, а я люблю вас, и… — Постой… постой, мальчишка. Казуха увлекся, слишком увлекся. Он понял это, когда вернул взметнувшийся к обсидиановым небесам взгляд на Бэйдоу. Та поджала губы, опустила голову. Сейчас она казалась скорее понурой, нежели влюбленной. — Это все глупости, — улыбка, точнее, усилие, с которым она запечатлевает ее на своих губах, пугает. Бэйдоу ступает ближе, кладет ладонь на узкое плечо, сжимая всего поэта одной ладонью, и он вздрагивает, распахнув глаза. — Г-Глупости?.. — Глупости, — тяжелый смешок. — Это все пройдет. Думаешь, в меня никто никогда не влюблялся? Ошибаешься. — Ну, это не удивительно, капитан… — Нет, нет, ты послушай, — еще один смешок. Болезненно нервный. Она находит в себе силы встретиться с его глазами. — У меня было много поклонников, Казуха. И есть. И, думаю, будет. Но, стоит мне взглянуть на них в ответ, подпустить к себе… Не нужно тебе это все, поэт, не нужно. — «Это все»? О чем ты? — Это все, поэт. Я ругаюсь как сапожник, пью как сволочь, а люблю вообще наотмашь, слышишь? Я старая, я для тебя такая старая, видят архонты! и грубая. Ты не слабак, я сразу столкнулась с твоей силой, но ты поэт, Казуха, ты поэт. Тебе бы в пару молодую девчонку с длинными ресницами и краснеющую от одного доброго слова скулами. А не побитую жизнью бабу, у которой любовь — что оплеуха, слышишь? Казуха отшатывается. В лопатки каждой чешуйкой врезается грубая спина дракона. Бэйдоу же не отступает — склоняется ближе, впритык, лицом к лицу, заключая в тюрьму своих рук — те ладонями упираются в деревянные борты. — Это все показуха, Казуха. Обо мне слагают легенды, за мной везде суется бравада. Но одно дело — быть отважным капитаном, главным морским торгашом. Достойным гражданином. Другое — человеком быть. — Бэйдоу… я не понимаю. — Я не терплю лжи и препирательств, не терплю, когда перечат. Это обращает меня в ярость, ведь если со мной не согласны, я вспыхиваю фитильком и горю, пока не докажу свою правду. Словом, кулаком — неважно. Любое соперничество же обращает меня в животное. Любое неуважение моего авторитета — тоже. Я ворчливая и едкая, я могу пугать своими мыслями, если решу поделиться. Я игрок некомандный, если говорить о личности, а не о работе. Я одинока, и нет никого на всем свете, кто бы мое одиночество понял. Оно мне и не нужно, поэт, совсем не нужно — я уже не девочка, чтобы искать родственную душу и надеяться на признание. Вот только… не напоминай мне о том, от чего я решила отречься. Не соблазняй меня иллюзией любви. Ты хоть знаешь, что такое любовь? — Знаю. — Откуда ж? — Ты мне ее показала. Бэйдоу щерится, и Казуха соглашается — действительно, как животное. Бэйдоу хватает его за грудки и с легкостью прикладывает лопатками о спину дракона. Казуха краснеет из-за вздоха, который срывается с его губ. — Ничего не получится, поэт, пойми. Видеть тебя и глаза твои не желаю. Не бередь раны, пропади восвояси, долой! — Бэйдоу… — Угораздило полюбить мальчишку… Зеленый, точно бамбук! — Бэйдоу… Как бы ни нравилось мне находиться так близко с тобой… Бэйдоу вздрагивает. — …прошу, выслушай меня. И отпускает поэта. Тот, рухнув, тут же поднимается на ноги, мановением ладони отряхивает одежду. Затем — улыбается, и Бэйдоу отстраняется, поджав губы. — Я вижу, что ты за человек, — говорит поэт. В его руке оказывается чужая — большая, грубая, рабочая. Рука бывалого моряка. — Вижу, что с тобой сделала жизнь. В словах твоих я не сомневаюсь и ни минуты — настоящая натура морской волчицы способна испугать любого. Я уверен, что дрогнула бы и Путешественница, не говоря о трусах, которых цепляли истории о властительнице морей. Но я не таков, Бэйдоу. Мы едим с тобой под одной крышей, спим, бодрствуем, бороздим волны. Я видел тебя в секунду кризиса, видел тебя в мгновения волнений и ни единожды не усомнился в том, что все мои мечты отныне посвящены лишь тебе. — Но… — Ты героиня. И ты человек. Я вижу, когда ты боишься, вижу, когда ты сеешь хаос и страх. Когда ты сама в ужасе. Но никогда твоя слабость и твой гнев не заставляли меня отвернуться. — И все же ты бежал. — Верно. Месяц в Мондштадте можно назвать бегством. Однако его я осуществил во имя общего блага. Не мог я признаться, пока не был уверен, что признание мое будет всем во благо. — Думаешь, во благо, Казуха? Я разбита. — «Спасение придет к тебе из отвергнутого», — шелестит поэт с мягкой улыбкой. Он прижимает женскую кисть к своим губам и целует мозолистые костяшки. — «Твое солнце поднимется из мутных болот». — Кто… — Бэйдоу невольно робеет и ругает себя. Она понимает, что начинает проигрывать, — кто так сказал? — Один любитель бессознательного, — отвечают ей. Затем кладут ее ладонь на обветренную бледную щеку, ластясь. — Так что же ты, капитан? Что думаешь? — Думаю, добра от этого не жди. Думаю, ты пожалеешь, если я дам добро. Что ты слишком мал для такого большого чувства, которое описываешь. — «Мал, да удал. Всех людей перебил и царю не спустил». — А это кто… Бороться становится невмоготу. Бэйдоу честно цепляется за хвост птицы по имени Здравый Смысл, дерет из нее перья, лишь бы поэт увидел ее одним глазком, пригляделся бы. Речи его слишком сладки, чтобы быть правдой, но это не вкус медового яда, скорее, Бэйдоу насильно поили ледяной водой посреди пустыни. Каждый моряк знает, что оазисов не существует, но если подумать: если оно взаправду так, то кто умудрился вырваться из обжигающих песков и рассказать о них? Ее рука так и лежит на белой щеке, когда Казуха целует ее в губы. Бэйдоу содрогается всем нутром, цепляется пальцами за чужую одежду, что-то мычит, но ее хватает совсем ненадолго. Все попытки прогнать мальчишку улетучиваются, когда она чувствует, с какой заботой и силой удерживают ее от того, чтобы стать жертвой вдруг обратившихся ватными ног. — Это пословица из Снежной, — Казуха говорит в ее губы сразу перед тем, как вновь прижаться к ним своими, а затем еще и еще, обнимая крепче и крепче. — Точнее, загадка. Ответ на неё — берестяной веник. — Веник?.. — В Снежной крайне популярны бани. Чтобы хорошо «попариться», частенько режут ветки с деревьев, делают веники. Затем мочат их и бьют ими. — Зачем?.. — Наотмашь бьют, — шепчет, смеясь, Казуха, и по щекам Бэйдоу с нежностью скользят бинты его пальцев. — Не хочешь как-нибудь попробовать? — Я… давно не была в Снежной. — Хм? — Х-Хорошо, — говорит она и глотает детские слезы, не сдерживая улыбки. На том и порешали.