Ты мои Альриши, а я твоя Хамаль

Антон долго не думает. Он всегда получает всё, чего хочет: новую девушку, новое любимое украшение, коих парень имеет просто невообразимое количество — он обожает увешивать запястья и пальцы ими, — нового друга, новую приставку, и этот список можно продолжать бесконечно. В его жизни нет проблем, за исключением одной единственной, той, что заполняет разум и отбирает все его силы, стоит парню остаться наедине со своим внутренним миром. Беззаботный, пофигистичный, никому ничего не должен, кроме своих пацанов. Вот она — жизнь — живи да радуйся. Но всё это так скучно. Уже давно Антон не испытывает ярких, настоящих эмоций. Ведь всё чего ему хочется — он просто берёт. Всё, кроме одного… Из родителей лишь мать, которая, бедная, вывозит любимого сыночка одна, последнее ему отдаёт, живёт ради него, пропадая постоянно на работе, из-за чего женщина и представить не может, чем занимается её единственный отпрыск, и кем является для большинства знакомых и тех, кому не посчастливилось случайно встать на его пути. — Да вы только посмотрите на него! Да он же точно маменькин сыночек и точно из этих, петухов, может… пустим его? — парень не договаривает, ловя задумчивый взгляд прищуренных глаз Антона. — Пожалуйста, не нужно! Не трогайте! — взмаливается паренёк, сидящий в центре помещения. Он, едва доходящий Шастуну до шеи, выглядит здесь как что-то абсурдное, инородное. Ему нечего здесь делать: мальчишке, одетому в аккуратную чёрную рубашку и тëмно-синие джинсы, с ухоженными и уложенными волосами, даже несмотря на явное инородное вмешательство в них, выглядящими и сейчас аккуратно. Антон молчит, решая, что им делать теперь? Вообще, обычное дело для этих подростков — угрожать, задирать кого-то. Но вот чтобы вот так: притащить парня и бросить на бетонный пол в их «логове»? Шастун разберётся со своей братвой позже. Сейчас же нужно как-то решить, что делать с приволочённым подростком. Просто так отпускать паренька нельзя — наябедничает — Антон уверен. Видок у него, точно из этих «ботанов». А если не нажалуется сам, то точно предки говорить заставят, видно же, что парень — домашний мальчик. — Вы на кой его вообще сюда притащили, идиоты? — наконец подает Антон ледяной голос, так и не сводя глаз с сидящего на коленях посреди серого помещения парня. Он его чем-то привлекает, манит, будто Шастун что-то упускает, упускает что-то очень важное. Парень с самого начала не поднимает головы, но вздрагивает, стоит Антону заговорить. Голова его дёргается вверх, но взгляд так и остаётся уставленным в собственные колени. — Ну-у, Босс, а что делать прикажете? Он сам напросился, вот я, и, ну, подумал… — Серёжа чешет свою обритую голову с одной лишь косичкой по центру. — Подумал он… Прекрати этой хуйнёй заниматься, раз не умеешь, — отрезает Антон, и Матвиенко прикусывает язык, уясняя: «Босс» не в духе. Этот мальчишка… заставляет Шастуна чувствовать смутную тревогу, беспокойство. Чувство чего-то потерянного, того, что когда-то до безумия было важно. Но что? И из насколько давнего прошлого? Или лишь напоминание? Проекция его больного разума в поиске чего-то важного? Стóящего? Нужного? Верного? Дорогого? Того, что будет навечно? Антон задумчиво покручивает один из браслетов на своём запястье: смешной, детский, старый, почти рассыпающийся, кучу раз чиненный, но он никогда его не променяет — слишком дорог. Паренёк в чёрной рубашке сидит всё так же, опустив голову, и не поднимая её, но Антон не чувствует в нём страха, как в любом из тех, кого за свою жизнь он успел запугать, унизить или оскорбить. Антону кажется, что парень сидит смирно, но чуть присмотревшись, замечает, что каждый раз, когда он говорит — паренёк вздрагивает. Что это? Чувствует главного? Или что-то иное? Шастуна заебывает гадать: он подходит к мальчишке, приседает перед ним на корточки и, схватив за подбородок, вздёргивает его голову, заставляя посмотреть себе в глаза. Первое, что удивляет, он не наблюдает ни следа беспокойства, а второе — глаза. Он бы их никогда не забыл, даже если бы сильно захотел. — Давай будем дружить вечно? — просит Антона сидящий рядом маленький мальчишка — кроха лет пяти. Его голубые глаза светятся счастьем, а в непроглядной мгле они словно искрят неоном, отражённым от света мерцающих звёзд на ночном небе. Антон нежно улыбается другу, обхватывая его пальцы своими. — Вечно! Ты же никогда от меня не уйдёшь? — тихий шепот столь тих, что шуршание травы и мягкое дуновение ветерка перекрывают его. Но мальчишке рядом и не нужно слышать, он лишь чуть придвигается и, с важным видом заглядывая в зелёные глаза, кивает, не отпуская своими пальчиками его запястье. Воспоминание в голове проносится болезненным ударом хлыста. Мальчик, как и обещал никуда не ушёл, это он, Антон, испарился: то их лето было последним, когда он видел эти необычайные голубые глаза. Таких нет ни у кого. Невозможно, чтобы он ошибся. Бабушка умерла в тот злополучный год, а мать, приехавшая и неожиданно изъявившая желание позаботиться о нём тут же забрала с собой в другой город, даже не дав сыну ни проститься с единственным другом, ни вещи собрать, скривившись от их поношенного вида. Парень не помнил ни имени, ни его лица, ни места, где они жили, — мать в тот же год продала дом, на матушку бывшего супруга ей было плевать. Мать не шла ни на какие разговоры о том месте, где Антон прожил своё детство, лишь поджимала губы и обижалась: «я, что, мало тебе дала?» — а спросить более было не у кого. Отца он не помнил, был ли он вообще в его жизни? Шастун пытался найти бывшего друга, но всё чаще боялся понять, что единственному человеку, которому он был когда-то важен, лишь за то, что он есть, он не был так же нужен, как ему — он. Ведь мать, за «живу ради тебя» прятала своё нежелание хоть для видимости брать ответственность за свою не сложившуюся жизнь, а более у него не было никого… никого, кому бы он был искренне небезразличен. Наконец, он нашёл его. И как? Может быть, Серёжа ещё не совсем долбоёб, да всё и должно было так сложиться? Чтобы спустя тринадцать лет Антон вновь увидел эти глаза и понял — пропал. Он нашёл, он его, наконец-то, нашёл. — Как зовут? — Антон сжимает его подбородок в своих длинных пальцах и теперь ощущает — паренёк дрожит. Но даже не пытается отстраниться или ослабить хватку его пальцев, которые Шастун не контролирует — сжимает до синяков. — Арсений, — Антону нравится, что парень явно не боится его — он не отводит глаз, заставляя тонуть в своей лазури. Но случается именно то, чего и боялся Шастун: парень его не помнит. А он столько времени искал, ждал, боялся, помнил — там настоящее, там то, что должно быть рядом! Ведь тогда, ничего, кроме друг друга, им было не нужно: не было никаких мыслей про деньги, выгоду, страх, вынуждение, а была связь, действительно крепкая, теперь пронесённая через года, но, похоже, односторонняя. Шастун не помнил имени, не помнил лица, но прекрасно помнил глаза, которые словно голубое всепоглощающее небо, холодный отсвет от ночных звёзд, дарящих тепло его душе, и голос, да, несколько изменившийся, но до безумия знакомый и похожий. Лицо Антона искажает физическая боль, благо его парни стоят позади него и чуть поодаль — не могут ничего видеть, — лишь парень, сидящий рядом, смотрящий в самые недра его зелёных глаз. Шастун пытается придумать, как быть. Не может он пасть в глазах пацанов — уважать перестанут и не будут больше его слушать. И кем он тогда станет? Его банда — всё что у него есть. Но Арсений… — А ты смазливый, — взяв себя в руки, произносит Антон, — может быть и договоримся, — слащаво растягивая губы в улыбке, продолжает, наблюдая, как в голубых глазах ничего не дрожит: он его не боится. Мысль тёплая и такая приятная. Да, для прошлого Антона. Но не для нынешнего. Гордость бьёт по нему, и он, отпуская пальцы с подбородка, который до сих пор удерживал, в пол силы бьёт парня под рёбра, наблюдая, как Арсений сгибается пополам, прикрыв глаза. А сам растягивает довольные губы в ещё более слащавой улыбочке, которая переходит в болезненный оскал, и Шастун сжимает челюсти, прикрывая глаза, пока парень корчится перед ним. — Так вот, Арсений, — имя Антон выплёвывает, словно ему противно, — ты молчишь, что видел нас, и мы тебя не трогаем. Иначе… — он многозначительно вновь перехватывает рукой парня, но на сей раз ниже, сжимая в длинных пальцах его горло. Арсений втягивает носом воздух и поднимает на него глаза. Шастуна поражает такая покорность, будто парень готов ему душу в руки доверить — всё ещё не боится. То ли не прошибаемый, то ли… — Я не слышу ответа, — настойчиво требует Антон, сжимая пальцы сильнее. — Я понял, — издаёт пережатое горло, когда Шастун позволяет ему говорить, — Антон, — имя — тихий шёпот, даже он бы не услышал, если бы отклонился, скорее по губам прочитал. Глаза Шастуна расширяются, он еле дышит. Арсений узнал? Что? Как? Он помнит? Блядь, да нет же! По любому парни пропизделись, пока ждали его. Антон лишь молится, чтобы Арсений ничего лишнего не ляпнул. Вот ещё чего не хватало! Это же будет очень и очень зашкварно, если вдруг что-то пойдёт не по плану. — Молчи, я не давал тебе права говорить, — шипит Антон, замечая, как Арсений вновь открывает рот, но, видимо, считав ужас в зелёных глазах, лишь кивает. — Молодец, какой послушный, — обманчиво спокойно кивает в ответ Шастун, — парни вы его как сюда тащили? Как нужно или на похуй? — Обижаете, босс, — вновь подал заискивающий голос Матвиенко. — Тогда, рад был знакомству, Арсений, но впредь, увижу — уничтожу, — отрешённо произносит Антон, натягивая парню на голову мешок, который ранее, валяющийся у ног, был не замечен им.

***

В эту ночь уснуть Шастуну не светит. Парень ворочается и не может сомкнуть глаз. Смотрит невидящим взглядом в потолок, а видит вместо него голубые глаза. — Арсений, милый мой Арсений, почему мы встретились так? При таких обстоятельствах? Почему? Где мне теперь искать тебя? — парень не замечает, как в уголке глаза образуется влага. Он столько ждал, представлял и лелеял в себе мечту вновь встретить того мальчика с голубыми глазами, а всё оказалось так мерзко. Он увидел самую гадкую сторону Антона, именно ту, которую парень предпочёл бы прятать от него. Он встаёт и, обречённо всхлипнув, натягивает первые попавшиеся джинсы, худи да кожанку, выскальзывает из квартиры бесшумно, стараясь не разбудить мать, пришедшую пару часов назад. Ночной уличный воздух встречает холодом, которого Антон не замечает, бредя бесцельно вдоль многоэтажек и оград. Дойдя до небольшого лесочка в несколько деревьев, он усаживается на пустую в ночное время лавочку, закидывая голову к небу, разглядывает знакомые звёзды: Альфу созвездия рыб, его созвездия, — Альширу, мальчишка говорил, что альфа лишь третья звезда по яркости в созвездии — двойной белый карлик, соединяющий двух влюблённых, которые, спасая свою любовь, были навсегда связаны и обратились в двух навечно замерших на звёздной карте рыб, на Альфу… Приятный ребячий голосок звучит так ярко и громко в его голове, будто та ночь была вчера: — А альфа твоего созвездия — Хамаль — оранжевый гигант. Посмотри, — мальчишка поднимает руку и пальцем указывает на ночное небо, — твоё созвездие лежит левее моего, но твоя альфа горит ярче, хоть она и одна, — задумчивая улыбка касается детских губ. — Ты так много знаешь… — очарованно произносит Антон, наблюдая за другом, — откуда? — Моя мама, — мальчик переводит взгляд со светящегося неба на зелёные горящие рядом звёзды, — она рассказала мне. — Он отводит погрустневшие глаза, и переводит тему, а Антон не смеет вновь заставлять своего друга чувствовать грусть, молча берёт маленькую ладошку в свои пальчики, желая одарить поддержкой. Друг улыбается, вернувшись к своему рассказу о прекрасных легендах, сотканных из невообразимых мечтаний людей о прикосновении к прекрасному. На душе становится совсем скверно. Давно он не испытывал столь сильных и ярких эмоций. И это, наконец-то, заставляет его почувствовать себя живым. Но тоска заполняет сердце, и безумно хочется, чтобы человек, заполняющий все его мысли попеременно в течении всех этих лет, а последние сутки всё время, оказался рядом сейчас. Антон не может понять: это ночь так на него влияет или глупые чувства внутри? Он сползает ниже и откидывается на лавочку головой. Тяжело выдохнув, он хмурит брови и прикрывает глаза. Хочется совершить что-то дурацкое, глупое, что-то, что заставило бы его либо забыться, либо задушить внутри зверя, который воет, разрывает на клочки его чувства и внутренний мир. За этой удушающей тоской, разочарованием, одиночеством и ярким пониманием, что никто не сможет утопить это наимерзейшее чувство, Антон как никогда ощущает себя одиноким и маленьким. Первый раз в жизни ему хочется забраться к кому-то на колени, прижаться и тихо хныкать, вдыхая нежный аромат тела человека. Да что себя обманывать? Он прекрасно понимает, кто этот единственный человек, перед кем он посмел бы позволить себе быть слабым. И от этого становится ещё хуже. Вытянув из кармана пачку, он трясущимися руками достает сигарету и медленно прикуривает. Обхватив фильтр губами, втягивает в лёгкие воздух, наполняя рот горьковатым дымом, задерживает дыхание, удерживая внутри, а в поле зрения оказывается тлеющий кончик. Антон переводит взгляд на непривычно голое запястье — все браслеты опустились ближе к локтю — и задумчиво выпускает дым изо рта. Тихо хмыкает, докуривая сигарету, а после переворачивает руку внутренней стороной к себе и со скучающим видом опускает ещё тлеющий окурок на кожу. Первые несколько секунд он не ощущает ничего, но чуть позже легкая пощипывающая боль расползается по телу, заставляя блаженно прикрыть глаза, а вновь распахнувшись, они блестят, пока Антон опускает тлеющей окурок раз за разом на уже пострадавшую кожу. В какой-то момент, окурок перестаёт тлеть, а ожоги перестают приносить удовлетворение. Они вообще никогда не были способны хоть как-то успокоить или затуманить разум, а на утро всё равно приходилось разгребать последствия. Поэтому он знает, что делает глупость, с которой потом придётся мириться, каждый раз, видя их на своём теле, вспоминать о своей глупости и слабости. Шастун морщится и, откинув уже бесполезный фильтр, вновь смотрит в небо. Запястье саднит каждый раз, когда одежда соприкасается с ранками. Стоит лишь дёрнуть рукой, браслеты звякают и царапают израненную кожу. Но его это мало заботит. Ведь стоит чуть отойти от боли и в сознании вновь вспыхивают голубые глаза. — Блядь, — выдыхает он, потирая красные глаза, и понимает: нажрётся. С утра Антон осознёт всю тщетность бытия: голова кружится, его тошнит, а количество выпитого, хоть и дорогого алкоголя, мешает ему действовать адекватно. По этой причине он и не задумывается, что делает. Осознаёт, что бухим припёрся в школу, лишь когда запинается о ступеньку, и падает в чьи-то руки. И как его охрана пропустила? — Шастун! — возмущение читается на лице Оксаны Александровны, а именно в руки своего учителя английского и падает пьяный Антон. Пробормотав что-то нечленораздельное, встаёт на ноги и пытается обогнуть женщину, но она, схватив его за запястье, мешает ему это сделать. Он шипит, чувствуя, как свежие ожоги отзываются болью. — Оксан, а ты…? — Антон вздрагивает и резко дёргает головой на голос. Парень, вышедший из коридора, замирает, впиваясь своими голубыми глазами в представшую пред ним картину. — Арсений, пожалуйста, ты бы не мог мне помочь? По-моему, Шастун попутал клуб и школу, — поджимает губы она. — Ничего я не… — шипит Антон, выдирая своё запястье, и чуть не стонет вслух от боли. — И всё же, — голос учительницы становится строже. — Милый, ты можешь отвести Антона в мой кабинет? Я спешу — директор попросила зайти насчёт тебя. Поэтому, пока у меня нет урока, я хотела решить вопросы, так что кабинет свободен. Попытайся привести его в подобие нормы, пока я не вернусь, хорошо? — она выжидающе смотрит на подростка. Вообще-то Антон чувствует себя трезвым и никакая помощь ему не нужна. Тем более от него. Не нужна же, да? — Я в по-орядке! — вновь шипит Шастун, прикладывая усилия, чтобы стоять прямо. — А то и заметно, ага, — фыркает Оксана, не сводя пытливого взгляда с пасынка, от которого ответа так и не получила. — Хорошо, я… может я его лучше из школы уведу? Мам, я не хочу, чтобы… — Арсений кусает губы, опасливо поглядывая на блестящие зелёные глаза, в которых застыла странная, сложная эмоция. — Ладно. — Она прикидывает варианты и расклады, но сдаётся под умоляющими голубыми глазами сына. — Пошли, я попрошу охранника вас выпустить, всё-таки половина урока прошла, — поджимает губы Оксана. Очень уж ей не хочется брать на себя ответственность за пьяного подростка вне школы, но что может произойти с ним в присутствии её сына? Ему-то она довериться может. Всё равно, она его классный руководитель и отвечать в любом случае ей, а так есть шансы, что история не всплывёт. Оксана подхватывает Антона под руку, и тащит в сторону выхода из здания, где просит охранника под свою ответственность выпустить подростков из школы и передаёт Антона в руки Арсения. Но уйти без свидетелей у них не получается: на крыльце парни сталкиваются с Серёжей. Шастун угрожающе рычит ему в лицо, и парень, сжавшись, проходит мимо, залетая в школу. — У тебя дома кто-то есть? — аккуратно и мягко спрашивает Арсений, видимо, прикидывая, куда тащить пьяного Антона. Шастун мотает головой: мать с утра уехала в командировку. — Тогда рассказывай, куда тебя вести. Антон втягивает холодный воздух носом, непроизвольно прижавшись на долю секунд к боку парня, который побоявшись, что не удержит, перехватывает его за запястье. Но Шастун даже не морщится: он намертво залип в голубых глазах. Глядя в них, стоя посреди аллеи недалеко от школьного двора, парень чувствует себя как дома, втягивает аромат спелого мандарина, который доносится от Арсения, и пряный, сладковато-приторный запах, который никак не портит запах цитруса, а больше дополняет его. Антон, не отдавая себе отчёта, прикрывает глаза и прижимается носом к чужому виску. — Так… — Арсений сглатывает, но не отстраняется. — Куда дальше? — А? — Антон отстраняется сам, и выпутав многострадальное запястье, перехватывает чужое своими пальцами и несколько секунд смотрит на свою руку, потом на Арсения и прикрывает глаза. А резко распахнув, тянет парня за собой. Он почти бежит, утягивая подростка следом. Вбегает в квартиру, захлопывает за Арсением дверь и толкает его, наваливаясь сверху, бормоча себе под нос: «не отпущу, никуда не… не пущу». Арсений, не шевелится, шокировано наблюдая за Антоном, который трётся лицом о худи на его груди. — Антон? — зовёт он несмело. — Заткнись, пожалуйста, умоляю. Я знаю, что противен тебе, что… я… чёрт, я сам себя ненавижу, — взвывает Шастун, поднимая растерянные и наполненные печалью глаза. Арсений опускает взгляд на его руку, сжимает запястье пальцами, и Антон хмурится. Подросток приподнимает его рукав и среди множества браслетов касается пальцем одного — того самого важного для Антона. — Помнишь? — больше утверждает он, проводя пальцем. Шастун вздрагивает, не веря, ищет в голубых глазах хоть какой-то намёк на то, что последует за этими словами: обвинение в предательстве или обида? Но Арсений не отрывает взгляд и, выпустив его руку, дёргает рукав своего худи вверх, оголяя запястье. И Антон глазам не верит: там такой же старенький, детский браслетик, с различными висюльками, чем-то отдалённо похожими на сов и различные геометрические фигуры. — Антон! — голубоглазый мальчишка бежит к нему, размахивая чем-то в руке. Между ними большое поле, запах насыщенной солнцем травы, ярких разных цветов, а среди этого обилия красок — он — самый яркий, бежит к нему. Антон, услышав зов, сам бросается навстречу. Бежать среди высокой травы, длинных стеблей полевых цветов сложно, но они оба рвутся друг к другу. И всё-таки достигают места, где, не успев затормозить, падают друг на друга, и Арсений задорно смеётся, стискивая друга в объятьях. — Антон! — задорно зовёт он вновь. — Я хотел сделать тебе подарок! Мальчишеские щёки ярко покрываются румянцем, но не остаётся сомнений: он горд собой. Шастун удивлённо поднимает тонкие бровки, ожидая дальнейших слов или действий. — Подарок? — они не договаривались об этом, и праздника у Антона не было, день рождения прошёл несколько месяцев назад. Теперь он взрослый, ему целых пять! — Закрой глаза, — просит довольный собой Арсений. — И не подглядывай! — Укоряет он прикрывшего один глаз Антона. Мальчишка насупливается. Его шалость не удалась, и он честно закрывает оба глаза и прислушивается. Слышится шелест, шуршание, кряхтение друга, а следом он ощущает, как Арсений касается его запястья своими пальчиками. — Можешь открыть, — произносит Арсений, так и не выпуская чужого запястья из пальцев, а Антон скользит взглядом по красивому украшению, переливающемуся на ярком солнце, — помнишь, ты сказал, что тебе нравится мой браслет? — мальчик дожидается кивка в ответ, — так что теперь он у нас общий! Я попросил папу помочь сделать мне второй, для тебя. Теперь они у нас одинаковые! Шастун моргает, не в силах осознать, что он чувствует в первую очередь: счастье или боль? Но Арсений не даёт ему удариться в свои мысли: привстаёт на носочки и дотянувшись, касается чужих губ. — Я искал тебя. Скучал. Очень. Антон вздрагивает, резко подаётся вперёд, всем телом прижимаясь, руками вцепляется в плечи и вторгается в чужой рот, чувствуя, как что-то холодное и мокрое сбегает по щеке. Арсений, не отстраняясь, так же бешено отвечает на поцелуй, но поднимает руку и касается его щеки, стирая катящуюся слезу. — Прости, прости меня, — бормочет Антон, отстранившись, боясь посмотреть в его глаза. Арсений слизывает с губ горьковатый привкус чужой слюны. От Шастуна веет хорошим, крепким алкоголем. Это, наверное, единственное, что выдаёт его пьяное состояние сейчас. Попов не успевает взвесить все за и против каких-либо поспешных действий в их состоянии — Антон поднимает глаза и в них читается решимость. Он стягивает с себя кофту, отбрасывая её в сторону и подцепляет край худи Арсения. Если бы не Антон, который не отпускает его взгляд, Арсений бы задумался, замешкался, засомневался, но не под этим блестящим зелёным взглядом. Он поднимает руки, позволяя стянуть с себя кофту вместе с футболкой и Шастун, пользуясь отсутствием сопротивления, согнувшись, прижимается, трётся щекой по груди, заглядывает в глаза, закусывает губу и внезапно для них обоих падает на колени, хватая ладонями чужие пальцы. И вот он, Антон Шастун, берущий от жизни всё и ни перед кем не преклоняющийся, стоит на коленях перед тем единственным, кого он искал большую часть жизни. Арсений смотрит на него с благоговением и непониманием, а подросток не в силах оторвать от него глаз. — Я, — Антон впивает зубы в губу, но принимает решение говорить, — я искал тебя, Арсений, но не мог найти. Я… что уж скрывать, имени твоего не помнил, но слишком ярко помню твои глаза, твою улыбку и то, что ты дарил мне. Слова звучат искренне, Попову не приходится сомневаться в них, и от чуть заплетающегося языка это чувство не проходит, наоборот, хочется подтянуть Антона к себе и прижаться к нему в ответ. — Я не знаю, как загладить свою вину за то… — Шастун выдирает руку и бьёт ладонью по стене за Арсением. И его рука, по которой из-за удара все браслеты сменили своё место, оголяя запястье, приковывает внимание глаз Попова, который резко перехватывает его. — Что это? — шипит, подтянув чужое запястье к глазам, разглядывая красноречивые ожоги, но Антон не спешит отвечать, скользнув по парню недовольным взглядом. — А-арсений, — тянет Шастун, — если ты… — если бы не алкоголь, он бы не смог быть таким спокойным. Ведь всё что ему нужно — Арсений, а потерять его после обретения — и дальнейшая жизнь не будет иметь никакого смысла, ведь всё, о чём он мечтал, желал и было ему нужно — найти его, найти того, кто так дорог, кто… всё для него. Он встаёт на ноги, но даже и не думает выдирать руку из тёплых пальцев. — Если ты не забыл, я не самый добрый человек на планете, — отзывается Антон. — Я заметил. Но это ничего не меняет. Что это, Антон? — хмуря брови Арсений разворачивает их руки тыльной стороной, — м? — Не важно, не имеет никакого значения. — Да что ты. А что имеет? — раздражённо интересуется Попов. Антон тянется свободной рукой и, пропустив её между талией парня и стеной позади него, притягивает к себе, шепча на ухо: — Ты. Арсений не дышит, боясь моргнуть, пока парень чувственными, но очень аккуратными, осторожными и ласковыми прикосновениями скользит по его доверительно открытой шее. Сам не замечая, как затаил дыхание, он вздрагивает, когда кислород всё же поступает в лёгкие, заставляя время вернуться в норму. — Антон, я не думал, что ты можешь быть таки-им, — тянет Арсений, блаженно прикрыв глаза. — А что, ты думал, что я буду с тобой грубым? Жестоким? Изобью? — В общем-то, я ровно так и думал, — выдыхает Попов. — И всё равно пошёл со мной? Не испугался? Тем более после того, как лично ощутил на себе? — удивлённо спрашивает Шастун, выпуская нежную кожу из своих губ, но лишь для того, чтобы грубо перехватить чужой подбородок пальцами и сжать его, показывая, что он действительно может быть и таким. Да, может, но с Арсением, ему приходится заставлять себя. К нему хочется тянуться. Он как солнышко: яркое, тёплое и доброе, согревающее душу, заставляющее и тебя нежиться в его лучах, меняясь. — Нет, — нервно сглатывает парень, чувствуя, как Антон аккуратно выпутывает своё запястье из его пальцев, не отпуская тела из объятий, и освободившейся рукой скользит вниз по животу, ехидно ухмыляясь, в своей более подходящей к тому, каким Арсений увидел его впервые в том непонятном месте, манере. Тогда сидя на полу, у него дрожали колени вовсе не из страха. Если бы они были одни, кто знает, чем бы всё закончилось? Когда он увидел зелёные глаза, когда понял, кто перед ним, хотелось ликовать, хотелось встать на колени и прижаться к Антону, потереться об его бёдра. Удержало лишь нежелание подставлять дорогого человека. Ведь по всей ситуации и так было понятно, как его «дружки» среагируют на такое поведение. У него не было сомнений, что Антон узнал его, что он точно примет его. И вот уже реакция Шастуна может поставить его авторитет под сомнение. Ведь если он это делает, если они его слушаются, значит… и он должен? Он всё потом узнает. Он не отпустит, он точно вновь найдёт Антона и больше никогда не отпустит. Он знает, где искать. — Арсений, — голос вырывает из мыслей. Оказывается, Попов задумался так сильно, что не заметил, как парень смотрит на него и теперь, поймав очнувшийся взгляд, проводит рукой ниже, кончиками пальцев пробегая по краю его белья, выступающего над короткой посадкой скинников. — Арсений, — повторяет он, заставляя поднять глаза от его пальцев, оглаживающих в столь непозволительном для даже слишком близкого друга месте, на его лицо. — Скажи мне. Как ты оказался в моей школе, каким образом ты связан с моей классухой и как встретился с Серёгой? — Я… — парень закусывает губу, чувствуя, как Антон отгибает край его белья и пробегается краешком пальцев под резинкой, — Оксана стала моей мачехой семь лет назад, выйдя замуж за моего отца, а перевести меня в школу, в которой она работает, я позволил лишь в этом году. Я… я всё ждал, что ты вернёшься, поэтому жил с бабушкой в деревне, надеялся, что ты вернёшься, — он не может смотреть в глаза, опускает затылок на стену и прикрывает веки. Обида душит, но тёплые руки, которые скользят к ширинке и без сомнений щёлкают ею, раскрывая, заставляют его тут же открыть глаза и бросить полный непонимания взгляд на Антона, который, как оказывается, вновь стоит перед ним на коленях и стягивает с бёдер тугие, облепляющие как вторая кожа джинсы. Увидев взгляд Попова, Антон требует: «Продолжай» — и сам следует своему же приказу: продолжает выпутывать чужие ноги из одежды. — Моя мачеха, давно хотела, чтобы я переехал к ним, не знаю, как так сложилось, но она заботится обо мне больше, чем мой отец, у него просто меньше времени на меня, — Арсений прикрывает глаза, позволяя раздевать себя, — но этим летом, когда они вновь приехали к нам в отцовкий отпуск, она стала сетовать на парня, который её доводит до ранней седины в её тридцать три своими выходками, — он хмыкнул, приоткрыв глаза, и с удовольствием наблюдая замершего Антона у своих ног, не сдержавшись, он опустил руку на его мягкие, кучерявые пряди, зарываясь в них, пропуская сквозь пальцы, — а стоило ей назвать твоё имя, я понял, что это точно ты. Почувствовал, и на её уже почти и не имеющее надежды предложение переехать, согласился, но, к сожалению, это оказалось не так-то просто: переоформление опеки, школы, бумаг, и в итоге я только на той неделе смог официально появиться в твоей школе. Арсений любуется зеленоглазым мальчишкой, проводит свободной ладонью по щеке, с замиранием сердца наблюдая, как Антон прикрывает глаза и прижимается к ней, трётся. — А Серёжа… так случилось, что мы немного не поделили, хм, тебя? Он услышал, как я расспрашивал мою одноклассницу о тебе, а после школы подлетел, и… в общем, не задалась у нас дружба, — иронично хмыкает он, опускает взгляд и замирает, осознавая, что оглаживает пухлые мягкие губы сидящего у его ног Антона, не отрывающего от него своих зелёных изумрудов. Арсений даже ойкнуть не успевает, когда Антон вскакивает на ноги и, дёрнув за руку, утаскивает в комнату. Остановившись у кровати, толкает его в грудь, и не ожидающий этого парень успевает лишь сделать маленький шаг назад, но всё равно падает на спину. А видя, что Антон с диким восторгом в блестящих глазах лезет к нему по кровати, как хищник, загоняющий дичь, пытается отползи к стене. Шастун дёргает его за руку, заставляя остаться на месте. Он довольно скалится и садится сверху на бёдра Арсения, который распахивает глаза, глядя на опускающееся к его губам лицо. — Так всё-таки, Арсений, ты ждал меня? — довольно растягивает слова Антон. — Д-да, — не узнавая свой голос, отвечает он. — Замечательно, — мурлычет и, взяв чужую руку, ловит пальцы языком, приподнимая спину и принимая горизонтальное положение, ёрзает, прижимаясь промежностью, наблюдает. Арсений забывает вздохнуть, после того как открывает рот. — Я счастлив, что, наконец-то, нашёл тебя, но ты должен понимать, что со мной будет сложно. И я не всегда смогу быть с тобой тем, кем я бы хотел, — проведя кончиком языка по чужому запястью произносит Антон. — Понимаю, — сглотнув, шепчет в ответ Арсений. — Так же, ты понимаешь, что теперь я не потерплю рядом с тобой ни одну девушку? — продолжает допрос Шастун. — Девушку? В смысле? То есть? А как …? — Арсений забывает, как говорить, когда Антон влажными губами прихватывает его палец, а внутри горячим языком ведёт по нему. Вторую руку опуская на пояс, сжимая его в пальцах, а сам разводит колени шире прижимаясь сильнее, потираясь о и так стоящий, но прижатый к телу член в белье под собой. — Я понял, — выдыхает Арсений, когда вновь может дышать. — Ну, и чудно, —Антон отпускает его пальцы изо рта. Они оба понимают, что это лишь Антонова бравада, ведь если Арсений бросит его — он умрёт. Но такова натура: сказать это по-другому он пока что не может. Благо, Попов это и сам прекрасно понимает. Антон склоняется к чужим губам, прихватывая их, лижет, несильно кусает, руками же упирается в кровать над головой Арсения. Парень под ним нерешительно кладёт ладони на его ягодицы, прижимая его к себе и сам же громко и надрывно стонет в чужие губы, заставляя Антона вжаться в себя. Шастун не замечает, как прикрывает глаза от удовольствия: он так устал управлять всем на свете, а рядом с Арсением хочется быть настоящим и позволить вести и управлять собой. Хотя бы в спальне с ним. Его радует, что Попов не пытается его отталкивать, не кричит о том, что они парни, и они не могут, ни о том, что это не то, ради чего он искал его. Если тот только заикнулся бы… Антон, не ручаясь за себя, взял бы силой, не смог бы сдержатся, а сейчас вручает себя в единственные руки, к которым всегда ластился, только они знали его, знали настоящим, и только им от него ничего не нужно, кроме него, таким, какой он есть. Ни больше ни меньше. Осмелев, Арсений опускает одну руку на чужую поясницу, не позволяя Антону встать или поменять позу, давит, а второй хватает за кудрявые пряди, притягивая голову к своему лицу. Ловит губами чужие и мнёт их, довольно смотрит на реакцию. Антон мычит, дышит тяжело, его грудь тяжело и быстро поднимается, а по коже под чужими пальцами бегают мурашки. — Разденешься? — шепчет Арсений в его губы. Шастун замирает, смотрит в голубые немигающие глаза и кивает. Щёлкает молнией, приподнимается и стягивает со своих ног свободные джинсы, которые держались на бёдрах за счёт туго застёгнутого ремня, который он стянул непонятно в какой момент. — И их, — Попов пальцем подцепляет оставшееся на них бельё. Антон хмыкает, довольный, — не ожидал он такой прыти от этого парня, но ничего, он ещё успеет всё о нём узнать. Сдёрнув своё и чужое белье, оставляя их абсолютно нагими, Антон задумчиво проводит ладонью по тазобедренной косточке, по бедру и, минуя член, ведёт дорожку через второе бедро обратно к паху, но так и не касается напряжённого органа, сидя на чужих коленях. Закусывает губу. Ему в голову приходит мысль, и порывистым движением он лезет в тумбочку возле кровати, вытягивает оттуда небольшой тюбик с прозрачным и плотным наполнением и возвращается на чужие бёдра. — Что это? — хмурит брови Арсений. — Смазка. — Смазка? Ты занимался сексом с парнем?! — голос Попова звучит обиженно, на что Антон растягивает губы в усмешке. — Нет, и до тебя я бы и не подумал, что хоть когда-нибудь захочу этого, — нежно касается его щеки, наблюдая, как брови Арсения расправляются, а на губах появляется улыбка. — Я люблю мастурбировать со смазкой, мягче, знаешь ли, и приятнее, но в последний раз как в воду глядел, случайно взял анальный лубрикант, заметил сразу, что продавщица дала не тот тюбик, но было любопытно ощутить разницу, и я не стал их менять, — договаривая фразу, Шастун ловит чужие руки и вкладывает в них тюбик, — вот теперь и узнаем, использовав по назначению. Арсений кусает губу и не понимает, как ему быть дальше. Нет, в теории он может догадаться, но всё равно, как-то… страшно навредить настолько доверяющему ему парню, ведь достаточно увидеть Антона, чтобы понять, что тот привык сам всем управлять, сам диктовать условия, и эти сутки если и пробегала в голове безумная мысль о какой-то порочной близости, которая по всей видимости нужна была обоим, то только в варианте именно его подчинения. А тут что? Антон так уверенно всучил ему этот лубрикант, что теперь что? Это намёк? Он хочет, чтобы Арсений взял его? Но… Шастун, будто читая все вопросы, бегающие в голове, касается губами шеи, ведёт языком влажную дорожку до скулы и шепчет, заставляя мурашки пробежать по коже, когда его дыхание касается влажной от слюны кожи. — Арсений, давай, сделай это со мной. Арсений тяжело выдыхает, кусает губу и, наконец-то, отвинчивает у тюбика пробку, выдавливает на пальцы и, откинув в сторону, сглатывает, всё ещё не решаясь. Антон сгибается, чтобы головой лечь на его грудь, а руками разводит свои ягодицы, доверчиво подставляясь. Попов обильно смазывает сжимающийся под его пальцами сфинктер. — Я… — Давай! — требует Антон, закусив губу, и чувствует, как палец проникает внутрь. Антон шипит, выгибает спину, но выдернуть из себя палец не позволяет, перехватывает чужую ладонь, увереннее направляя её. — Отпусти, я хочу сам, — просит Арсений, не давая управлять своей рукой, — ну, а что? — продолжает, поймав задумчивый взгляд зелёных очей Антона, приподнявшего с его груди голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты же сказал, чтобы это сделал я, так лежи теперь и подчиняйся мне. Арсений довольный расплывается в ехидной улыбке, наблюдая, как Шастун поджимает губы, но покорно опускает щёку на его грудь, отпускает чужое запястье и вцепляется рукой в его плечо. Свободную руку, Попов кладёт на его член, лаская пальцем головку, а пальцем руки, ласкающей внутри, проводит по начавшему поддаваться растяжке сфинктеру и осторожно проскальзывает внутрь, присовокупляя к первому. Антон не дышит, кусает губу и задушено стонет, чувствуя, как Арсений вталкивает смазанные пальцы глубже, сделав несколько поступательных движений. Стоит пальцам войти до костяшек, он чуть подсгибает их и оглаживает невероятно гладкие стенки. Антон никогда ранее такого не чувствовал: было приятно, но ощущения пугали, заводили, и вместе с тем ощущалось тупое, тянущее чувство из-за непривычного распирания. Арсений чуть сильнее надавливает на член, и Шастун выгибает спину, неосознанно, подаваясь бёдрами назад к пальцам из-за чего яркий контраст, ударяющий его по нервам нарастающим возбуждением, поражает его. Улыбнувшись, Попов отпускает его член из пальцев, и перехватывает за ягодицу, силясь открыть больше пространства для удобства своих действий. Антон всегда думал, что россказни про объединение с человеком, которого ты любишь всей душой, — лишь пустые звуки. Но вот он, Арсений, заглядывающий в его глаза с бесконечной заботой, пальцами медленно ласкающий внутри. Поймав эмоции Антона, оглаживает и третьим пальцем несколько расслабившийся сфинктер, проскальзывает им внутрь и пытается растянуть пальцы внутри в ровную линию, но узость не позволяет этого сделать, диктуя свои законы. Арсений крутит ладонью и нащупывает простату. Шастуна не дёргает вопреки ожиданиям и каким-то непонятным мыслям об этом моменте, но то, что это безумно приятно — когда его пальцы оглаживают изнутри — факт. Арсений вставляет четвёртый палец, заходя чуть глубже второй фаланги, и вот это уже неприятно — Арсений ловит эмоцию с лица Антона, и отпустив ягодицу, находит пальцами член, берёт в руку, проведя по головке собирает с неё большим пальцем капельку предэякулята и медленно, в такт движений внутри, оглаживает половой орган. Шастун выпрямившись и закинув голову, вцепляется пальцами в бока Арсения под собой и, облизывая губы, стонет. — Антон?.. — зовёт Арсений. Парень опускает глаза, но находит его не сразу, — можно я? Шастун щурит глаза пытаясь понять, что же от него хотят, наблюдая, как Арсений кусает губы, не отводя от него глаз, и сильней вталкивает в него пальцы. У него явно сильно затекло запястье — Шастун чувствует, как он дёргает рукой, когда по ней проходит судорога. И Антон кивает, смутно понимая, на что даёт согласие. Арсений аккуратно вытягивает свои пальцы из него и садится, тянет его голову на себя и впивается в губы, тут же отпускает, спихнув длинное тело с себя, сам наваливается сверху и подминает Антона под себя. Шастун лишь шумно дышит. Оказавшись сверху, Арсений садится на покрывале у разведённых ног и, поискав, вытаскивает из его складок лубрикант, смазывает свой член, пододвигается к парню, решительно кладёт ладони на его колени и смотрит в глаза, спрашивая дозволения. Антон на это шумно и натужно выдыхает, приподнимая и разводя бёдра в стороны. Арсений склоняет голову, наблюдая за каждым его вдохом. Он сглатывает, подтягивает чужие ноги к себе и пристраивается к покрасневшим и хорошо разогретым мышцам сфинктера, одной рукой направляет член внутрь, чувствуя, как головка преодолевает сопротивление, а второй ладонью давит на бедро, силясь зафиксировать Антона, чтобы не позволить ему внезапно дёрнуться в случае чего и не навредить себе. Арсений внимательно следит за погружением своего органа в приятно тугой, но достаточно растянутый сфинктер, который сантиметр за сантиметром принимает в себя его толстый немаленький член. Антон прикрывает глаза рукой, чувствуя эту медлительность, с которой тот преодолевает сопротивление его мышц и скользит внутрь. Он разгрызает изнутри щёки, кусает губы, но не от боли: она терпимая, тянущая, но не столь тяготящая его, как он ожидал, — а скорее от ожиданий, от своего состояния, от нетерпения. Ему бы очень хотелось, чтобы Арсений его не жалел, рванулся вперёд и втрахал в постель, сразу, без остановки, резко, быстро, глубоко и очень горячо. Странное чувство наполнения непривычно и пугает Антона. Оно не имеет ничего общего с пальцами: глубже, больше, горячее и выбивает из него последние мысли. Сил и дальше сносить аккуратные и заботливо медленные толчки Арсения, попросту нет. — Пожа-алуйста, — дыхания на столь длинные слова не хватает, — Арсений, пожалуйста, хватит щадить меня, я не хрустальный… пожалуйста. Арсений вскидывает на него глаза: Антон красный, взгляд покрыт поволокой, губы дрожат, язык то и дело смачивает их, пресс его напрягается при каждом вдохе, а член дёргается и по стволу скатывается полупрозрачная капелька. Бёдрами он пытается податься вперёд, но Арсений впивает в прижатую к груди ляжку пальцы, заставляя слушаться. — Так? — рычит он, с силой вталкивая член до яиц, вырывая из Антона хриплое «да-а». — Или так? — он выходит, но входит ещё резче. Ответ не нужен, откинутой головы достаточно чтобы понять, что он всё делает правильно. Арсений поудобнее перехватывает чужие бёдра, беря на них опору, и двигается на пределе своих возможностей, с каждым толчком вдавливая антонову спину в кровать. Стоны переходят в крики и Арсению кажется, что Шастун сорвёт голос. Освободив одну руку и перенеся вес на колени, он подхватывает его под шею и тянет на себя, ловя своими губами чужие, но при столь резких и порывистых толчках, целоваться не выходит, поэтому вполне удовлетворяет чувствовать на своих губах такие тёплые, родные и навсегда его губы. — Антон, это я не потерплю рядом с тобой никого! Ты — мой! Ты это понял? — прорычал Арсений, чувствуя, как головокружительно подступает оргазм, сжимая всё внутри. — Я не… — начинает Антон, но губы не слушаются, язык не ворочается. Но Арсению плевать, он вталкивает член глубже и рычит. Прикрывает глаза, когда с его члена внутрь срываются горячие капли. Ему нужно всего несколько секунд, чтобы вернуться к разговору. Глаза его недобро блестят, требуя ответа, определённого ответа, единственного, который устроит его. Он хватает Антона за кудрявые волосы, сжимая их в кулак и смотрит в растерянные зелёные глаза злым взглядом. — Ты меня понял? — рычит в припухшие губы Арсений. О, да, видимо Антон просто ещё не понял, кто из кого будет верёвки вить, но ведь при других обстоятельствах, как он смог бы расслабиться рядом со «слабым» Арсением? Попов не щадит его, ещё пару раз толкается, шипит, от чересчур чувствительной головки, но доводит Антона до края. И выкрикнув «да», Шастун кончает, навечно счастливый в чужих властных руках, а удовлетворённый ответом Арсений, снисходительно гладит его большим пальцем по щеке. «Осталось лишь подстроить под себя остальных», — самодовольно думает Попов, удовлетворённый результатами своих поисков. Эти тринадцать лет стоили того, чтобы найти Антона и больше никогда не отпускать.