якорь

— капец. так красиво. — намджун-а, пожалуйста, не отвлекайся. намджун, некогда унесённый мыслями в вот-вот расстилающийся на крышах домов живописным коврами рассвет, взгляд завораживающий и вынуждающий забыть обо всех делах, каким человек может быть занят в четыре часа утра, спустя пару секунд многозначного залипания в светлеющее небо вновь переводит взгляд на своего парня с красными щеками. он замечает, как и по чужому виску стекает капелька пота. 'ой, бля', — срывается с заново начавших дрожать от возбуждения губ. прогибаясь в спине, чтобы дотянуться грудной клеткой до груди своего парня и прижаться ухом к уху, услышать быстро-быстро стучащее сердце, он берет чужие молочные бедра, аккуратно сжимая их, словно сраный сквиш, который купил ему всего пару часов назад в круглосуточном магазинчике, и насаживает на свой член, заставляя себя почувствовать в позе наездника всю ту узость, что заставит его излиться, словно впервые подрочивший подросток, джина — не застонать, а пискнуть, краснея ещё сильнее. и правда, чем же ещё можно заняться на крыше безумно ранним утром, когда у всех остальных в разгаре празднование выпускного, влюбленным подросткам, у которых отношения гореть ярким пламенем начали ещё год назад и... скоро должны были потухнуть? нет, намджун думать об этом не хочет. он помогает сокджину кончить со звездочками в глазах и посиневшими от перенапряжения коленями, кончает сам, внутрь, импульсивно кусая того за шею и получая лёгкий удар кулаком по плечу — больно же. а намджуну от прикосновений хорошо. намджун укусит ещё раз, послушает недовольные рычание на ухо и поцелует сокджина в холодный нос, извиняясь, возьмёт за холодные руки и растопит охладевший из-за мимолётной обиды взгляд, превращая его вновь в бурлящую при кипении воду. первое июльское утро оказалось прохладным. вот бы никто из них поясницу не застудил. намджун бессильно падает на спину, пренебрегая возможностью помочь своему парню слезть с него и лечь рядом. пульсация внизу живота сокджина прекращается через пару секунд, вместо себя оставляя чудовищную боль в затекших бедрах. и одышку. дышать нормально не получается, а когда взгляд падает на уже отдыхающего джуна, вырывается ещё один вздох невпопад. еле-еле поднимая колено и перебрасывая ногу на другую сторону, он сваливается на плед совсем рядом, лопатками чувствуя твердость покрытия крыши ветхой девятиэтажки. сокджинов взгляд тоже замирает на розовеющем небе. он слегка поднимается на локтях, восстанавливая дыхание, и улыбается. солнце лениво вылезает из-за некогда темной линии горизонта, невероятной красоты бликами освещая крыши крошечного спального района. приближающееся утро остужает слишком горячую ночь. во всех смыслах. — вроде, обычный рассвет, а сегодня красив как никогда, — выдыхает джин, нехотя отрываясь от созерцания ежедневного чуда природы, и оборачивается к такому же завороженному намджуну. — после крутых оргазмов все краски ярче становятся. тем более краски восхода солнца. смотришь и хочется ещё раз кончить, но уже... — он ненадолго задумывается, не обращая внимание на то, как джин закатывает глаза, не понимая, как можно опошлить даже рассвет, — ...уже из-за другого возбуждения. более эстетичного, что ли. — а я думал, я всегда тебя так возбуждаю, — сокджин как будто обижается, театрально надувая губы. — так и есть, — с улыбкой намджун смотрит на джина. — ты тоже своего рода солнце: тоже светишь и греешь, но вокруг твоей орбиты вращается не вся земля, а только я. он ловит нежнейший взгляд сокджина, а сердце под подошвой безвыходности хрустит как в самых качественных асмр. грудь одновременно наполняет всепоглощающая любовь, желание зацеловать розовые губы и удушающая тревога, не сравнимая ни с одним неприятным чувством, которое ему приходилось испытывать. 'блять', — выдыхает он про себя, понимая, что отпускать сокджина учиться в другую страну будет больнее, чем он представлял. — кушать хочешь? — он произносит с нерушимой улыбкой и тянет к его носу ладонь. пока сокджин активно кивает, намджун указательным пальцем аккуратно проводит по кончику, словно убирает пылинку, и сглатывает слюну, а вместе с ней и тридцать грамм дробленного стекла. они переворачиваются на животы, открывая восходящему солнцу вид на их голые задницы. пока намджун роется в рюкзаке в поисках лежавшего на дне пакета с едой из макдональдса, сокджин вытягивает ещё один плед из другого рюкзака и аккуратно укрывает их спины, уже пару раз почувствовав холодный утренний ветерок. на ещё не остывшей коже после потного секса каждое дуновение ощущается как наступление сухой и ледяной арктической воздушной массы. джин первый раз кусает биг тейсти и улетает. — господи, это очень вкусно, даже если он холодный, — бормочет тот с набитыми щеками, вгрызаясь в бургер. намджун лишь с недоверием косится на проснувшегося в его парне звере, неспеша открывая соус для ледяной картошки. — обычная еда из обрыгаловки. — давно у обрыгаловок налаженная система быстрого питания по всему миру, качественные продукты, рецептура, идеально сочетающая в себе все ингредиенты? чел, ты просто не понимаешь, — фыркает сокджин, и, когда намджун закатывает глаза, говорит: — ну конечно, восхищаться едой — странно, а оргазмировать из-за рассвета — нормально. — согласен. — хуясен, — джин берет пару кусочков картошки фри, жирно макает в сырный соус и пихает в слишком умный рот намджуна. — ешь и не болтай. представляю, как же будет тяжело твоим будущим одногруппникам с таким занудой, как ты. ворчать каждый день будешь. намджун быстро прожевывает и тянется за своим бигмаком, ослепительно улыбаясь своей торопливо хомячащей бургер любви: — нашел, кому сочувствовать. им со мной четыре года нужно будет провести, а тебе со мной — всю жизнь. — ну да. сокджин пожал плечами. прозвучало непонятно — как будто и не уверенно, но и не лживо. равнодушно? нет, скорее, как можно более безвкусно. намджуну на пару секунд страх сжал пути дыхания. колени предательски затряслись. сухое 'ну да'? не будет никакой шутки? подкола? хотя бы манипуляции. хоть что-нибудь, что вселит в намджуну призрачную надежду, чтобы потом, стоя в аэропорту и провожая джина, когда второй отведет его в сторону и скажет, что им нужно расстаться, чтобы не мучить друг друга на расстоянии, его сердце уж точно разбилось вдребезги. намджун отворачивается, запивая колой появившийся в горле ком. как будто не чувствуя тревогу, которая, словно коконом окружила его парня, джин спрашивает: — уже подал документы? — да, — намджун пытается отвечать с той же беззаботностью. — в два наших вуза. — да? но юридический факультет есть же только в одном, который в центре, — хмурится сокджин, не понимая ровно до момента, когда его взгляд доходит до глаз намджуна, сияющих свободой. на несколько секунд повисает тишина, он дожевывает большой кусок котлеты и начинает понимать: — подожди, ты... — я не пойду в юридический. я поступаю на историка. — серьезно?! — распахивая глаза пошире, джин бросает остатки бургера в коробочку и цепляется за руки намджуна, следя за тем, как на его лице появляется счастливая улыбка. — почему? твои же родители... тебе же не разрешали! — мне и до сих пор не разрешают. я сделал всё сам, а родителям ничего не сказал, — ухмыляясь, он облегчённо выдыхает и сам перехватывает руки своего парня, сжимая ладони в своих пальцах. спокойствие, хоть и ненадолго, разливается по его венам. — то есть... у тебя большие яйца и в таком плане тоже? в ответ намджун громко смеётся и говорит: — ну, можно считать и так. я долго думал, почему я должен жертвовать своей мечтой ради выбора родителей и... ни к чему не пришел? я не понимаю, почему моя будущая профессия должна зависеть от них. может, потом, когда я отучусь, каким-то чудом получу самую низкооплачиваемую работу в стране и буду выживать на двести тысяч вон в месяц, я и пожалею об этом решении, но сейчас я по-настоящему счастлив и свободен. я сам творец своей истории. — блин... ты крут. намджун смотрит в глаза своего парня и видит в них непередаваемую словами гордость, что вновь его опустошает. — спасибо, солнц. — правда, это очень смело. у тебя точно все получится. намджун шуршит пледом и тянется к чужим губам — в ответ сокджин получает мягкий поцелуй. в полной тишине они переворачиваются обратно на спины — под голову намджун пихает рюкзак и к себе в объятия приглашает сокджина. джин вновь укрывает их теплым пледом. одеваться назад нет никакого желания — будучи сытыми и удовлетворёнными, они превращаются в ленивых тюленчиков и растворяются в этом мгновении. солнце почти вырвалось из оков темной ночи, и город вот-вот проснется в новом месяце лета, в то время как пара влюбленных подростков с почти разбитыми сердцами из-за совершенно разных судеб ещё живёт в последнем дне июня. над крышами домов начинают летать ранние пташки — стрижи. недолгая утренняя прохлада уже через час вновь испарится в тридцатиградусной жаре. десять минут они лежат в полной тишине; намджун, думая, что джин уже уснул, вспоминает, что сегодня вечером они идут в кино и ему за новой кепкой, потому что нынешнюю они потеряли на смотровой площадке, когда наслаждались вчерашним закатом. перед глазами он прокручивает все воспоминания, начинающиеся стремительным потоком со вчерашнего вручения аттестатов и продолжающиеся сейчас, под теплым пледом, на крыше, после ярчайшего момента их близости и самого раннего завтрака, в горячих объятиях друг друга. может, их любовь и закончится через месяц, когда джин уедет, но сейчас он действительно спокоен и счастлив. момент затягивает, и отпускать его не хочется ни за какую валюту планеты. — зай, ты спишь? — намджун шепчет, аккуратно теребя сокджина за плечо. ответа не следует, и он продолжает ещё нежнее: — всё-таки хорошо мы отметили наш выпускной одни. без тупых одноклассников и их родителей, вдвоем, дёшево, а главное — в полной любви и гармо... — я остаюсь в сеуле. сердце намджуна пропускает удар. на секунду он лишается дара речи, его челюсть летит вниз, и только увеличившиеся за пару мгновений зрачки продолжают следить за действиями джина: он вновь переворачивается на живот и встаёт на локти, смотря точно в глаза намджуну. на его лице всё то же смирение, которое джун ошибочно принимал за равнодушие. — что? но ты... — тот нервно сглатывает, тоже поднимаясь на локти и отодвигаясь назад. — ...ты же собирался к родителям в японию. — я никогда не хотел туда. — да, но они же настаивали. разве нет? — намджун говорит с неуверенностью в каждом слове, в то время как джин мягко улыбается, и, как только первый поднимает спину и садится, он ложится на бок, укладывая голову тому на бедра. — настаивают. но они вряд ли узнают, что я отменил заявку, а в конце лета я просто скажу, что в последний момент вылетел из списков. — но ведь там у тебя будет возможность жить с мамой и папой, а не как тут всю жизнь с бабушкой. ты не хочешь этого? — жить с людьми, которые бросили меня на попечение пенсионерки семнадцать лет назад? ну... — джин пожимает плечами, а с намджуновых губ срывается удивлённое: — но ты же был готов! почему передумал?! — я люблю тебя. у намджуна снова перехватывает дыхание. джин звонко смеётся, хватая его за руки, прижимает к грудной клетке, целуя костяшки. — не знаю, зачем я обманывал себя и делал вид, что хочу туда. наверное, образ идеальных родителей, который я составлял долгие годы и который невозможно было разрушить, ведь они приезжали всего пару раз, манил меня туда. позавчера, когда мама позвонила мне и спросила, на каком я месте в списке, я не услышал, чтобы она хотя бы раз назвала меня по имени. лишь стандартный набор фраз: привет, как дела, удачи, пока. клянусь, от этого холода я смог замёрзнуть в такую жару. после нее мне позвонил ты, и мы проболтали целый час. сколько раз за это время ты назвал меня 'солнышко'? ах, точно миллион, — джин с упоением вдохнул, и огоньки в его глазах засияли ещё ярче. — почему-то лишь в тот момент я понял, кто по-настоящему любит меня и хочет видеть каждый день. и лишь в тот момент я понял, кого по-настоящему люблю я. сокджин поднимается на колени и вновь перебрасывает вторую ногу через намджуна, садясь на его дрожащие от волнения бедра. холодные ладони ложатся на горящие щеки. прохладный ветерок бежит по их обнаженным плечам — они оба покрываются мурашками, и через пару секунд снова, когда джин, смотря любимому прямо в глаза, говорит: — я не хочу туда. я хочу быть таким же смелым, как и ты. и хочу терпеть твое занудство действительно всю жизнь. — блин, ты... — лицо покрывается красными пятнами, а дыхание ускоряется. намджун, хоть и запинается, но на несколько секунд собирает всю волю в кулак, опуская ладони на талию джина: — сокджин-а, детк, ты уверен? если из-за меня ты хочешь бросить мечту, то... — дурашка, моя мечта — это встретить с тобой ещё как минимум тысячу таких рассветов, — джин оборачивается назад, рукой указывая на солнце, застывшее точно над линией горизонта, и возвращается к намджуну, хватаясь за его плечи. — мне тошно без тебя. ты влюбил меня в себя так сильно, почему бы теперь тебе не взять за это ответственность? руки намджун стремительно ползут на лопатки сокджина. он резко прижимает его к себе, заключая в крепкие объятия, и отчаянно бормочет: — спасибо... солнц, правда, спасибо, — словно котенок, который вновь обрел хозяина, он преданно елозит носом в его волосах, пока джина от неловкости ситуации пробирает на смех. мягкий и искренний. он тоже обнимает свою мишку коалу, надеясь, что тот хотя бы не плачет, и нежно целует его под ухом, отвечая: — тебе спасибо, что стал моим счастливым якорем.