Клеймо короля

«Какая же ты красивая, — Жан посмотрел на нее и не поверил, что этой мысли в его голове уже лет десять и она все никак не исчезнет, не поблекнет, не затеряется. — Самая-самая красивая…» Настольная лампа под бежевым абажуром бросала ровный и чистый свет на сосредоточенное лицо Микасы. По тонкой морщинке, пролегшей между нахмуренными бровями, по стиснутым плотно бледным губам было видно, что отвлекать ее сейчас не стоит. Он и не отвлекал, любуясь молча, как привык за долгие годы. — Что застыл? — Леви поднял голову от книги в зеленой тканевой обложке, которую держала на коленях Микаса, и нетерпеливо поглядел на Жана. — Неси быстрее, не то остынет. Жан, про себя хмыкнув, что Леви так и не растерял командирских привычек, хотя были они сейчас в гражданском, прошел к столику, поставил на него поднос с чайником и кружками и уселся на диванчик напротив двух Аккерманов. — Он в курсе? — отрывисто спросил Леви. Видимо, пока Жан бегал за чаем, Микаса рассказывала капитану что-то такое, чего самому Жану знать не следовало. — Нет, я не в курсе, поэтому с удовольствием послушаю. Или мне еще за чем-нибудь сбегать? — Нет, — Микаса виновато поджала губы. — Извини. Это было только на пару слов, дальше я буду говорить при тебе. При этом она бросила выжидающий взгляд на Леви, но тот только отмахнулся. — Если считаешь нужным поделиться этим с мужем, твое дело. «Мужем, — лицо Жана будто бы закололи маленькие иголочки, и он, ощущая себя полным дураком, понял, что краснеет. — Теперь меня называют ее мужем…» Жан осторожно разлил чай по кружкам — в памяти все еще ярко горел злобный взгляд Леви, когда янтарные капельки выплескивались на столешницу и пачкали скатерть офицерского столика. Теперь, конечно же, тумаков за это не будет, слишком много они пережили, слишком повзрослели и в слишком уж плачевном состоянии находился сам Леви, но нарываться лишний раз все равно не хотелось. — Ты, наверное, знаешь, что Аккерманы — не вполне обычный род, — осторожно начала Микаса, бережно перебирая хрупкие страницы небольшой книжицы на своих коленях. — Мы с Леви все эти три года пытались найти об этом какую-то информацию, что-то, что могло бы прояснить нам нашу природу. Жан подметил, как на этих словах Леви опускает голову, скрывая изуродованное взрывом лицо волосами. Впрочем, через мгновение он собрался с духом и принял обычный скучающий вид. — Нас интересует, как долго и сколь качественно мы можем прожить. — А с этим какие-то проблемы? — Жан перевел встревоженный взгляд на Микасу. — Ты плохо себя чувствуешь? «Из-за него? Правда же, из-за него?» — Жан сам не понял, почему заполошная мысль вызвала ломаную улыбку. Нельзя ведь ненавидеть того, кто страдал за тебя и умер. Или можно? — Кретин, — отметил на выдохе Леви. — Ты уверена, что ему нужно слушать? — Да, — даже Микаса стала выглядеть раздосадованной и будто немного разочарованной. Интересно, когда Эрен решил смести к чертям собачьим весь мир, она тоже такой была? Скорее всего нет. Слушала бы его, блестя глазами и ловя каждое слово. Жан почувствовал себя уязвленным. — Жан, пожалуйста, не перебивай. Это… не так просто, как хотелось бы. — Молчу-молчу, — вскинул он руки в примирительном жесте. — Ну так и что там с вашей природой? — Мы нашли дневник одного очень старого Аккермана, — Микаса опустила глаза на книгу и ласково, как живого человека, погладила по обложке. Шурх-шурх — прошлись твердые подушечки пальцев по льняной ткани. — «Клеймо Короля», жизнеописание Аккерманов. Он был отщепенцем, изгнанником рода. Еще до того, как Карл Фриц привел избранных им людей на Парадиз. Тем не менее, он пошел с ними, увидел их падение, но сам избежал наказания, хотя и лишился памяти вместе с другими элдийцами. Он не помнит многого, зато подробно расписывает то, чем прочие Аккерманы от него отличались. — Трус и предатель, — хмыкнул Леви. — Хоть в чем-то оказался полезен. — Он записывал истории разных Аккерманов, покуда мог, пытаясь восстановить свою утраченную память, — Микаса осторожно переложила книгу на стол и взялась за чашку чая. — Ему это не помогло. Зато поможет нам. Мы тоже собирали разные истории, но Аккерманов не так много осталось на свете, чтобы это что-то да значило. Так вот… — Не затягивай. Автор книжонки не стоит стольких упоминаний, — Леви раздраженно дернул уголком губ с целой стороны лица. — Начни с практики. — Конечно, — Микаса торопливо отпила глоток, поставила чашку и продолжила. — Что мы знаем наверняка: Аккерманы отличаются от обычных людей, потому что нечто в их природе было перекроено под особые нужды королей Элдии. Армин, которому Эрен рассказал о прародительнице Имир больше нашего, подсказал мне, что это она могла изменить что-то в Аккерманах. Жан, до этого смотревший, не отрываясь, на губы Микасы, ловивший каждое слово почти с детским любопытством, запнулся. Как будто в катушку, на которую наматывались мысли, веселья ради вонзили вилку — все затарахтело, захрипело, спуталось и заглохло. Кажется, Микаса впервые за пару месяцев назвала е г о по имени. Не то чтобы о нем теперь много говорили, но если все-таки делали это, использовали нейтральное «он». Имя же заметно поцарапало не только чувства Жана, но и, кажется, губы и рот Микасы — на секунду она замялась, лицо у нее дрогнуло, словно ей резко и неожиданно причинили сильную боль. Но она собралась и продолжила, оставив эту боль, как оставляют вонзенный осколок в теле — расковыривать больнее, чем дать зарасти. Ну да, конечно. Пока не начнет гнить заживо… — Она сделала их кости крепче, мышцы пластичней. Наделила их дополнительными силой и ловкостью, устойчивостью ко многим негативным эффектам и более крепкой волей, — Микаса с непроницаемым лицом продолжила рассказ. — Иными словами, они стали идеальными солдатами для защиты рода элдийских королей. Должны были стать прорубающим лезвием человеческой армии в любых войнах. Должны были противостоять любому давлению, любым искушениям… — И в итоге прямо сказали трусливому пацифисту Фрицу, что его фокусы с памятью и самоубийственное чувство вины — хрень собачья, — подвел черту Леви. — И он их проклял. — Чего? — Жан от неожиданности даже поставил чайную кружку на стол, не рассчитал силы и от сильного удара расплескал несколько капель. Чертыхнувшись, стал быстро вытирать их салфеткой под прожигающим взглядом Леви. — Как проклял? — Поэтому я и рассказываю так подробно, — Микаса укоризненно взглянула на Леви. Капитан раздраженно дернул уголком рта и умолк, позволяя Микасе дальше распинаться для такого, как Жан, идиота. — Ты не помнишь? Аккерманы и клан Азии оказались невосприимчивы к тому, что Король стирал их память о былых днях. И они не приняли его решения ждать расплаты за грехи тысячелетней давности, к которым они не причастны. Король был так зол, что… Снова как-то изменил аккермановскую природу через Координату. — Пафосная сволочь, — буркнул Леви. Микаса вздохнула и осторожно коснулась его искалеченной руки тонкими пальцами. Жан почувствовал уязвление — и тут же захотел самого себя за это ударить. Придурок. Какой же придурок, еще бы приревновал ее к покойному коменданту Пиксису — и то было бы больше смысла… Нет. Если уж ревновать, то только к одному. К н е м у. — Кроме того, что род подвергался всевозможным гонениям… — Не надо меня жалеть, — оборвал ее Леви. Поколебавшись, добавил. — Пожалуйста. Жан почувствовал себя лишним. Перед ним сидели люди отчетливо необычные, с какой-то древней историей, с родовыми проклятиями и долгими гонениями. Люди, способные вспыхивать, как свечи, люди, уважающие в этом мире столь немногих, что вот это «пожалуйста» стоило бы на вес золота. Меж тем, его собственная семья вряд ли могла проследить генеалогию хотя бы до четвертого колена. Да и сам он был… нет, не заурядным — никто из их отряда заурядным не был. Но все-таки до Аккерманов он явственно не дотягивал. Ни по необычности, ни по героизму. И его чувства явно не стоили так дорого, как их. — Гонения плюс проклятие, — постарался нарушить неловкую паузу Жан. — А что за проклятие? Микаса отставила кружку, и Жан увидел, что чая в ней осталось едва ли на четверть. Он торопливо долил еще, чтобы в следующий раз не пришлось ждать или просить. Вместо кружки Микаса подняла книгу — бережно, как ребенка, — и раскрыла сходу на нужной странице. — «Предавшие меня, как собаки, как собаки же будут искать себе нового господина, ибо без него ничем не будут лучше простых людей. Но и найдя его, и склонившись перед ним, и отдав свое сердце ему, не найдут покоя. Ибо без господина будут слабеть они, и хиреть, и жизнь будет терять былые краски, а воля к жизни угасать. Так они будут наказаны за предательство — вечной верностью, каковой она и должна быть. Так я сказал». — Но это неправда! — выпалил Жан. А сам почувствовал тупой и болезненный укол страха в самое сердце. — Ты же… С тобой же все в порядке. Микаса и Леви молчали. Капитан барабанил по подлокотнику кресла пальцами, раздражающе и немелодично. Микаса баюкала на коленях книгу. Пока не набралась сил для короткого вздоха. — Не все исполняется слово в слово. Но общие паттерны соблюдены. Я была обычной девочкой, даже ведро с водой не могла поднять, пока не увиделась с Эреном в первый раз. — Я был неплох и до, и после, — Леви отпил немного чая и сморщился — ему не нравилось, что Жан заливает зеленый чай кипятком, мол, температура должна быть меньше, чтобы вкус полностью раскрылся. Жану было совершенно не до этого. — Но… гхм, во время нашей первой встречи Эрвин смог застать меня врасплох и имел все шансы победить. Через некоторое время после — уже нет. Не смог бы. Но ему и не было нужно. Жан почти задал вопрос, но сдержался. Значит, командор Эрвин… Чтобы не спровоцировать вспыльчивого капитана непочтительным взглядом, Жан уставился на остатки заварки на дне стакана. — Автор книги перед смертью смог расспросить даже Кенни Аккермана, — продолжила Микаса. — И он тоже об этом говорит. Ну, что был хорош и прежде, но никогда — так, как рядом с Ури Райссом. В какой-то переломный момент, но не обязательно в первую встречу с тем, кого автор называет «господином», скорее в момент сильного эмоционального потрясения, просыпается эта сила. — И привязанность. — Да, и привязанность… — Микаса осторожно коснулась собственной груди у сердца. Жан постарался поймать взгляд ее пепельно-серых глаз, но не смог. — Слишком крепкая, неестесственно сильная, сильнее любви и дружбы. Когда я говорила, что Эрен — моя семья, я не преуменьшала. Просто так сильно, наверное, может любить только… — Собака хозяина, — усмехнулся Леви, скашиваясь одним глазом на Микасу. — Мне кажется, в твоем случае в эту аккерманскую связь немало огня подливали и твоя влюбленность. Микаса вспыхнула — розовая лента пролегла от уха до уха через нос. Жан почувствовал себя разбитым и несчастным. Все еще. Это все еще ее трогает — и она все еще произносит его имя так, будто проглатывает битое стекло. — Это может быть просто чувство преданности, — сухо продолжил Леви, глядя удивительно прямо перед собой и решительно мимо Жана — хотя обычно в негляделки не играл. Кажется, его внимание целиком и полностью захватил чай, вдруг ставший вполне пригодным для питья, и пылинка на колене. — Или восхищения, как у Кенни. Вовсе не так болезненно и не слишком крепко. — Но вы ведь прежние, — Жан нахмурился. — И Командор, и Эрен погибли уже очень давно. А я не помню, чтобы вы стали слабее. — Стали, — сухо бросил Леви. — Я не проверяла, — Микаса опустила глаза. — Таких грозных битв больше не было после той… Финальной. — Я никогда не поверю, — Жан уставился на Леви. — Ты ведь после этого так сражался. Ты победил Зика. Ты… — Дело в том, что король не учел одной вещи… А может быть, и предусмотрел, но… Не знаю, — Микаса обняла себя за плечи. — Понимаешь, дело будто бы даже не в жизни господина. А в приказах. И пока есть приказ, сила Аккерманов будет жить в тебе. Мне кажется, поэтому Леви до самой смерти Зика мог сражаться, но как только снес его голову… Жан поднял глаза на кресло-каталку, сложенную в прихожей. Ну да. Конечно. — А ты? — он быстро обернулся к жене и даже привстал. — Микаса, а ты… ты не ослабнешь? «Ну умрешь не уйдешь не оставишь». — Нет, — она улыбнулась — печально и тонко, и Жану вдруг показалось, что он чудовищно лишний здесь. — Эрен тоже отдал мне последний приказ… — А когда ты его выполнишь? — Только когда умру. Своей смертью, Жан. Эрен приказал мне забыть его и жить счастливо. Жан упал обратно на диван. Он поднял глаза на Микасу, на потускневший красный шарф, переброшенный через ее плечо. Она была такой красивой. Он любовался ей с самой первой их встречи на плацу, он боялся за нее на каждом задании, он ловил каждое ее слово, по капельке, по кусочку вылущивая характер, запрятанный в собачьей беспрекословной любви к Эрену. А ведь он был. Свои мысли, свои чувства, желания и надежды. Жан ведь правда поверил, что без чертова Эрена у него есть шанс выудить этот характер, поставить в полный рост перед собой настоящую Микасу Аккерман и заговорить с ней — напрямую, не пробиваясь через заскорузлую косность, не пытаясь перекричать ее мысли об Эрене. Он надеялся, что когда Эрена не станет… Но теперь оказалось, что он по-прежнему здесь. И будет рядом, пока будет жива и цела Микаса. Всегда. Даже если она про него «забудет». — Значит, мы с тобой — это тоже… просто выполнение приказа? — он подумал, что улыбается как-то жалко, но ничего с этой улыбочкой поделать не смог. Да и какая это была улыбочка — так, скорее судорога. — Снова… Для Эрена? — Избавьте меня от этих соплей, — Леви скривился и громко стукнул донышком кружки по столу. — Мы обсудили все, что я хотел. И все выяснили. Моя песенка спета, я доживаю свой век, которого, по счастью, и так не слишком много осталась. Микаса в безопасности, потому что ее — господи, ну и бредовое же слово, — ее «господин» догадался отдать ей такой приказ. А ты подотри сопли и не жалуйся. Она ведь все равно с тобой и тебя любит. — Помочь? — пустым голосом предложил Жан, зная, что Леви, как обычно, откажет и предпочтет добраться до коляски самостоятельно, хотя смотреть на это откровенно больно. — До свидания. Приходи, мы тебе всегда рады. Он захлопнул за Леви дверь и подумал, что предпочел бы сейчас выйти прогуляться. Но также он знал, что никуда не уйдет. А вместо этого повернет обратно. Соберет посуду. Отнесет ее в мойку. И обнимет Микасу, которая все это время молча следовала за ним. — Извини меня, — это прозвучало скорее растроенно, чем виновато. — Пожалуйста, не додумывай то, чего нет. Я люблю тебя. — И я тебя, — Жан предпочел сказать правду, хоть и не очень складную. Ну что ж. Любить иных тяжелый крест, и Микасе это известно лучше прочих. Жану почти смешно, что и он, и она мучаются из-за одного человека. Из-за тени, которая накрыла собой их жизни целиком, без остатка, влилась, как жидкость, в каждую щель, заполнила собой все пространства, как воздух. Интересно, Ури Райсс для Кенни и Эрвин Смит для Леви ощущались похоже? Или им было проще — без любви, обыкновенной, человеческой, — или все-таки… — Милая, — говорит Жан, накрывая ее блестящий темный затылок рукой, поглаживая и утешая, как может. — Любимая… «Я люблю тебя, — думает он. — Даже если ты любишь меня, потому что так тебе сказал Эрен. И я очень постараюсь тебя от этого отвлечь. Чтобы ты тоже иногда думала, что любишь меня просто так. Будто он ни при чем». И что еще он, Жан, сделает? Разобьется в лепешку? Разобьется. И уткнется ей в волосы, в жесткие и прямые, отросшие и собранные в узел на затылке. И будет стоять на кухне, обнимая ее и покачиваясь с носка на пятку, тихонько мыча в ее макушку и поглаживая по лопаткам. Баюкая и ее, и себя. Убеждая и ее, и себя. Обнадеживая… Потому что ему не нужна никакая аккерманская связь, чтобы быть преданным ей навсегда.