Чёрные реки, белые птицы

Реки Бахрама никогда не бывали синими. Реки Бахрама были черны, потому как Майя не держала в руках иной кисти, кроме куска угля. Бывали реки Бахрама других цветов? В поредевших мангровых рощах скрывался первый дом — там она родилась. Был ли это большой и красивый дом или хлипкая лачуга — она не помнила. Помнила, что стоял на Ликами забытом берегу, где редкие волны пожрали светила, которые однажды ещё только родятся. Воды той реки отражали лишь тьму, что лежит меж звёзд. Может, потому она рисовала реки углём. Потому что Бахрам до сих пор вспоминался ей темным и шумным, полным пением цикад и сверчков, в ее памяти Бахрам всегда дышал надрывно и с хрипами. Джунгли шептали за него острыми листьями и вопили истошными и страшными голосами пестрых птиц, в момент, когда плоть их в клочья рвали ночные хищники. У Бахрама были тысячи озёр и целое море слез. Говорят, его породили предатели, а еще — Майя знала, ведь ей рассказала старая госпожа Заид, — морю слез отдали себя её мать и отец. Но из всех морей она видела лишь одно — бушующее в радиоактивных штормах море Намтар, которое несло ветер смерти далеко на юг. Над болотами и городами Бахрама возвышались башни Амеша. Массивные глянцевые исполины тонули в легендах и жутких слухах, и следили за течением бурной жизни внизу. С рождения Майя знала, что башни населяют призраки, злые духи, которые обязательно придут забрать всех непослушных детей. Была ночь, когда человек в стальной маске пришёл в её второй дом. Человек этот, как башни, сам был настоящим великаном — на целых две головы выше Майи, хотя она в свои десять уже сравнялась с госпожой Заид. Он тихо говорил с учителями и надзирателями, иногда о чем-то так же тихо шутил с самой госпожой Заид, а потом всех детей собрали, чтобы каждый ответил на его вопросы. — Как твое имя? — Ты умеешь читать? — Кем ты хочешь стать? — Что тебе нравится делать? — Кого из Ликов ты почитаешь? Вопросы простые и скучные. Иногда — редко, на памяти Майи всего пару раз, — в приют приезжали «родители», и правильные ответы на эти вопросы становились билетом в «семью». Было раз, её саму привели к таким людям, но Майя не знала правильных ответов, не умела читать, и совсем не хотела себе никаких «родителей», ведь одни у нее когда-то были. Зачем бы ей уезжать из дома к незнакомым людям, которые тоже ее однажды бросят? Здесь её настоящий дом. Здесь старая госпожа Заид — когда она совсем одряхлеет, кто-то же должен о ней позаботиться. Настал черед Майи предстать перед высоким человеком в стальной маске. Его усадили в кресло в кабинете госпожи Заид, угощали лучшим чаем и пахлавой, словно дорогого гостя, но он ни к чему не притронулся. Не успел он задать свой первый вопрос, Майя заявила: — Я молюсь три раза в день, помогаю убирать двор и топить печь. Я хорошо себя веду, так что ты меня не заберешь. А если ты не злой дух, то я тем более с тобой не пойду. Скрестив на груди руки, она насупилась и зло смотрела, как свет тусклых голубых ламп скользит по изломам его маски. — То есть, ты скорее уйдешь со злым духом, — вкрадчиво начал он, подавшись вперед, — нежели с человеком, который хочет дать тебе дом? — У меня есть дом. — Может, я хочу стать тебе отцом. — Мне отец не нужен. Человек наклонил голову: — А что тебе нужно? — А что ты можешь дать? — Майя едва сдержалась чтобы не хмыкнуть. Все же, перед ней сидел взрослый, пускай голос у него такой молодой. Госпожа Заид высечет за дерзость. — Её, — он сухо стукнул кончиком пальца по своей маске. — И немножко сверху. — Как это? Человек в маске показал на большую чёрную трещину под потолком, от которой расползлась зелёная плесень и расплылись по облупленной росписи коричневые круги от воды — что годовые кольца. — Пойдёшь со мной, и Амеша Спента возьмут на себя заботы о благе госпожи Заид и её воспитанников. — Я не хочу в твой дом, и не хочу называть тебя отцом, но если то, что ты обещаешь, правда… — Правда. — Он поднялся и встал прямо перед Майей, вытянувшись по струнке. — И будь спокойна. Я не желаю стать тебе отцом и не собираюсь селить тебя в своем доме. — Тяжело опустил ладонь на ее белобрысую голову. — Мне кажется, все складывается не так уж и плохо, да? В ту же ночь человек в стальной маске забрал Майю в одну из пугающих высоких башен. Его звали Джабар Каюм, и тогда он сам еще не понимал, что подарит Майе и дом, и семью. У Джабара был ртутный меч с грубой рукоятью в виде силуэта Палача. День за днем она наблюдала, как резко и одновременно плавно Джабар выбрасывал руку в сторону, и жидкая ртуть, выплеснутая в воздух, в миг превращалась в длинную острую ленту лезвия. Ангра Майнью. Призрак. То, кем Джабар был, кем суждено стать Майе и другим его подопечным. Все они знали друг друга в лицо, и никто никогда не видел лица Джабара. Только стальную маску. Но ни один не сомневался, что Джабар в глубине души на самом деле такой же ребенок — не станет же взрослый так ревниво охранять игрушечные модельки кораблей и подворовывать у детей сладости. Фазиль Новицкий — лопоухий мальчишка года на четыре старше Майи, вечно таскал у Джабара из-под носа табулу, и все — лишь бы доказать остальным, что учитель за стеной кодов доступа скрывает не одни только ответы к контрольным. Словоохотливый Максум, которого эта самая словоохотливость вечно доводила до неприятностей, учил остальных тонкому искусству вранья. Молчаливый и угрюмый Кахир, черный, как уголь, которым Майя продолжала рисовать Бахрам на стене их барака, постоянно что-то мастерил, однажды едва не подорвался на очередном «вечном двигателе», слепленном из наворованных Фазилем оружейных модулей. Только выскочка Руфь раздражала и ставила палки в колеса их выходкам, во всем подражая Джабару. Важно расхаживала по тренировочному залу, заложив ладони за спину, и обо всех тайных шалостях тут же бежала докладывать учителю. Словно бы надзирать — её прямая обязанность. Майя терпеть её не могла и не понимала, зачем ябедничать, если Джабар все равно проучит и Руфь. — Это потому что она завидует, — сказал как-то Максум. — Потому что с ней дружить никто не хочет. — Стукач — плохой друг, — буркнула Майя, и все согласились. Могла ли она понимать в десять лет, что их приключения не раз грозили обернуться трагедией, если бы Руфь не страдала избытком совести? Майя и спустя годы не научилась лучше разбираться в человеческих замыслах и сердцах. Все свободное время они посвящали приключениям, изучая старую башню. Это только снаружи она выглядела грозной и неприступной обителью злых духов, но на самом деле была живой. В её коридорах не стихали шаги, в тренировочных залах проходили бои, в тюрьмах ждали своего часа заключенные, а с площадки на самой вершине открывался вид на море Намтар и раскинувшуюся по его побережью радиоактивную пустошь. В дождь башня пела. В каждом уголке, куда бы их славная команда не залезла, удавалось найти сокровище. Подвал с обвалившимся потолком подарил им стеклянный камень, который тускло светился, стоило его намочить. В стене котельной за чадящей печью они отыскали чью-то лопнувшую маску, исцарапанную буквами незнакомого языка. Крохотную пеструю змейку — под половицей пустующего барака. Время пролетало незаметно за изучением мира и его наук, и однажды, совершенно неожиданно, натолкнулось на первую стену. Удар оказался столь сильным, что всем пришлось остановиться и осознать его. Майе тогда было шестнадцать. — Задача простая, — складывая из яркого фантика лягушку, говорил Джабар, — на севере Старого города зачастили с доносами на некоего пророка, чернящего своими предречениями доброе имя Верховного Ликократа. Вот и подвернулась возможность проверить, хорошо ли я вас учил, детишки. Как любил говорить Джабар: «Пока Руфь в громкоговоритель не окрестила предателями всех жителей без разбору, а Майя не пришла громить двери голыми руками», Максум и Кахир разузнали, где найти пророка, а Фазиль вел запись переговоров. Дагараб — многолюдный город. Город кораблей. Старая часть забирается длинным щупальцем в самое его сердце, потому так важно, чтобы и там все было спокойно. Невероятные колонны длинных низкорослых домов уходили за горизонт. Заводы по обработке тяжелых металлов до дна испили все местные реки, не оставив жителям ни капли, сплевывали в сточный канал зловонную масляную слюну. В суровых мирах Садааля и Бахрама, порожденных эпохой падения Врат, самой сутью жизни была вечная борьба, и каждый сражался на своем поле боя. Время в тот день разбилось о стену и вырвало всех из учебников и правил. Руфь и Майя стояли на пороге крохотной комнатки, и Майе пришлось согнуться, чтобы войти. В центре замер крепкий юноша. На ноющем, плачущем стуле позади него скукожилась, спрятав голову в тусклое покрывало, старуха со взглядом мутным и неприятным, как скисшее молоко. На столе под клетью пальцев она прятала сахар, две священных лепешки и плошку с чистой водой из храма. — Амеша крадут у нас воду, — она пережевывала деснами слова. — Всеотец нас забыл… Майя решительно шагнула вперед, но парнишка заступил ей дорогу. — И воду, и еду украли. Смотри, — Руфь указала на позолоченное блюдце и хотела было взять, но мальчишка схватил ее за руку. — Я вас не боюсь. Я и девчонок поколочу, будь вы хоть из Синдиката, хоть из башни. Руфь отступила. Не успела она с неизменно важным видом зачитать приговор за кражу священных подношений, как мальчишка выхватил из-за пояса ржавую отвертку. — Сваливайте, или… С глухим стуком отвертка упала. Следом на локоть Майе, пикнув, как котенок, осел и он. Старуха, ничего не видя, смотрела в расходящиеся по воде круги. — Ну что, командир, — прислонившись к стене, Майя уже жевала одну из священных лепешек, — кого будем кидать в темницу? Полоумную бабку или воришку-кормильца? Или обоих? Но Руфь молчала. Руки вдруг задрожали, нос раскраснелся, и вот-вот, немного осталось, того гляди разрыдается. Стеной, на которую налетели время, смелость, уверенность и упрямство, стало прошлое. Майя не спрашивала у Руфь про слезы. Вопящей старухе воткнули в рот подсохшую священную лепешку, лишь бы заткнулась, вместе с посапывающим внуком усадили к гравирикше и отправили туда, где Призраки не станут их искать. — Куда именно? — Ты трепло, так что я тебе никогда не скажу. — Провожая их взглядом ответила Майя. — Но там много чистой воды. — Ты постоянно рисуешь воду. Это твой дом? — Кто знает… — Не боишься, что я донесу? — Ну так ты же не совсем конченая. Да ладно, я уже услышала, как ты хлюпаешь носом. Всем скажу, что для тебя не все потеряно. — Нет, — Руфь покачала головой. — Мы никому ничего не скажем. Иначе все зря. Они шли в сторону посадочной площадки по краю высохшего карьерного озера, пиная белые камешки. Впервые Майя обратила внимание, как сильно поменялась Руфь за эти годы. Не выросла. Она повзрослела, а в этот день, возможно, сильнее, чем во все предыдущие. Что-то затаенное пыталось вырваться из нее наружу, но Руфь упрямо жевала губы, замалчивая свой секрет. — Так себе боевое крещение прошло, да? — Майе не нравилась эта тишина. — Джабар узнает, не видать нам масок. — Не узнает. Скажем ему… Скажем, что все сделали. — И как же? Руфь подняла один из камней и, вложив Майе в ладонь, ответила: — По справедливости. — Зачем мне камень? — Ты рисуешь только черные реки. Попробуй дорисовать к ним белых птиц. Джабар узнал все. Пророк был безумен и стар, а его пособник воровал подношения из храмов. Они смущали народ преступными речами и действиями, а когда такое случается, Призракам должно лишь одно — установить справедливость там, где закон был нарушен. Без сомнений, теперь Джабар знал все. Через месяц они получили маски и наказ никогда и ни перед кем их не снимать. У Призрака нет лица, как и у того из Ликов, кому они служат. За десять лет до того, как из их жизни попытается исчезнуть Джабар, Руфь расскажет Майе, что едва не расплакалась перед сумасшедшей старухой, потому что видела похожую картину изнутри. Они встретились на вершине башни. Случайно. Руфь забиралась туда, чтобы едкие и скабрезные шутки Максума не мешали читать. Майя же всем говорила, что уходит размяться, а сама просто пряталась там от него же. И без его обширных знаний о женщинах она понимала, что будучи на голову выше учителя и шире многих ребят в плечах… В общем, это, конечно, мысли, недостойные Призрака. Думать нужно о безопасности жителей, а не о всяких там глупостях. За десять лет до того, как Майя примет командование и ответственность, оставшись одна, Руфь рассказала. На её картине тоже были трущобы. Была сумасшедшая женщина — мать, пристрастившаяся к аррашу. Был вор и защитник — её брат, добывавший еду и наркотик. И была она — Руфь, — спряталась в пыльном шкафу от Джабара, который пришел за их жизнями. — Это его слова, — тихо произнесла она, водя смуглыми пальцами в бархатной пыли. — Поступить по справедливости». Майя сидела напротив, задвинув маску на лоб. Стояла страшная жара, и небо затихло перед грозой. Воздух сладко пах небесной водой. — И ты хочешь отомстить? — Нет. — Руфь легко пожала плечами. — Сначала я его, конечно, ненавидела. Ну и я другой жизни не знала. Потом полюбила его, потому что Джабар лучше, чем они. — Но этих тебе стало жалко. — Я подумала, если б тогда у меня не было брата, то вором на картине стала бы я. Сжалился бы надо мной Джабар? Вряд ли. — Далеко над их головами прокатилось эхо грома. — Но в отличие от брата, у меня и у этого паренька осталась жизнь и появился шанс прожить эту жизнь достойно. Первые капли ударили в каменный пол. Майя надвинула маску на лицо и тяжело поднялась. Дождь обещал затянуться, а она так не любила его. — Я с тобой поделилась, Майя Заид. — Руфь сощурила голубые глаза, запрокинув голову. — А ты расскажешь мне свою грустную историю? — Зачем? — Я должна знать, с кем хочу подружиться. — Я не против дружбы, но у меня, — Майя протянула ей руку, чтобы помочь подняться, — нет никакой грустной истории. Идем пить чай. Простудишься. Чушь. За пять лет до покушения на амеша Брасида Майя поняла наконец, что не существует людей без даже самой маленькой грустной истории. Руфь провела за пять лет большую работу и выяснила многое из того, что затерялось в секретных архивах. В один из вечеров, когда более остальных Ликов чествовали Владычицу слез, Руфь присела на краешек узкой кровати, на которой Майя едва помещалась, и сказала: — Смотри. У меня для тебя два подарка. Первый — маленькая гроздь винограда из россыпи кровавых гранатов. Нет, я не сняла её с трупа, я сделала её для тебя. Только, пожалуйста, не спрашивай, откуда камни. Сегодня нам довольно одного рассказа про наказания. Второй подарок — история про супругов Машаль. Ты ведь слышала, был издательский дом Машаль. И большой особняк в поредевших мангровых рощах, где океан и река никогда не отражали луну и звезды, и были черны, как реки на твоих детских рисунках. Супруги Машаль несли людям Слово о том, что Всеотец Аримират давно мертв, и наш Садааль рвут на куски не святые, но алчные люди. Ты знаешь, чем кончаются такие истории. Конечно, и эта кончилась быстро, и никому нельзя ее слушать, потому она такая короткая. Ведь от нее осталось так мало и одновременно много. Руфь взяла её за руку: — Это твоя история, Майя. За пять лет до своей смерти Максум притворялся спящим, слушая, как Руфь причиняет Майе боль, но вместе с тем снимает с нее тяжелый груз неизвестности. Все они — брошенные, никому не нужные дети. Наглая ложь, будто ни один не мечтал о родителях, что образумятся или воскреснут и придут их забрать в красивый дом на берегу черного океана в поредевших мангровых рощах. За год до того, как Фазилю отрежут ноги, идет сильный дождь. Максуму надоело шутить, будто Майю и Руфь связывает что-то побольше дружбы. Шутка стала плоха, когда он увидел в ней правду. Он играет в карты с Кахиром, пока не вернулся Джабар, и тайком потягивает чай с густым травяным ликером. Последнее время Джабар пропадает все чаще. Максум согласен с Руфь — что-то готовится. Фазиль читает сводку новостей: что-то про возможное закрытие границ — каждый месяц грозятся; что-то про спад преступности — это наша работа, ребят; пожар в Старом городе — поди разгорись по такому дождю; театр — а почему бы нам не сходить? Стоит глубокая ночь. По стеклам текут водопады, и за неделю ливень наполнил иссохшие реки и заводские каналы. — Майя не вернулась? — Руфь входит с большой корзиной еды, промокшая до нитки. С нее ручьями стекает вода, еще немного и под ногами наберется целое озеро. — Знаете, ведь сегодня пятнадцать лет, как мы с вами знакомы. И не делайте вид, что я вас не предупреждала. Где мои подарки? Руфь единственная, кто любит праздники, и все собираются за столом ради нее. Она давно уже не ябеда и не трусиха. И хотя кроме Майи никто не видел её лица все эти годы, Максум уверен, что Руфь — красавица. Но ему ничего не светит, ведь шутка перестала быть шуткой. В ту ночь, за год до того, как всех их поставят в охрану амеша Брасида, Джабар свяжется с ними, чтобы уставшим голосом сообщить, что Майя не придет на их праздник. Пожар, про который читал Фазиль. Гнев людей, экстремизм, обычная ссора — так ли сейчас важно? Руфь срывается в военный госпиталь, забыв про сапоги и плащ. Кахир медленно начнет собирать вещи. — Теперь не надо спешить, — глухо басит он. — Умрет — все равно не успеем. Выживет — нет разницы, сейчас или завтра увидимся. Максум в смятении смотрит в стену: — Как такое могло случиться? Руфь любила красивые вещи, тонкую ручную работу. В лавке, где продавали расписные стеклянные лампы, а в подвале хранился арраш, случился пожар. Когда хозяин увидел среди прилавков Призрака, ненависть и страх взяли верх над рассудком. Он плеснул в Майю маслом, а под ноги бросил зажженную лампу. Медикург говорит: сильные ожоги груди и шеи, повреждение связок, потребуются импланты и усилители голоса. Джабар нервно смеется и отвечает, что теперь-то уж знает, кто его заменит на посту командира, чтобы орать на вас, бестолочей. Джабар всегда пытается шутить, когда переживает. Максум обещает поймать подонка-лавочника, и все они скоро уходят. Остается только Руфь. Когда-то они говорили о смерти, о том, что однажды они начнут умирать, и кто-то будет первым. Они готовились и смеялись, но Руфь не рассчитывала, что смерть так скоро напомнит о себе. Столько выстрелов над головой и просвистевших у горла взмахов лезвий. Не может же быть, что настал час. — Только попробуй сдохнуть, слышишь? — Руфь кладет голову к ней на подушку. Сегодня Майя не похожа на себя. Она спит, из нее торчат трубки, не ворочается и не ворчит про остывший чай. В кровь закусив сжатый до боли кулак, Руфь тихо плачет. Но все будет хорошо, — подбодрила бы ее Майя, обязательно бы ткнула локтем в бок и подмигнула, приспустив маску. — Я всех вас еще переживу. И верно. Майя и Фазиль выживут. Первой погибнет Руфь. За месяц до того, как исчезнуть без объяснений, Джабар представил им амеша Брасида. Большой человек, чьи решения и взгляды вызывают в народе волнения. Молодой судья, отправивший на смерть сотни экстремистов, а теперь десятки готовят на него покушение. Чтобы он жил, её семья отдаст свои жизни. Руфь — первая. От нее ничего не осталось. Тело пытались собрать, но предать погребальному пламени было нечего. «В конце концов, — говорил исповедник, — ведь огонь и забрал её». На её поминальной доске Майя нарисовала птицу и оставила белый камень. Вторым взрыв накрыл Максума, превратив его в кусок обгоревшей плоти. Ему Майя оставила уголь, которым рисовала воду, ведь Максум так похож на быстрые и извилистые реки Бахрама. Кахира отбросило в витрину ювелирной лавки, и он еще долго умирал, пронзенный зубами стекла. Как всегда, не проронив ни слова, ни звука. Его запомнят как Призрака — только его маска осталась цела. Надевая маску Джабара, убирая в рукав его меч, последней молитвой Майя обращается к Нему. Не это ли подношение, достойное безымянного покровителя Призраков — три жизни, черный и белый камень, маска. Я прошу тебя, Неназываемый, спрячь беглеца-Джабара от гнева Садааля. Скрой ото всех его грех.