Субоксон

Эта школа была полным дерьмом. Парни, у которых скоро ебало взорвётся от гордости за то, какие они крутые спортсмены, девушки, в голове которых нет ни грамма мозгов, учителя, застрявшие в своих скучных жизнях до той степени, что не замечают учеников… Эта школа была полным дерьмом. До тех пор, пока там не появился Анук. Анук, чьи чёртовы родители настолько гордятся чёрными, что подобрали имя под стать. И Дилана это не волновало, нет. Его это абсолютно не волновало. Сидеть с ним на ступеньках тёплым днём, покуривая травку и смеясь — вот что его волновало. Вот что сидело в его сердце, вот что заставляло проживать очередное утро. Эта дерьмовая школа была бы полным дерьмом, если бы не Анук. — Мама опять тащит меня в церковь, — сказал тот, совсем не закашлявшись, хотя скурил за один затяг большую часть косяка. Дилан заметил, что чёрные не кашляют от травки. — Да зачем? — спросил он меланхолично и закашлялся. Друг глянул на него снисходительно. — Ну как зачем. Гордиться тем, кто мы есть, и приобщаться к культуре, — он махнул рукой, здороваясь с кем-то вдалеке. — Говорит, целыми днями травку курю и ничего не делаю. — Так в этом и есть жизнь, брат, — Дилан усмехнулся, лёгким жестом положил ему руку на плечо. Они часто опаздывали. Не хотелось слезать с этих ступенек и идти в тупую школу. Впрочем, Анук её тупой не считал. У него были друзья и место в спортивной команде, хорошие оценки и уважение преподавателей. Он любил школу. А у Дилана не было ничего из этого, поэтому «дерьмовая» было его любимым словом в разговорах про школу. Когда они расходились, привычно пожав друг другу руки, Дилан думал о том, что на следующем перерыве опять вернётся сюда, и эта мысль заставляла его почувствовать себя лучше. Но ничего не длится вечно — и этого Дилан пока не знал. Воздух приятно одувал тело, унося за собой дым. Дилан выдохнул, сдержавшись от кашля, и почувствовал, как тело расслабляется, будто после хорошего массажа, а мысли куда-то улетучиваются. Может, в небо, вместе с дымом. — Учителя заебли, — вздохнул он, и Анук перевёл на него взгляд. — Перестрелял бы. Анук спешно отвёл взгляд. Если бы Дилан посмотрел на него, он бы заметил смятение и непонимание, но он смотрел в небо, наблюдая за пролетающими облаками и парами дыма, уносящимися вверх. Он продолжил: — Всех тварей бы убил, — выдохнул он. Перед глазами стояла преподавательница с насмешливым взглядом. Губы её двигались, но Дилан не слышал слов, однако он знал, что она говорит: «Опять не нашёл пары?». Да, блять, не нашёл. В этом месте можно найти только пару идиотов. Уши Дилана уловили мягкий тембр: — Ты слишком напрягаешься, — Анук говорил мягко, с вниманием. — Не думай о них. — Не думай, — буркнул Дилан. — О ком тогда думать?.. Он резко отвёл взгляд, оборвав фразу, и его щёки слегка покраснели. — Обо мне, — улыбнулся Анук, говоря то, что и так было в мыслях Дилана. Если бы Дилан не боялся смотреть на него, он бы заметил, что с каждой встречей у того всё больше непонимания во взгляде, а жесты — всё более резкие, дискомфортные. Если бы Дилан смотрел, он бы заметил, как кадр за кадром их дружба рассасывается в воздухе, прямо как дым. Если бы он смотрел, он бы знал, что он пугает. Однако он не смотрел. И потому, когда солнце мягко ласкало кожу, а до начала уроков оставалось всего пять минут, он не понимал, почему сидит на этих ступеньках один. Жутко хотелось травки и перебрасывания бессмысленными репликами. Жутко хотелось долгожданного покоя в мыслях. Спустя несколько минут он встал, отряхнувшись, и сжал губы. Это нервировало. — Да чё ты с ним мешаешься? — услышал Дилан следующим утром, замирая на месте, так и не дойдя до ступенек. В ответ раздалось несколько поддерживающих голосов. Чёрные всегда были громкими — подметил Дилан. «Невыносимо громкими», — дополнил он, чувствуя, как голова раскалывается, а дыхания больше не хватает. — Он же ненормальный, — сказал кто-то из толпы. Дилан не видел их, но услышал звук, будто кто-то хлопает по плечу. Дилан сжал кулаки. — Больше не буду, — раздался так знакомый ему голос. И правда, больше не будет. С тех пор Дилан больше не появлялся на ступеньках. Ему хватило увидеть издали, как Анук сидит там со своими новыми чернокожими друзьями. А ему там было не место. Дилан стал ненавидеть чернокожих. Поэтому дурь он брал только у белых. — Субоксон, — привычно протянул он, протягивая руку. Лишних слов не требовалось. Парень, оглядевшись по сторонам, ударил его по руке, оставляя в ней зиплок с белыми таблетками. Дилан передал деньги, кивая. Он подумал о том, что чёрные потребовали бы деньги вначале, а то и наебали бы на бабки. Они умеют наебывать. Дилан положил белую таблетку под язык и закрыл глаза, протирая лицо руками. «Действуй, действуй», — крутилось у него в голове. Слишком много мыслей, они кидаются одна на другую, заставляя голову превращаться в поле боя. Дерьмовое поле дерьмового боя. Только когда мысли отступили — почти так, как после травки, только сильнее, будто по голове дали чем-то тяжёлым — Дилан сделал шаг. Посиделки с травой на ступеньках заменили утренние таблетки под язык, а Анука заменила ненависть. В комнате было темно. Дилан не любил включать свет, потому что становилось слишком много всего, и это давило. Ему хватало света с улицы — он светил настолько, чтобы можно было различить силуэты предметов в комнате, но не больше. Он лежал на кровати. В изящных пальцах покоился косяк, в полузакрытых глазах — мутный туман, а под языком — белая таблетка. Этого хватало, чтобы чувствовать себя нормально. Дилан не думал о том, что он перебарщивает. Он готов был переборщить хоть в тридцать раз сильнее, лишь бы мысли не летали, кусаясь, лишь бы голова не была доверху забита дерьмом. Он поднялся, упираясь руками в кровать, и выкинул зажжённый косяк в окно. На столе лежал ещё один зиплок, и в темноте комнаты не было видно, насколько он красочный. Его наполняли красные, жёлтые и синие таблетки. Экстази — новое блюдо, поданное на десерт. Дилан положил таблетку на язык и запил её найденной у кровати бутылкой минералки. Он упал на кровать, раскидывая руки. Взгляд полузакрытых мутных глаз был направлен в потолок. Он не знал, сколько лежал так, наслаждаясь полной пустотой во всём. Он мог сказать так: до тех пор, пока телом не овладели чувства. Эта неожиданная волна эйфории была противоестественной. Дилан давно забыл, что значит ощущать сильные чувства, и он успел сто раз передумать насчёт экстази, пока волны одна за другой накрывали его тело и душу. «Чёртовы таблетки», — подумал он, сжимая челюсть и закрывая глаза. Легче не стало: внутри плясали танцы, разрывались яркие цветные сферы, и всё тело заполняло ощущение прекрасного. Это было ужасно. Дилан хотел не чувствовать ничего. И особенно — ничего не вспоминать. Никого. Он закинул под язык ещё две белых таблетки, надеясь, что они перебьют эффект. К ярким таблеткам он больше не прикасался. Это могло стать концом его экспериментов, но нет. Дилану хотелось больше. Следующим в списке был лизергин. Дилан включил лампу на столе, рассматривая яркую марку с Бобом Марли. Он хмыкнул и разорвал её на мелкие кусочки. И положил один из них под язык. «Я съел негра», — подумал он, усмехаясь. В нём было слишком много наркотиков, чтобы такая мысль не вызвала смех. Он крутил в руках кусочки марки, ожидая чего-то, что точно должно было наступить. Когда вместо марок он увидел в своих руках яркие фракталы, как и, впрочем, везде вокруг, он встал, оттолкнувшись от стола, и развалился на кровати. Комната пришла в движение, стала живой, и он протянул руку к стене. Контуры руки двигались, менялись, становились то синими, то красными, и Дилан тихо рассмеялся. Этот мир был красивым. Он почувствовал долгожданное умиротворение. Он не испытывал его с тех самых пор, как… Чёрт. Весь мир сжался до одного воспоминания. Воспоминания о лестнице, солнечном дне и… Фракталы закрутились быстрее, и у Дилана закружилась голова. Он закрыл глаза, чтобы мир хоть немного замедлился, но и с закрытыми глазами всё пространство кружило так, что его чуть не вырвало. Он порадовался, что блеванул только воздухом. Умиротворение улетучилось, как будто его и не было. Только сейчас Дилан заметил, насколько в комнате темно. Даже лампа на столе никак не помогает разогнать черноту. Стены сужались, и дышать становилось всё тяжелее. В темноте вокруг то и дело мелькало движение. Взгляд Дилана метался то в один угол, то в другой, но он не поспевал за движениями чего-то, сидящего в его комнате. В темноте точно кто-то был. Дилан всматривался. Его руки задрожали, по всему телу прошёл холодный пот. Казалось, что он находится где-то, где холодно настолько, что тело сковывает. Он боялся двинуться. Можно было бы добежать до выключателя, включить свет, но ему было откровенно страшно даже пошевелиться. А оно всё двигалось, переходя из одного угла комнаты в другой. Он замер в оцепенении, так и оставшись в неловкой позе полувставания, продолжая опираться на локти. Из темноты показалось знакомое ему лицо. На том лице растянулась улыбка. Дилан, мало что понимающий, хотел улыбнуться в ответ, потому что слишком давно не видел на этом лице улыбки. Но к нему вовремя пришло осознание, что эта улыбка не была дружелюбной. Это был оскал. Из-за тьмы комнаты он видел только глаза и широкую улыбку с зубами. Рот открылся на полную, демонстрируя белые зубы, и засмеялся визгливым, неуместным смехом, заполняющим все уши. Дилан закрыл уши руками, но смех не стал тише, продолжая звучать в его голове. Всё тело дрожало, замерев, но он заставил себя двинуться, схватить подушку и бросить в угол. Смех прекратился. Со всех углов комнаты Дилан видел глаза, глаза, глаза. Несколько пар глаз смотрели на него в полной тишине. Он сдержал крик, лишь проскулив что-то невнятное, и пожалел, что зиплок с белыми таблетками остался на тумбочке у кровати. Тянуться к нему было страшно. — Он ненормальный… — отдавалось в его голове. — Больше не буду… — говорил знакомый голос. Дилан кинул ещё одну подушку. — Чёртовы нигеры! — закричал он. — Свалите! Раздался смех ещё сильнее и выше, чем до этого, и Дилан перестал дышать. Он кинулся к началу кровати, прижимаясь к нему, и кинул ещё одну подушку. — Прекрати! — крикнул он во весь голос, но из-за смеха, охватившего толпу перед ним, он не слышал себя. — Хватит! И шум умолк, как будто никого и не было. Раздался стук в дверь, и Дилан вздрогнул. Мачеха вошла без стука. — Что случилось? — устало спросила она. В глазах не было и следа паники. Она привыкла. — Ничего, — привычно бросил Дилан. — Закрой дверь. Раздался вздох, и дверь была закрыта. С тех пор Дилан прекратил свои эксперименты. И послал нахер школу. Она не приносит в жизнь ничего кроме дерьма. Все дни он проводил в своей комнате. Постоянными спутниками были интернет, трава и субоксон. ебаныениггерыебаныениггерыебаныениггерыебаныениггеры Оно крутилось в голове раз за разом. Темнота, что была ему привычна, теперь пугала. В ней сидели глаза и звучал жуткий высокий смех. Он узнал о том, что его ненависть не беспочвенна. Чёртовы ниггеры убивают белых, и их не наказывают. Они делают это, переводя внимание общества на то, что их должно быть жалко. Пока все негодуют по поводу Трейвора Мартина, чёртовы ниггеры убивают белых. И ничего. Ничего, чёрт возьми. Он узнал о Северно-Западном фронте, The Daily Stormer, Совете Консервативных Граждан. Он узнал, что чёртовы ниггеры хотят захватить мир. И нет, чёрт возьми, им этого не удастся. Ебаные ниггеры не сломают его жизнь ещё раз. Он переселился к одному из парней, с кем вёл переписку. Находиться в одиночестве, в полной тишине, когда за тобой вечно следит кто-то из темноты, стало невыносимо. Ему не нравился этот парень. Ему в принципе никто не нравился. Но это было вынужденной мерой. По крайней мере, тот понимал его в ненависти. Этого хватало для появления хоть какой-то крупицы уважения. Они курили вместе и спали рядом, на одном диване, но это было не то. Впрочем, Дилан не хотел вспоминать время, когда было «то». Он хотел выжечь те времена в своей памяти, чтобы забыть о них навсегда. Забыть чёртовы глаза, чёртов смех и похлопывание по плечам. Запах травы отсылал его к тому времени, и ненависти становилось всё больше. Её стало настолько много, что она переполняла, и Дилан принимал куда больше субоксона, куда больше травы, чтобы хоть немного её заглушить. Жить с кем-то так близко оказалось дерьмово. Единственное, что скрашивало будни, кроме наркоты и сна, это разговоры. Парень по теоретической части знал куда больше, чем Дилан, и он познакомил его с крайне интересными источниками. Дилан осознал, что превосходство белой расы — не просто слова. Это реальность. Ниггеры должны целовать им ноги за то, что были хотя бы их рабами. Дилану захотелось сказать что-то и от себя. Вечера он проводил в наполнении собственного сайта: добавил туда пару фото, сделанных в доме сожителя (интересными фото делало то, что у него нашлось немного подходящей атрибутики), добавил ссылки на статьи и издания, которые поддерживал, и сел писать свой манифест. Каждое слово в нём заставляло ненависть бурлить в крови с удвоенной силой. Словами он бил по крышке гроба, всё сильнее и сильнее загоняя себя в эту пропасть. Он уже не мыслил жизни без этой ненависти. Он считал, что стоит переходить к действиям. Кто, если не он? Дилан сидел на кладбище рабов, прямо на могиле кого-то неизвестного — имя уже давно стёрлось, если и было написано. Дилану показалось это приятным, и он усмехнулся. Темнело, становилось холоднее. Флаг Америки, этой тупой страны, развевался на ветру, и Дилан притянул его к себе покрепче, чтобы тот не улетел. Он ещё нужен. Дилан встал, споткнувшись, и поставил фотоаппарат на другую могилу, прямо напротив этой. Включил запись видео и вернулся назад. В кадре мелькнули тяжёлые ботинки с белыми шнурками, подвёрнутые джинсы, а после появился сам парень. Его волосы метались на ветру и лезли в глаза. Он улыбнулся в камеру, поджигая флаг. Ёбаная Америка, что хоронит сама себя. К чёрту её. Начался дождь. Мелкие капли падали на могилу, заполняя её темными кружками. Джинсовая куртка Дилана намокала, и он поправил волосы, чтобы не мешали обзору. «Плевать», — подумал он. На записи есть всё, что нужно. И это отлично украсит сайт. Он встал, опираясь о плиту, выкинул флаг и прошёл мимо, растоптав его. — С днём рождения, Дилан, — Эмбер натянуто улыбнулась. В её улыбке чувствовалась печаль и неловкость. Смотря в её глаза, было понятно: она жалеет, что всё так сложилось. — Мгм, — кивнул Дилан. — Спасибо. Он развернулся, готовясь уйти, и не удостоил сестру даже взгляда. Скользнул по ней мимолётно, так, будто она совсем не имеет значения. — Подарок… — тихо сказала она. — Держи. Дилан протянул руку, и она бережно передала ему стопку купюр. Дилан подумал о том, что она совсем не заморачивалась. — Спасибо, — бросил он и, кинув неприязненный взгляд, ушёл. Эти деньги точно ему понадобятся. — Глок, 45 калибр, — Дилан нервно улыбнулся продавцу. Последние годы его взгляд всегда был напряжённым, метаясь от одной точки к другой будто в сумасшествии, а улыбка — кривой, неестественной. Конечно, до тех пор, пока он не примет очередную таблетку. Когда продавец протянул ему оружие, Дилан развернулся и покинул магазин. Нервная, напряжённая улыбка превратилась в оскал. Тёмно-коричневые острые шипы выделялись на фоне синего неба, уходя в небеса. Эта церквушка давно привлекла его внимание. Она слишком красива для того, чтобы быть наполненной неграми. Дилан застыл у здания, сильнее сжал пистолет, спрятанный за длинной тканью пальто, и устремил взор к небу. В голове не было ни единой мысли, только готовность. Он не думал о том, что, может, видит это небо в последний раз. Главным было то, что те церковные уроды точно видят его в последний. Он открыл дверь шумно. Она ударилась о другую сторону, издав громкий хлопок, и Дилан сделал шаг, отдающийся эхом в замершем помещении. Несколько чернокожих обернулись на него. Он поймал взгляд женщины, непонимающий, растерянный и такой, господи, тупой. Она будет первой. Раздался выстрел. Впервые за несколько лет улыбка Дилана была настоящей. Пространство тонуло в криках. Негры падали на пол, пытаясь спрятаться, и только пастор стоял на своём месте, держа в руках книгу. Кажется, его сбивчивые слова, тонущие в общем шуме, были попыткой вразумить юношу. Дилан выстрелил ещё раз. Стена церкви, покрытая изображением каких-то тупых святых, окрасилась кровью. И это был чудесный красный цвет. Цвет возмездия. Цвет победы. Он убьёт каждого. Не пожалеет даже детей. Дилан подошёл ближе, обходя сидячие места. Всего пару минут назад тут всё было так чинно и величественно, а теперь они глотают слёзы, осознавая, что это — их последний вдох. И всё благодаря ему. Дилан сдержал смех, дав вырваться только еле слышному презрительному смешку. Грубые ботинки не стали обходить лужу крови, наступая прямо в ошмётки чьих-то мозгов. Он раздавил их, впечатывая в пол. Она будет следующей. Дилан позволил себе рассмеяться только тогда, когда сел в машину. Привычным движением он схватил руль, тут же его выкручивая. Стоило убраться отсюда побыстрее. Хорошо, что он не оставил свидетелей. Пейзажем, сопровождающим его триумф, был сухой лес с мёртвыми деревьями, дорога с плохим асфальтом и обочина, полная песка. В небе грянул гром, и Дилан положил таблетку под язык. Он остановился. Мимо не проезжали машины, не проходили любопытные люди, так и норовящие вперить в него свои тупые взгляды. Он был абсолютно спокоен. Поджёг косяк, отвлекаясь от окружения, и только тогда открыл окно. Сделал первую затяжку, вдыхая полной грудью, и рассмеялся. Дилан обратил внимание на кровавый след на руке и слизал кровь. Перестать смеяться не получилось. Если бы он мог, он бы купался в их крови каждый день. Дилан посмотрел в зеркало, протёр лицо. Высунул руку из окна, чтобы словить побольше холодных капель дождя, и вытер лицо повторно. Волосы были слегка мокрыми, падая на лицо грязными прядями. То, что он сделал… Это… Раздался звук полицейской сирены. «Это великолепно», — закончил про себя Дилан, и машину охватил смех. Дилан выкинул косяк и резко нажал на газ. Мимо пролетали синие пейзажи, дождь бился в окна, тут же смываемый дворниками, и окно оставалось открытым. Дождь оттуда падал на лицо, касался кривой ухмылки и сосредоточенных глаз. Дилан зашёлся в сумасшедшем смехе и вдавил на газ.