Объятия.

Эллисон уже двадцать минут сидела на кухне и прислушивалась к тиканью часов, размышляя о чём-то важном. Затем резко встала и решительно направилась в комнату Пятого. Хоть до конца и не обдумав это решение, но она решила с ним поговорить. В конце концов, что с ней может сделать этот ребёнок? Хотя, если подумать, он два раза спас мир от апокалипсиса и убил достаточно много людей. Но ведь собственную сестру он убивать не будет, правда же? Девушка тихо подошла к двери и приоткрыла её. Она увидела Пятого, сидевшего на кровати к ней спиной. Стены и потолок были исписаны непонятными математическими формулами и вычислениями, в которых девушка совершенно не разбиралась. — Пятый... — тихо позвала Эллисон. Тот резко обернулся. — Чего тебе? — мальчик нахмурился. Прежде никогда и никто так тихо не подкрадывался и не звал его. Если что-то и было нужно, то все сразу говорили это. А тут пришла и замерла у порога, будто от того, что она скажет, зависит её жизнь. — Я хотела поговорить, — неуверенно начала Номер Три. Может не стоило этого делать? Может нужно было просидеть на кухне ещё час? — Просто ты... всегда один и никто с тобой обычно не разговаривает, и я... — Эллисон, — Пятый встал. — С чего ты взяла, что я одинок? Конечно, я прекрасно понимаю, что ты уже давно родила ребёнка и твой материнский инстинкт мешает тебе более спокойно относиться к детям и смотреть на их грустные лица, но ты пойми, что мне пятьдесят восемь. Я не ребёнок! Эллисон так и замерла, прикусив губу, но она решилась подойти к брату поближе. — Возможно ты и прав, но этот материнский инстинкт подсказывает мне, что ты что-то недоговариваешь, — она сложила руки на груди. — А почему я должен тебе что-то рассказывать? — Номер Пять сделал шаг назад, прокручивая в голове фразы, которые он мог бы использовать в разговоре, чтобы переубедить сестру в том, что она хочет сделать. Мальчик внимательно разглядывал девушку и немного дёрнулся, когда она шагнула вперёд. — Я твоя сестра. Я должна знать, что с тобой происходит, — стала напирать та. — Я в норме, ясно? — парень посмотрел девушке в глаза. — Пятый, не вынуждай меня использовать свою силу, — твёрдо сказала Номер Три. Мальчик так и застыл, не зная, что ответить. Как она вообще посмела вот так заявиться, а теперь и угрожать слухами? Пятый хотел телепортироваться в другое место, но что-то заставило его остаться на месте и в упор смотреть на сестру. Задумчиво и слегка испуганно. Он не хотел рассказывать о том, что чувствует. Он совершенно не доверяет ей или... Или доверяет? Она ни разу не обвинила его в неудачных скачках во времени и самая первая пришла, чтобы поговорить. О его состоянии. Не своём, не чьём либо ещё. Она упрямо хочет знать, что происходит с Пятым. Мальчик вздохнул, а Эллисон, приобняв его за плечи, усадила на кровать и села рядом. — Я... — начал Пятый и тяжело сглотнул. Слова давались с трудом. — Я правда будто один. За сорок пять лет, проведённых мною в апокалипсисе, я отвык от общения с людьми, поэтому и выстроил эту стену вокруг себя. Но со мной была Долорес, — мальчик улыбнулся и еле слышно вздохнул, — Она была рядом всё это время. Но вы посчитали меня сумасшедшим, когда узнали, что я разговариваю с манекеном. Попробуй прожить одна пол своей жизни — ты не только с манекенами разговаривать начнёшь. Эллисон виновато посмотрела на брата и слегка сжала пальцы на его плечах. — А когда я вернулся и рассказал про апокалипсис, — продолжил Пятый, — вам всем было плевать. Тебя заботили только твои проблемы, развод с мужем, дочь... Диего и Лютер боролись за первое место, Клаус вечно под кайфом, а у Вани не было силы, да ещё и эта... глупая обида на отца! Ты и представить себе не можешь, что я пережил. Ты никогда не поймёшь того, что я чувствую сейчас. Пятый замолчал и начал медленно погружаться в воспоминания. Иногда я часами смотрю на свои руки, которые должны были созидать, потому что всё, что получается у меня — это разрушения. Я касался тонкими пальцами собственной чуть шершавой на ощупь кожи, водил ими вдоль «линии жизни», но никогда не понимал, почему такая нечеловеческая сила досталась мне. Дана ли она мне даром или проклятием? Я всю свою жизнь боялся любви. И ещё, кажется, я безвозвратно полюбил. Иногда чувства приносят мне боль, и я, поначалу, сознательно отказывался от них, но наверное в душе я отчаянный мазохист, раз позволил своему сердцу биться для кого-то ещё. Для Долорес. Эти чувства били меня под дых, выбивая из легких весь воздух, и я понимал, что влюбиться в неодушевленный предмет это ненормально. Но ничего не мог сделать с этим. Сердце разгонялось до скорости атомного реактора, и я чувствовал, как вскипающая кровь проходит через капилляры моего сердца и барабанной дробью бьёт в виски. Мне достаточно лет, и каким бы взрослым я ни был, внешне я остаюсь молодым парнем, импульсивным и отчаянно нуждающимся в чужой любви. Во всех её проявлениях. По ночам я комкал руками влажные простыни и мычал в подушку, потому что просто не мог иначе. Иногда я плакал, особенно во время приступов панической атаки. От нахлынувших чувств, от собственной беспомощности, я запирался в ванной и включал воду, чтобы никто не услышал моих всхлипов, я плакал почти беззвучно, зажимая нос и погружая голову в наполнившуюся ванну, предчувствуя накатывающую истерику. Но я не хотел умереть, утонув в собственной ванне, поэтому раз за разом выныривал, чтобы сделать жадный глоток воздуха. Снова и снова. Попав в апокалипсис я не видел смысла в своей жизни, собственного будущего и поэтому всегда считал, что мне уже нечего терять. Пускай лучше эта жизнь потеряет меня, прежде чем успеет отнять у меня последнее. Я часто думал о своей семье. Что они скажут, узнав о моей смерти? Будут ли они скучать так же горько, как по поводу Бена? Я был так отчаян в своих порывах, потому что отдавался им целиком, я никогда не думал о последствиях, когда собирался что-то сделать, а сделав, никогда не оглядывался назад. Окруженный долгом и обязанностями, я был лишён свободы выбора, действий, и единственная свобода, оставшаяся у меня, была свободой мысли. До апокалипсиса я был мечтателем. Я мечтал об уважении от отца, о похвале, об удачно остановленном преступлении на миссии Академии Амбрелла, мечтал о чем-то небольшом, незначительном, не позволяя себе думать о настоящих мечтах часто, представляя их слишком ярко. У меня подкашивались ноги от одной лишь мысли, что это может быть моей реальностью. Спокойная жизнь без способностей и психологических отклонений. Выросшим в нормальной и любящей семье. Жизнь всегда поливала меня грязью, колкие насмешки семьи, Куратора впивались в кожу, и я не мог избавиться, отмыться от этой грязи, я тонул, утопал в этой липкой трясине, беспомощно барахтаясь и протягивая руку вверх, к небу. Но сейчас я понял одну вещь — я устал. Устал бороться, противопоставлять, устал быть хорошим, чтобы бороться с плохим, устал винить себя. Чем больше я сопротивлялся жизни, преодолевая её преграды, проходя её испытания, тем жесточе она становилась. Ногтями я царапаю руку до крови, чтобы наказать себя за эти мысли. Если бы у меня было лезвие, я бы вырезал на своей коже проклятия. — Не нужно жалеть меня, — тихо проговаривал в звенящей темноте, когда слишком ярко в моей голове всплывали картинки кого-то из семьи, пытающихся посочувствовать мне. Возможно, это была мечта, но я не хочу, чтобы она сбывалась. Я сам справлюсь. — Хотя знаешь, это уже в прошлом. Меня беспокоит лишь одна проблема, — быстро произнёс Пятый, подавляя внутри боль. — Какая? — Эллисон слегка нахмурилась. — Я не могу нормально спать уже вторую неделю. Когда я закрываю глаза, мне снится кошмар. Я снова и снова попадаю в апокалипсис... Вокруг огонь, всё разрушено, а я один. Мои попытки вернуться домой рассыпались в прах. Я вижу эту вспышку в своих ладонях, от которой нет никакого толка! Я вижу эти дурацкие вычисления в книгах, на земле, уцелевших стенах. В голове каша, уравнения смешиваются воедино, ум за разум заходит. И в конце концов я теряю надежду. Меня пугает это, — Пятый выразительно посмотрел на Эллисон, так, что ей показалось, будто она увидела в его глазах апокалипсис. В них отражались огонь, развалины и... они сами. Их тела. Лютер, Диего, Клаус... Эллисон мотнула головой, отгоняя от себя эти мысли. И только сейчас она заметила у брата круги под глазами. А потом вспомнила, что он каждый день с интервалом в два-три часа бегал на кухню, чтобы заварить себе кофе. — Господи, Пятый... — девушка протянула руку к его лицу и погладила по щеке. — Почему ты молчал? — Неужели вам было бы интересно это слушать? — с намёком спросил он, убирая руку сестры. Объятия он ещё как-то мог выдержать, но точно не такую нежность к себе. Он вовсе не тактильный. — Да и чем бы вы помогли? Отвели к психологу? — Пятый усмехнулся. — Не смеши меня, я... Но он не смог больше ничего сказать — Эллисон притянула парня к себе и крепко обняла. Прижала его к себе, как малыша, безутешно рыдавшего в кроватке. Будто Эллисон — это любящая мать, а Пятый — её ребёнок. Впервые за всю жизнь девушка чувствует такую нежность к брату. А раньше ей казалось, что он эгоистичный и самовлюблённый... Отчасти это правда, но о нём никто и никогда не волновался, никого не заботили его проблемы, а когда он и вовсе исчез — забили. Будто Пятого на свете не было и вовсе. — Прости нас... — прошептала девушка. — Прости... Эллисон понемногу начала вспоминать. Начала вспоминать всхлипы Вани за стеной, когда исчез Пятый. Безразличное отношение Бена ко всему, что его окружало. Ах да, Номер Три помнила, как Ваня, когда играла на скрипке, через некоторое время начинала играть всё громче и громче, при этом плача, но стараясь держать себя в руках. Замечания Диего и то, как он пытался отобрать у сестры скрипку, но Ваня не давала... Она выражала эмоции, всю боль, что кипела внутри. И всё потому, что исчез самый важный и дорогой для неё человек. Пятый обнял Эллисон в ответ, обхватив обеими руками за талию. Он так давно никого не обнимал, не чувствовал этой нежности... не помнил, какого быть для кого-то значимым. Хоть раз почувствовать... Но кажется, что это лишь сон. Такого просто не может быть! — До меня дошёл слух, что ты уснул... — но эту фразу он услышал отдалённо. Она отразилась эхом в его голове, уши будто обволокло ватой, перед глазами встала пелена, веки начали тяжелеть... Объятия младшей сестры были такими успокаивающими. — Я люблю тебя. Извини, что пустила на тебя слух, но я хочу как лучше. — И я тебя, — пробормотал Пятый, изо всех сил стараясь не отпускать Эллисон. Сейчас для него важно чувствовать, что она здесь. Именно чувствовать, прикасаться к ней, улавливать запах её духов. Но руки мальчика начали предательски слабеть. Однако он был спокоен. Чувствовал, что сестра рядом и никуда не уйдёт. Потому что она не отпускала его. Поняв, что Пятый заснул, Эллисон посмотрела на брата и невольно улыбнулась. Девушка осторожно подвинула его повыше, так, чтобы голова мальчика лежала на подушке, а затем прилегла рядом, поцеловала в лоб и обняла. — Спи спокойно. Было, наверное, странно вот так лежать рядом с братом, которого ни разу в жизни не обнимала. Впервые понять, что ему пришлось пережить и насколько он сломлен. Стать ближе к нему и попытаться успокоить. Но ей удалось это — наполовину снять с него напряжение и помочь уснуть. Зная его, он никогда не обратится к кому-либо за помощью, полагаясь только на себя. Так было и раньше, с самого детства. Пятый никогда не был слабым физически или морально. Он всегда шёл напролом и ему было плевать на чьё-либо мнение. Но он любил свою семью и был готов защищать их до последнего. Но они так слепы, что не замечали этого.