Черный пес Петербург — птичий ужас прохожих, втиснутых в окна ночных фонарей.
На Волковском воют волки, похоже, завтра там будет еще веселей!
–
Когда Ари понял, что её нет в этом мире – хотелось выть, надсадно, сдирая связки выть; и все его приготовления, все его долгие десятилетия без, его столетие почти без; срок прошёл, алтарь омыт кровью, жизнь за жизнь, никто, никто не посмеет – он господин, он властитель, он, если угодно, тиран! – а её нет, нет, нет в этом мире, она не возрождена, сотворённая им из ночных видений, из собственной крови, из собственной плоти, живая, с её бившимся под его сжавшимися в трансе древней мольбы
молитвы пальцами сердцем.
Кати нет в этом мире. Обострённое чутье твердит, упрямо –
жива! Кати нет в этом мире.
В тот мир, откуда она пришла когда-то тогда, давно, до их знакомства, до их встречи, до их друг другу первых слов, до первого узнавания, до неумелых и неуместных серенад под её окнами – дурак, отвесные стены – излишне порывистого, упавшего в любовь, как падают в омут, Нар-рэ (боги, смешно, как же смешно, как Катя наверняка только по фамилии его и звала, как все, большинство из них, там, звали друг друга званиями и титулами вместо имён, позволенных только… но они были друзьями, и всё же, он тоже звал именно так), в тот мир, откуда пришла его маленькая Катя,
его Катя, он шагает без колебания, оставляя владения, власть и могущество взамен неизвестности, ведомый чутьём и только чутьём. Неизвестное, странное дело, будоражит и манит, как манило бы прежде, будь Катя –
но Кати нет, нет, нет в этом мире.
Новый мир взрывается яркими красками и мгновенно потухает. Переход не съедает его сил. Ари смешно, как просто перейти черту, когда знаешь, что это не более, чем – ещё одна – нелепая условность, навешенная кем-то когда-то. Тусклое солнце, подёрнутое рябью небо. Он не направится, разумеется, в местную канцелярию засвидетельствовать визит – смешно, о, боги, как же смешно – иномирного властителя, смешно и глупо, и неуместно, и –
и она здесь. Маленькая Катя. Знание толчком ветра в грудь, раскалённым пламенем, жаром, знание колется льдинками её глаз, знание ведёт, влечёт, он не знает, куда, как, он идёт, он только слепо идёт, как не успевший расправить крылья дракон ковыляет, не освободившись ещё от вязкой слизи яичного питательного белка, набирая силу в секунды, идёт, срывается на бег –
он врезается во что-то с размаху, что-то мерзкое, тяжёлое, придавливающее. Кто-то кричит. Резко скрежещет металл, шипит разъярённо непривычное, на гравий похожее, шершавое покрытие. Собственная кровь не тревожит, не более, чем проносящийся остов железной конструкции. Мир переворачивается несколько раз. Он улыбается и вскакивает на ноги, и преграда, глупая махина, посмевшая преградить ему путь, отлетает. Его ведёт, лишь на миг, и он вспоминает, что отдал силы на то, чтобы
вернуть, что этот мир враждебен и чужд, но как может быть чужим тот мир, где есть его Катя?
–
Ей пятнадцать, и она понятия не имеет, кто он. Ей пятнадцать, и она не влюбится в него надолго и всерьёз. Ей всего-лишь-пятнадцать, и у неё будет всё, о чём она могла бы мечтать.
(Он смеётся, когда его всё-таки отслеживают, находят, смеётся, потому что теперь ему есть, что терять, потому что вурдалачий вой становится приманкой. Потому что его
девочка Катя – есть и будет, а больше не будет ничего, ничего и никого, кто бы обидел её)
Ей пятнадцать, и она не знает о нём.
(И пусть не знает)
Её пятнадцать, и она учится жить. Ей пятнадцать, и она получает в подарок массивный – в руках он становится невесомым – браслет с ровным почерком выведенными чернилами на тиснёной бумаге инструкциями. Ей пятнадцать, и она раздражена и заинтригована новой
игрушкой.
(Её магический запас никогда не иссякает)
Ей пятнадцать. Подарки присылаются аккуратно и внезапно. Ей пятнадцать. Чёрное платье, искрящееся опасной и обволакивающей, ластящейся, словно зверь, чужеродной магией, под пальцами кажущейся родной и знакомой, струится, из зеркала смотрит
маленькая смерть Филатова. Ей пятнадцать.
Ей исполнится шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.
–
Этот зверь… никогда никуда не спешит… Эта ночь… никого ни к кому не зовет…
К его ногам ластится сумрак петербургских подворотен. К её ногам ластится он сам.
