.
17 июля 2022 г., 14:49
— Вот так... давай теперь другую.
Хэ Сюань послушно протягивает левую руку, правую же кладет на кровать аккуратно, дабы черный лак не запачкал чужие белые покрывала. Морщится, когда Цинсюань мягким касанием гладит подушечки бледных, отливающих смертельно-синим светом пальцев. Они у Хэ Сюаня нечеловеческие, длинные, слишком-слишком не по божественному худые, словно одно лишнее движение способно и вовсе сломать костяшки. Кожа на них неприятно морщинистая (напоминает обычную человеческую, словно ту погрузили в воду и оставили на приличное время, вот только сюаневская сколько не старайся высушить - не сгладится), тыльная сторона ладони покрыта жесткими чешуйками: на первый взгляд кажется, что рыбьи, но эти острее и - Хэ Сюань знает точно, - отвращающие одним только своим видом.
Он вообще не совсем понимает, что забыл в Ветряных владениях, да и, признаться, не то чтобы этого понимания от него ждали. Цинсюань говорит: «Ну, пожалуйста-пожалуйста, разве ты совсем времени со мной провести не хочешь? Я ничегошеньки делать тебя не заставлю, честно-честно, у меня работы знаешь сколько? Неужели ты меня с этим всем одного оставишь? Без компании?», и давай драматично опускать голову, строя измученные гримасы. Вздор! А потом они сидят на его постели и он не делает ничего. Никакой работы, никаких цинсюаневых мук - только лисья улыбка, прищуренные глаза и играющие брови. А еще лак. На убогих гульских когтях.
Взгляд Цинсюаня всегда привлекают лишь красивые, достойные его, одной из Прекраснейших Картин, внимания вещи. Цинсюань примеряет невероятные ханьфу и завораживающие платья, разработанные лучшими дизайнерами света и созданные руками известнейших швей мира; Цинсюань надевает на себя сверкающие драгоценности и блестящие украшения, что достаются за крупные деньги и делаются небывалыми искусниками и потрясающими ювелирами. Он крутится у зеркала часами, достает косметичку и может с утра до вечера сидеть в своих покоях, желая выглядеть ярче, чем все вокруг и получать восхищение от таких же, как и он.
Цинсюань как сам был красивым богом, так и заслуживал быть окруженным красивыми богами. Вот только Хэ Сюань ни под один пункт не попадает.
Вздрагивает, молясь (не Небесам, нет, уже давно нет), чтобы это движение было незамеченным, когда Цинсюань прикрывает глаза и аккуратно подносит его руку, еще не проработанную лаком золотыми ладошками умельца к своим губам, оставляя едва чувствуемое касание. Улыбается и смотрит так, как не смотрел ни на Шкатулку Самоцветов, подаренную когда-то давно братом и хранящуюся, словно та была главной ценностью семи миров, ни на одну модель из журнальчиков Царства Смертных, некоторыми из которых он восхищался так сильно, что без конца тыкал в чужое лицо бумагой, сверкая глазами и повторяя: «Видел, Мин-сюн? Видел, какие красивые?». Хэ Сюань отвращено вздыхает от обоих воспоминаний и хочет не помнить ни того, ни другого, произносит тихо:
— Сейчас лак размажешь. Хватит.
— Красивый.
И становится еще хуже. Хэ Сюань ложь от правды отличать научился давно, за столетия в бытию демона и в окружении таких же по-другому не бывает, хочешь жить (как иронично! Хэ Сюань не смеется) — умей вертеться. Особенно когда речь заходит о лжи Цинсюаня, боже! Сказать, что актер из него хуже некуда - это сделать комплимент. Вот только сейчас в слова его не верится совсем, отрицание словно шипастыми лозами окутывает его, полностью предавая отвратительному ощущению.
— Самый красивый.
— Прекрати.
Цинсюань улыбается ярко-ярко, как только он и умеет, шепчет что-то еле слышное, обнажает зубы в смешке и по забавному щурит глаза. Хэ Сюаню бы провести по его морщинкам, сгладить, пальцами пройтись от глаз к скулам, от скул к щекам, от щек к подбородку, да вот только руки не те. Такими руками ничего красивого не трогают.
Цинсюань снова касается губами чужих пальцев, целует нежно, взгляда от глаз напротив не отрывает: Хэ Сюаню кажется, что его хотят погубить. Цинсюань словно читает его мысли, опускает очередной смешок и берет указательный палец в рот. Кусает где-то в области промежуточной фаланги. Тут же, словно извиняясь, вытаскивает и легонько дует на него. Губы его перемещаются к пястной кости, оттуда — к кости запястья, дорожкой поцелуев он доходит до предплечья и наигранно фыркает, когда слышит сюаневский выдох на гране стона.
— Какой же ты у меня... — Цинсюань привстаёт, но тут же опускает голову на острое худое плечо Хэ Сюаня, закрывая собственными же локонами обзор на своё лицо.
Вопрос вырывается раньше, чем Хэ Сюань успевает остановить порыв и любопытство:
— Какой?
Не видит, но омертвевшей кожей чувствует, как губы бога расплываются в улыбке.
— Не скажу.
Цинсюань поворачивает голову к шее, оставляет еле ощущаемый поцелуй и отстраняется, но не успевает демон и поинтересоваться, как тот тут же возвращается и садится прямо на чужие костлявые колени. Чертовски смешанные эмоции. Когда он так делает, то всегда становится как-то не по себе: некомфортное это чувство, когда человек, распластавшись и буквально раскрывшись перед тобой, себе же явно доставляет неудобства! Ну кто, скажите гулю на милость, захочет сидеть на таких смертельно худых ногах и терпеть пока треклятая коленная чашечка будет впиваться в твои точки? У Цинсюаня кожа идеальная, белая-белая, людей с подобной обычно зацеловывают и любовно кусают, на такой не должно быть ни синяков, ни каких-либо ссадин, тем более! от рук (ног) Хэ Сюаня!
— Не смотри так. Все хорошо, говорю же, хорошо.
И Цинсюань целует. В начале дразнясь: в большой лоб, в угловатый, с четкой горбинкой нос, во впалые щеки, проходится по острым скулам, поднимается к золотым глазам, - ох, сколько жалких душ глядели в эти глаза и не выражали своими гнусными лицами ничего, кроме отвращения! от Цинсюаня таких взглядов не виделось уже давно, - отмечая каждое веко, и останавливается у губ. Цинсюань умеет целовать по-разному: иногда так, что желание вспыхивало с невероятной силой, разливалось по всему (мертвому) телу, плелось и вырисовывало в (мертвом) желудке порхающих бабочек, обволакивало (мертвые) конечности, застывало в паху заставляло хотеть трогать, трогать, трогать. А иногда, как сейчас, играя и едва касаясь, задерживаясь на чужой коже считанные мгновения. Он зарывается своими руками в гульские волосы: у тех противная и скользкая текстура, напоминают водоросли. Цинсюань как-то смеялся и утыкался в них носом, повторяя, что может закрыть глаза и представить, что находится где-то на берегу моря.
Хэ Сюань целует в ответ, не настаивает толком и скорее просто лениво двигает губами. Хочет притянуть ближе, прижаться и обвить руками талию. Она у Цинсюаня не такая широкая, как у гуляющих по небесным улицам Богов Войны, но и не по-женски узкая, как, например, у той же любимицы смертных Богини Ветров (Хэ Сюань мог бы привести в пример узкой свою собственную, но если у женского обличия Цинсюаня тонкая талия была осиной и по красивому гибкой, то его - мертвецки худой и чудовищно ломанной, такое Цинсюаню в пример и приводить стыдно). Вот только тогда придется трогать белые даосские одеяния, мять их в руках и портить чужой внешний вид, и кому, как не Хэ Сюаню, знать, что тот такого не потерпит? Помнит ведь отчетливо, как Цинсюань несколько раз заглянул в зеркало, как только демон пару часов назад переступил порог божьих хором.
Но не успевают думы Хэ Сюаня продолжиться и уложиться хоть в какой-то смысловой анализ, как Повелитель Ветров сам берет чужую костлявую руку в свою, сжимает и ведет ею от своего горла ниже, к уже расстегнутому (когда только успел?) вороту, облизывает губы и улыбается шире. Хэ Сюань рефлекторно отдергивает руку и тут же жалеет: улыбка напротив не сужается, но вздрагивает и весьма заметно отдает грустью. Он не обижается, это Хэ Сюань знает точно: за десятки болезненных действий сотни тяжелых лет и тысячи горьких слов ни разу не обижался, он, - Его Цинсюань, - очень понимающий и знает все прекрасно, но рук не опускает и продолжает стараться. Хэ Сюань прочищает горло и делает глубокий вдох - действие бессмысленное для мертвого сгнившего давно гуля, но уже забытое чувство воздуха в легких отрезвляет и успокаивает. Расстегивает золотые булавки и заносит руку под верхние белые одеяния, проводит ногтем по ткани, касаясь через нее живота и чувствуя удовлетворения от чужих мурашек. Он и сам бы ими покрылся, да вот только мертвое тело так реагировать не умеет.
Лишь потом замечает, что тер он покрытым лаком ногтем, тот даже толком не засох! Хэ Сюань замирает, переводит взгляд с руки на так же застывшего Цинсюаня, затем - снова на руку, а потом его оглушают заливным небожительским смехом. А как он смеется!..
Хэ Сюаню всегда нравилось, как Цинсюань смеется. Не тогда, когда он напуган и пытается сделать вид, что все в порядке; не тогда, когда он огорчен и пытается самообманом заставить себя не унывать; не тогда, когда он обозлен и пытается показать, что не имеет права покричать и кого-нибудь побить. Смех Цинсюаня нравилось слушать именно таким - он смеялся так же, когда впервые угостил Мин И и увидел, сколько всего тому принесли на стол. Он смеялся так же, когда его брат тихо хвалил его после тонны критики и оскорбляющих (как оказалось позже, таковыми они были только на взгляд Хэ Сюаня) речей. Он смеялся так же, когда выводил толпу нищих после окончания войны и радовался концу происходящего в те дни ада.
Это не такой смех, который обычно описывается в книжках из деревенских библиотек, в которые маленький Хэ Сюань бегал настолько часто, что стоящие за столом тети отрывались от своих газет и улыбались ему, сверкая глазами через очки с толсте-е-енными стекляшками. «Сюань-эр!» - приветствовали они его, да вот только голоса их он не вспомнит, даже если будет копаться в памяти весь день. В книжках этих смех сравнивали со звоном колокольчиков или струящимся маленьким ручейком. Смех Цинсюаня не был ни тем, ни другим.
— Давай я ототру...
Хэ Сюань тянет руку, но ту быстро перехватывают, а губы снова накрывают чужие: поцелуи сыплются один за другим: медленные и быстрые, игривые и спокойные, жадные и нежные. Опускается к шее и трется - наверное, будь Хэ Сюань живым, то проскочила бы щекотка, но так как это не представляется возможным, то становится ясно, что улыбаться хочется совсем по другой причине. Небожитель снова поднимается к губам и Хэ Сюань думает, что у него начинает кружиться голова. Он уже столетия как не нуждается в воздухе, но сейчас чувствует - задыхается. Горячо, мокро и дразняще - Цинсюань всегда дает до безумия много, Цинсюаня хочется умолять больше, ближе, теплее, Цинсюаню никогда не жалко дарить неистовое и пылкое. Цинсюань умеет целовать по-разному, да. И он прекрасно, умело этим пользуется! Паршивец!
Цинсюань, уже успокоившийся и теперь лишь беззвучно облизывающий свои губы, отмахивается:
— Да какая уж разница, ты же все равно снимать собирался. Или я путаю?
И улыбается зубами от уха до уха. Знает, что не путает.
Хэ Сюань хмыкает, неспешно проводит по одетому телу пальцами, переходит к рукам и задевает шелковый браслет. Цинсюань тогда, будучи еще нищим смертным, откладывал деньги, купил лоскуток шелка и сшил им браслеты на пару. Получилось, конечно, не очень аккуратно, но как он был счастлив и горд собой! Несколько раз наигранно хмурился, приговаривая: «Не снимай! А то буду думать, что видеть меня не хочешь». Одновременно стягивает и верхние, и нижние белые одеяния, глядит на шрамы на фарфоровой коже (Хэ Сюаня еще за смертную жизнь безумно бесили не относящиеся к нищим по-человечески всякие уличные незнакомцы! ему ли не знать, каково это) и сглатывает. Опять бессмысленно. За бытие Мин И привычки и рефлексы живых въелись, словно паразиты и ничего с этим не сделаешь. Хэ Сюань, увы, сам к живым не относился.
Он, вообще, не то чтобы не свыкся с этим. Принял все как должное в первые же десятки лет, успокаивал себя, мол, вот поймается виновник, поплатится за мерзкие деяния и все исчезнет, вернется покой! Молодой господин Хэ оказался невероятно наивен.
— А-Сюа-а-ань? — голос Цинсюаня доносится до сознания приглушенно, словно из глубин вод, тот машет рукой прямо перед глазами. — Заснул, что-ль? Со мной прям уж настолько скучно?
Хэ Сюань рассеянно моргает, встряхивает голову и не знает, куда себя деть. Уйти в свои мысли в такой момент - каков позор!
— Ты что-то сказал?
— Хочу тебя раздеть, говорю. Можно?
Хэ Сюань непроизвольно кривится лицом. Не нравится ему эта затея, зачем, если можно не заморачиваться? Он как-то раз так и спросил, на что получил удивленное: «Но я ведь раздеваюсь!». А чего ему не раздеваться? Тело Цинсюаня писали искусные художники, вешая картины в храмах, высекали великие скульпторы и им же любовались все преданные верующие, причем все это как в женском, так и в мужском обличии! Да как такое с ним, со скрюченным, истощенным трупом сравнивать? Когда он так ответил, то Цинсюань, помнится, долго расстроенный ходил, словно Хэ Сюань не себя, а его званием трупа наградил. Такого Хэ Сюань обещал себе больше не ляпать. Но когда он вообще не потакал цинсюаневым желаниям? В голову приходит лишь один раз-исключение, и то вспоминать не хочется; даже тогда, во лжи и глупых иллюзиях Мин И оставалось лишь мириться с чужими хотелками и напяливать дурацкое женское обличие, несмотря на то, сколько духовных сил пропадало зазря.
Цинсюань, не дождавшись ответа, уже самостоятельно начинает разбираться с чужой тесьмой и пыхтя старается снять темно-синий таоку. С этим у него всегда были проблемы: сам редко носил нецелостные одежды, в основном его гардероб наполняли халаты и платья, а если и возникали перемены, то всегда с сопровождающимся воем: «Ну-у-у, Мин-сюн, застегни же! Последний раз прошу, пожалуйста, пожалуйста!», или: «Гэ! Ты же сам хотел, чтобы я платьица носить перестал, вот я и на пути к этому, ну же, подвяжи, подвяжи!». Врал, конечно, и Водяной Самодур прекрасно об этом знал. Как и «Мин-сюн».
— Давай лучше я сам.
Цинсюань не настаивает, на том и спасибо. Хэ сюань ноги обнажать не очень хочет (кости выпирают так, что можно каждую посчитать, и ребра, может, выглядят не лучше, но если начинать с верхних одежд, то легко можно объяснить нерасторопные движения, оправдывая все сложными кнопками, булавками и несколькими замысловатыми слоями), по крайней мере сразу, потому для начала расстегивает рубаху, стягивает медленно и всегда дает Цинсюаню возможность встать с него, неловко перемяться с ноги на ногу, второпях сказать: «Ах, А-Сюань, мне сейчас по сети духовного общения такого сказа-а-али! Не могу их оставить, знаешь же, дела неотложные, все внезапно, все внезапно!», собрать свои вещи и громко хлопнуть дверью. А потом не появляться долго-долго, придумывая всякие глупые оправдания, как обычно бывает у всяких парочек с тех самых книжонок, о которых Хэ Сюань недавно вспоминал. А затем и вовсе не разговаривать, пойти разными дорогами и больше никогда не видеться.
Хэ Сюань подобную картину представляет постоянно.
— Какой же красивый.
А вот Цинсюань не делает так ни разу.
